Дневник чайного мастера

— Господин Таро, смею вас уверить, что провожу чайную церемонию так, как до меня ее проводили десять поколений чайных мастеров, проживавших в этом доме. С тех пор ни одна деталь не претерпела изменения.

— Ни одна деталь? — спросил Таро. — Неужели мастера чайной церемонии и раньше принимали женщин в свои ученики?

С этими словами он кивнул в мою сторону, и я почувствовала, как к лицу прилила кровь, — такое случалось всякий раз, когда я становилась объектом внимания гостей.

— Отцы всегда передавали свое умение детям. Моя дочь станет искусным чайным мастером, достойным отцовской гордости, — произнес отец. — Нориа, подай, пожалуйста, сладости к первому чаю.

Первая чашечка настоявшегося чая — первый чай — считается самой важной частью церемонии, и во время нее любая неподходящая беседа воспринимается как оскорбление по отношению не только к чайному мастеру, но и к другим гостям. Таро молчал, когда я подала печенье на подносе из морской травы, приготовленное поутру из меда и амаранта.

Отец невозмутимо разлил гостям чай и предложил сначала майору Болину. Он долго вдыхал аромат, затем пригубил и, чтобы полностью ощутить его вкус, закрыл глаза. Командор Таро поднес чашку ко рту, выпил большой глоток и поднял глаза: на его лице появилась многозначительная улыбка.

— Болин прав. Ваше умение поражает, мастер Кайтио. Даже столичные мастера чайной церемонии, которым армия Нового Киана поставляет природную воду из-за города, не умеют готовить столь чистый по вкусу напиток. Если бы я не знал подробностей, то предположил бы, что этот чай приготовлен на ключевой воде, а не на очищенной соленой.

Мне показалось, что воздух в комнате не дрогнул, когда отец опустил поднос, и что у меня под сердцем шелохнулось что-то холодное и тяжелое. Я подумала о стремительной воде, скрытой в глубинах сопки.

Я не знаю, кто он или какова истинная цель его визита, но мне показалось, что там, где недавно прошел этот человек, где стерлись камни тропинки и шелохнулись травинки настолько незаметно, что это почувствовал только воздух, — там худая темная фигура незнакомца приноровила свои шаги к его шагам и пришла за ним прямо к крыльцу чайного домика. Она была терпеливой и неутомимой, и мне вовсе не хотелось отодвигать дверь, чтобы увидеть, как она ждет под деревьями или около каменной чаши у входа. Не знаю, почувствовал ли отец то же самое — его мысли прочитать было невозможно.

Майор Болин отпил еще немного и произнес:

— Искренне рад, что ваш чай, мастер Кайтио, произвел впечатление на командора Таро. Его перевели сюда надзирать за местной администрацией, и мы теперь работаем в соседних кабинетах.

Таро вытер рот.

— Я особенно озабочен искоренением местной аквапреступности, — заявил он. — Вы, пожалуй, осведомлены о том, что в последнее время криминалитет в Скандинавской унии вышел за все разумные рамки. — В комнате повисла тяжелая пауза. — Уверен, мы еще встретимся.

— Приятно слышать, — ответил отец, поклонившись. Я последовала его примеру.

— Командор — весьма уважаемая фигура в городе, — сказал Болин. — Я бы так сказал: всякий, кому он начинает благоволить, оказывается на особом счету, правда, не стал бы утверждать, что Новый Киан — место в равной степени желанное для всех. — Тут он усмехнулся, мы с отцом послушно улыбнулись.

Отец налил им обоим по новой чашечке чаю. Я предложила сладости, и они взяли каждый по одной. Таро обратился к отцу:

— Мастер Кайтио, я не могу не восхититься вашим садом. Нужно ли говорить, что так далеко от орошаемых земель крайне необычно видеть всю эту зелень. Любопытно знать, как еженедельной нормы хватает на вашу семью, да еще и на растения?

— Разумеется, норма воды, которая полагается чайному мастеру в связи с его, так сказать, профессиональной занятостью, несколько увеличена, — заметил Болин.

— Естественно, — сказал Таро, — тем не менее не могу не отметить, что забота о саде требует жертв. Пожалуйста, расскажите, в чем ваш секрет, мастер Кайтио.

Тут Болин опередил отца и, глядя на Таро, твердо произнес:

— Мне кажется, мы потратили уже слишком много времени на пустяковую беседу, вместо того, чтобы наслаждаться чаем в полной тишине и забыть на секунду-другую горести дольнего мира!

Посмотрев на него, Таро обернулся к моему отцу:

— Возможно, вы правы, майор Болин. Пожалуй, приберегу свои вопросы для другого раза и позволю себе надеяться, что он случится весьма скоро. — Сказал и умолк.

Далее прозвучало несколько малозначительных фраз, не касающихся ни воды, ни вкуса чая, ни красоты сада. Большую часть в чайном домике царила тишина, медленно окутывавшая нас, словно дым от невидимых костров.

Кончилось печенье.

Опустел большой чайник, а затем и котелок.

Церемония окончена, когда закончилась вода.

Гости поклонились и надели сетки на головы. Я вывела их наружу из той же низкой двери, через которую мы вошли в домик. На улице уже появилась едва уловимая сеть летнего вечера, соединив день с ночью. Тускло поблескивали огневки в фонарях под крышей. Майор Болин и командор Таро шли за мной к воротам. Водитель солнцекара оторвался от игры в маджонг, глотнул воды из фляги, потянулся и запустил двигатель. Гости поднялись в солнцекар, попрощались и уехали.

Я вернулась к чайному домику. Стоял поздний вечер. Небо вокруг солнечного диска было цвета колокольчиков, растущих на заднем дворе. Воздух был недвижим, и трава на лужайке выпрямилась, чтобы впитать ночную прохладу.

Однако нужно было вытереть насухо котелки и прочую утварь, отнести все в особый шкафчик в задней комнате чайного домика. Я помогла отцу прибраться. Руки гудели, когда я принялась вытряхивать из фонарей поблескивающих огненных мух, которые тут же спрятались в кустарнике. Из домика все еще в церемониальной одежде и с москитной сеткой в руках вышел отец: тени пали на его лицо.

— Ты уже многое умеешь, думаю, вполне готова стать мастером чайной церемонии еще в этот праздник лунного года, — сказал он и молча пошел домой, а во мне навсегда поселилось беспокойство.

Я отнесла пустые фонари обратно в домик, завернула каждый по отдельности в ткань и аккуратно уложила их в деревянный сундук. Из последнего вытряхнула несколько огневок в свой ночной светильник.

Потом я долго ходила вокруг чайного домика, кружила по траве и между деревьями, ощущая, как ночная роса охлаждает искусанные ноги. Нигде не было видно худой темной фигуры — ни под соснами, ни на дорожке, ни на крыльце, но я не знаю, может, причина была в том, что я просто не туда смотрела.

Глава 4

Я лежу в постели, слушая, как лениво бьются огневки о стекло фонаря. Собственно, он не нужен, ведь солнце и вечером продолжает висеть над горизонтом тяжелым желто-оранжевым шаром, и его свет просачивается в комнату сквозь сетку от насекомых. Небо кажется бездонным. Из другого конца дома слышатся приглушенные голоса родителей, но смысла разобрать не получается. Прошло несколько дней после визита майора Болина и командора Таро, и теперь вечерами они часто что-то обсуждают, а потом мама долго не ложится спать. Она старается тихонько ходить из комнаты в кухню, но я слышу ее движения, вижу свет сквозь щелку под дверью.

У меня в руках одна из сохранившихся в доме старых книг. Это история о путешествии длиной в одну зиму. Я знаю ее наизусть, но сейчас слова утекают со страниц прочь, не давая мысли зацепиться за них: меня волнует не история, а мир, в котором она была написана.

Какими были зимы в архемире? Как бы это представить?

Я знала, что такое темнота: каждую осень, когда заканчивался лунный год, день и ночь встречались, чтобы поменяться местами, и начиналась зима. Все полгода, пока она длилась, было сумрачно, в домах круглые сутки горели большие фонари, а когда становилось совсем темно, то зажигали еще и светильники от солнечных батарей. Если взобраться на сопку, то на фоне темного неба можно было наблюдать свет далеких городов: далекий, но четкий отблеск на востоке — там, где находились орошаемые земли и море, а на юге почти невидимая искорка Куусамо. В это время года земля теряла остатки своей скромной зелени, и наш сад стоял голым и немым, ожидая возвращения солнца.

Правда, представить себе холод оказалось непомерно сложным. В темное время года я привычно закутывалась как можно теплее, ходила за торфом для камина с осушенных болот — все это я делала, когда солнце утрачивало последнюю силу после праздника середины зимы, но и тогда температура на улице редко опускалась ниже десяти градусов, а в теплые дни можно было, как и летом, разгуливать в сандалиях.

В шесть лет я прочитала старую книгу, где рассказывалось о снеге и льде. Помню, как решила расспросить маму о них. И тогда мама достала один из толстых, выглядевших такими серьезными томов с полки, куда я еще не дотягивалась, и показала фотографии: белые сопки с круглыми боками и сверкающими острыми краями среди незнакомых пейзажей. А еще она сказала, что это вода, перешедшая в другое состояние при низкой температуре в условиях, которые в нашем мире возможны лишь искусственно, но которые когда-то были естественной частью времен года и жизни людей.

— Что же такое произошло? — спросила я. — Почему снега и льда больше нет?

— Мир изменился, — ответила она. — Многие думают, что он изменился сам по себе, стал таким, каким он был до появления людей, но немало информации пропало в эпоху Сумрачного века. Кстати, есть такие, кто верят, что это люди изменили мир, сами того не желая или же осознанно.

— А ты, во что ты веришь?

После долгого молчания она произнесла:

— Я верю в то, что без людей мир не был бы таким, какой он сейчас.

Потом я долго грезила о тусклом мерцании снега, о белом свете, как если бы тысячи огневок обронили свои крылья на землю, покрыв ее сплошным ковром. Темнота становилась прозрачнее и легче, когда я видела ее сквозь серебряные отблески, я начинала тосковать по архемиру, которого никогда не знала. Я представляла облака над снежными равнинами, и порой мне казалось, что мне лучше было бы там, а не здесь.

Однажды я провела эксперимент: наполнила ведро водой, вывалила в него весь лед, который нашла в морозильнике, и отнесла тайком к себе в комнату. За закрытой дверью сунула руки в ледяное крошево, закрыла глаза и вообразила себе дыхание зимы архемира, о котором читала так много. Я взывала к белому тончайшему полотну, чтобы оно пало на дорожки, чтобы оно покрыло дом, хранящий в своих стенах и камнях фундамента память о холоде прошлого. Я представляла метель, заволакивающую сопки, превращающую каменистую землю вокруг в мягкий проваливающийся сон. Я просила, чтобы хрустальный лед окружил наш сад, чтобы он заточил в себя зелень травы и заковал воду в бочках и трубах. Я представляла звук, какой издает ледяная глазурь на ветвях деревьев или на развешанных повсюду бутылках, когда они стукаются друг о друга от порывов ветра.

Я думала о воде, о ее вечной изменчивости, думала о замершем мгновении, о движении, застывшем в кристалле льда. Недвижимость, тишина. Конец или начало.

Тупая боль проникла до самых костей, и я открыла глаза. День размашисто пылал за окном, понемногу превращая землю в прах. Покрасневшая от ледяной воды кожа ничего не чувствовала, ломило пальцы, но я так и не стала ближе к зимам архемира, не сумела представить себе всепоглощающий холод, а ведь такой был же когда-то, может, и до сих пор где-то есть. Мама рассказывала, что посреди Северного океана, где день длится полгода, а ночь властвует над второй половиной, где шли самые кровопролитные битвы нефтяных войн, там, возможно, еще могли сохраниться крохотные островки льда. Они переносятся молчаливыми и неживыми волнами и хранят в себе воспоминания об архемире, медленно погружаясь в объятия воды. Это были остатки гигантского ледяного панциря, некогда лежавшего на северных возвышенностях земли, подобно огромному, неподвижному животному — хранителю материков.

А потом я выросла и начала доставать до книжек на высокой маминой полке. Мне хотелось прочитать все, что могло бы хоть как-то помочь представить себе исчезнувшие зимы. Дни и недели уходили на изучение незнакомых карт, фотографий и странных календарей, измерявших ход времени по Солнцу, а не по Луне. Они рассказывали о температуре, о временах года и о погоде, об утонувших землях и наступавшем на материк море — везде говорилось о воде, хотя книги не всегда были едины во мнении. Как-то я поинтересовалась у мамы (она называла себя научным работником), что все это означает. Ведь если научные работники думают по-разному, спросила я, то получается, что никто в точности ничего не знает? Она задумалась и ответила, что, во-первых, можно мыслить по-разному, а, во-вторых, иногда сложно сказать, какое мнение самое убедительное.

Понемногу становилось понятно, что в маминых книгах со всеми их схемами, чужими словами и подробными комментариями не было всего нужного. А мне хотелось знать, каково это — ощущать снег на ладони до того, когда он растает, или как выглядит лед в зимний день, когда слепит низкое солнце, рисуя четкие тени, но это приходилось искать в других томах. Высокая полка со всем ее содержимым разочаровала, обещая многое, она не раскрывала самого главного. Да и что за радость, знать в подробностях структуру кристалла льда, если нет никакой возможности ощутить его холод или увидеть, как он сверкает?

Сейчас разговор родителей слышался отчетливо. Мама говорила так, когда взывают к разуму, отец отвечал коротко. Я поднялась, чтобы закрыть дверь: под ногами заскрипели половицы, из окна прохладный воздух донес сосновый аромат. Огромный овод бился о сетку окна.

Из другого конца дома послышался сигнал о пришедшем сообщении. Я поднялась и пошла в прихожую, где на стене мигал красный огонек транслятора и надпись на экране: «Кому: Нориа». Сняла прибор с подставки и положила пальцы на экран для входа в систему. Появилась фамилия Саньи — Валама. Вообще, это было несколько неожиданно, ведь Санья редко пользовалась транслятором. У их семьи был один общий аккаунт, и устройство они купили подержанным, так что оно чаще было сломано, чем в порядке, несмотря на все усилия Саньи или благодаря им. Выбрала «прочитать» и подождала, пока не высветится сообщение, написанное прыгающими буквами (как обычно!). Она написала: «Приходи завтра и возьми с собой все свои TDK! ЭВРИКА!»

«Эврика»… Это было одним из ее самых главных слов. Обычно оно означало, что какую-нибудь найденную на свалке вещь она пускала в дело. Подозреваю, что это не всегда могло совпадать с тем, для чего эта вещь предназначалась, но, признаться, мне всякий раз было любопытно: что же такое Санья выдумает. Написала ей, что увидимся завтра утром.

Я стояла совсем рядом с приоткрытой дверью на кухню. В воздухе пахло рагу из морской капусты, и я уже повернулась, чтобы пойти в комнату, как услышала слова мамы:

— …почему бы тебе не рассказать ей обо всем, пока не слишком поздно?

Отец пробурчал что-то невнятное.

— Он мог бы позаботиться, чтобы нас оставили в покое, — продолжила она, — ведь если армия узнает… — Тут она понизила голос, и конца ее фразы я так и не расслышала.

Отец молча начал ходить по кухне взад и вперед, а когда он ответил, его голос прозвучал решительно:

— Я доверяю Болину ровно настолько, насколько можно доверять военному.

Это не было неожиданностью. Отец не сомневался, что большая часть армейских офицеров тащили все, что плохо лежит, и, на мой взгляд, в этом он не слишком ошибался, но ответ мамы удивил меня:

— Когда-то ты доверял ему куда больше.

Помолчав, он сказал:

— Давно это было.

Я не успела понять, что это значит, как мама что-то тихо произнесла, и я услышала свое имя.

— Но ведь я думаю о ней, — сказал отец. — Ты хочешь, чтобы она стала одним из чайных мастеров города? Они все — продавшиеся за грош армейские содержанки. А еще многие считают, что женщина не может быть мастером. Ее место — тут.

— Она могла бы получить другую профессию, — сказала мама.

А что же я, может, спросите у меня, чего я хочу?

— Неужели ты предлагаешь мне теперь нарушить семейную традицию? — возмущенно сказал отец.

Я не разобрала, что именно ответила мама, но ее голос стал тверже.

— Ведь речь идет не о дочери и даже не о сокровенном источнике, я говорю о твоем исследовании: тебе нужно добиться финансирования, — продолжил отец.

Мне стало интересно, я подошла поближе к двери. Мама была спокойна:

— Я не на их стороне, но хочу, чтобы они поверили, что это так. Ведь после катастрофы никто толком не занимался изучением водных ресурсов Утраченных земель. И если проект будет успешным… — Она понизила голос. Ее слова вновь размылись, мне удалось разобрать лишь конец последней фразы: —…это менее ценным, чем твои стародавние убеждения и бессмысленные традиции.

Тут я испугалась, что родители услышат мое громкое дыхание.

— Возможно, тебе все это кажется бессмыслицей, конечно, ты же не мастер чайной церемонии, — отчеканил отец. — Есть непостижимые и недостижимые вещи — такие, как вода, а она, ты хорошо это знаешь, не принадлежит никому. И даже военные не имеют на нее никакого права. Так что мы просто обязаны сохранить тайну.

Тишина протянулась сквозь сгустившийся мрак, легла между ними и мной, стоявшей по другую сторону двери. И когда мама заговорила вновь, ее голос звучал все также кристально чисто:

— Если вода никому не принадлежит, какое ты имеешь право делать сокровенный источник своей собственностью? Ведь многие семьи строят нелегальные водопроводы, только чтобы выжить. Чем же ты отличаешься от офицеров Нового Киана, если поступаешь так же, как они?

Он не ответил. Я услышала мамины шаги и бросилась обратно к транслятору. Она вышла из кухни, увидела меня и остановилась.

— Я просто хотела прочитать сообщение и новости, — сказала я и, не оборачиваясь, ушла в комнату. Солнце по-прежнему висело на дымчатом небе в окружении лохмотьев света. Только я забралась в постель, как в коридоре скрипнули половицы и в дверь постучали. На пороге, вопросительно глядя на меня, стояла мама: я кивнула, и она вошла.

— Нориа, тебе не стоит притворяться, будто ты ничего не слышала, — сказала она, вздохнув устало. — Наверное, нам давно стоило поговорить с тобой об этом. Знаешь, о чем мы говорили, ведь так? — Она вытащила табурет из-под стола и села.

— Вы говорили о сокровенном источнике, — ответила я.

Мама кивнула:

— Времена становятся все тяжелее, но что бы ни случилось, каких бы решений мы с отцом ни принимали, ты должна запомнить раз и навсегда: все делается тебе во благо.

Я не смотрела на нее, делая вид, что ищу в книге место, на котором остановилась. Страницы казались ужасно тяжелыми, они не хотели переворачиваться у меня в руках.

— А что, если нам перебраться в город? Как тебе, скажем, Новый Петербург, или Мос-Куа, или Синджинь?

Я подумала о двух городах, где мне приходилось бывать, — Куолоярви на востоке и Куусамо на юге. Какое это было удовольствие ходить по запруженным людьми улицам посреди огромных зданий с крышами из солнечных панелей, где верхние этажи были полностью переустроены под гигантские фонари с прозрачными стенами и теплицами внутри. Я пребывала в полном очаровании от множества ларьков на узких улочках, в них продавались всякая чудная еда и напитки — их терпкий и порой неприятный запах можно было уловить за много кварталов. С мамой мы зашли в датский квартал Куусамо и купили домой в качестве гостинцев кучу разноцветных пакетиков со сладостями. А еще отец повел нас в дорогой ресторан — я как раз окончила школу, — где подавали природную воду из разных уголков мира.

Конечно, такое хотелось увидеть заново, но потом мне вспомнились все эти высокие стены, пункты контроля, отделявшие улицы, всегдашних военных и комендантский час. Вспомнились и усталость, охватившая меня уже через два дня, и желание вырваться из толпы, и тоска по просторам, тишине и одиночеству. Конечно, побывать в городе было бы здорово, но жить там — никогда!

— Не знаю, — ответила я.

Мама пристально посмотрела на меня:

— А что, если ты не будешь чайным мастером? Пошла бы учить языки или математику или стала бы моим ассистентом.

Признаться, вопрос меня несколько озадачил, и я ответила:

— Чайная церемония мне знакома до мелочей, я училась этому всю свою жизнь. А чем еще я могу заниматься?

Мама долго молчала, но было видно, что она взволнованна — она хуже отца умела скрывать свои чувства. Наконец я нарушила тишину:

— Знаешь, в деревне есть один дом, помеченный знаком аквапреступления.

— А, синий круг? И что с того? — Она вздрогнула, как вздрагивают от страха.

— Что стало с жителями? — спросила я.

Мама посмотрела на меня, словно подыскивая слова:

— Никто не знает.