…и атом нам на лекциях забытыхпоказывали: вкруг его ядравращались электроны на орбитахиз проволочек. Ночь была щедрана звезды дикие, на синие чернила,табачный дым и соль девичьих слёз.Что минует, то станет мило?Нет, то – поэзия, а я всерьёз.Вот вымокший балкон. Вот клен багроволистый.Юдоль беспамятства и тьмы.Но занавес небес – глухой и волокнистыйасбест – вдруг рвется там, где мызабыв от счастья самые простыеслова и времени берцовый хруст,застыли на краю пылающей пустыни,не размыкая грешных уст.«одно белковое тело пришло к другому…»
одно белковое тело пришло к другомуна первом спортивное на втором зеленый халатпервое тело честную песенку спелоа второе вдруг подхватило но невпопадвторое тело кололо первое полой иголкойзабирало кровь на анализ желчь и мочупотом любовалось его алой футболкоймахнемся не глядя? а то (смеясь) залечуты, попросило первое тело, выписал мне быпсихотропного чтобы шуршать веселейи, заглядываясь на ассирийское небовидеть сирые очертания молью траченных кораблейа то у меня депрессия и над головою я различаютолько сгустившийся водяной пар,сернокислые капли да хлопья спитого чаяглупости повествует второе ты еще не так старчтобы терять дарёную связь с потусторонниммиром (хотя его, несомненно, и нет)и вообще, хрипит, когда мы родных хоронимим на смену приходит не ветер, а черный свет«Я видал в присмиревшей Грузии, как кепкой-аэродромом…»
Я видал в присмиревшей Грузии, как кепкой-аэродромомщеголял кинто,я гулял с мокрощелкой по улице Бродского под советскимдождем, сухим,как ночное кьянти в оплетенной соломой бутыли. Сказано:если ктобудет тайно крещен домработницей и получит имяОсоавиахим,то судьба ему в просмоленной корзинке плытьпо Москва-реке,на фокстротной волне крепдешиновой покачиваясь, покане покажется берег Америки, не пролетят на воздушныхшарах комарики,пока не застрянет кораблик беспарусный в заросляхтростника,мыслящего папируса, в который стреляет из лука, не целясь,загулявший Озирис, празднуя воскрешение, но нагоняястрахна обитателей влажных прибрежных мест, где ливийскаяfelisучит своих котят охотиться на мальков гимнарха и серыхболотных птах.«бродят вокруг Байкала с цветными ленточками буряты…»
бродят вокруг Байкала с цветными ленточками бурятысеребряные браслеты носят пьют водку о Будде не говоряя любуюсь светлой водой я озяб и думаю зря тыупрекаешь меня в скудости словарявсякий, кто был любим знает как труден выбормежду черным белым и алым со временем всё теберасскажу ибо слова подобны глубоководным рыбамвытащенным на поверхность с железным крючком в губезря полагаю бунтуют те кто еще не вырвался на свободузнали б они как другие пьют йод и без улыбки отходят отберега пробуя на разрыв ледяную озерную водухороша говорят солоновата но и это пройдет«Тише вод, ниже трав колыбельная, сквознячок с голубых высот…»
Тише вод, ниже трав колыбельная, сквознячок с голубых высот,бедный голос, поющий «ель моя, ель» с бороздок пластинкиподантикварной иглой из окиси алюминия. Не смотрина тычинки в приемном лотосе и родной мимозе: внутричудо-яблочка – горе-семечко, и от станции до сельпозаспешит золотое времечко по наклонной плоскости, понезабвенной дорожке узенькой, мимо клуба и овощнойбазы, чтобы подземной музыкой, ахнув, вдруг очнуться в иной,незнакомой области. Кто мы, те, что ушли, не простившись?По комтелефон звонит в пыльной комнате, надрывается телефон?«Когда бы, предположим, я умел…»
Когда бы, предположим, я умелварить стекло, то обожженный мелс древесным пеплом и дробленым кварцемв котел черночугунный поместил,и пережил любовь, и стал бы старцем,и многое бы господу простил.Когда б умел я, скажем, растиратьяд скорпиона с корнем мандрагоры,с драконьей чешуей, добавив пятьчастей крысиной печени, и сорокчастей полыни – молча без тебяя жил бы, о грядущем не скорбя.Сколь многие, как знает госкомстат,потомство незлопамятно растят,владея смыслом сна, но ни ремесел,ни колдовства не ведая. Онои славно. Пляска осеней и вёсен —цветное, безвоздушное вино —то буйствует, то близится к развязке,покуда ночь рассказывает сказкидвум кукушатам в заячьей нореоб Африке, где всякий ястреб – чудо,о том, что время – гусеница Будды,и тьме, своей покойнице-сестре.Посвящение мальчику Теодору
1.
один как перст неявно мне осталосьптиц тешить корки хлебные крошаопять на пятки наступает старостьно верую обучится душалиловая звенеть и удивлятьсяв пивном das Leben винной ли la vieбез працы не бывает кололацыи уголек не тлеет без любви2.
светают облачные аркидождем умытый дышит паркпочтовым клеем пахнут маркии беззащитный аардварккак бы гроза в начале маямогуч и тверд но не жестокспешит по полю, воздымаятапировидный хоботоки обращаясь взором к высямнебесным чествует творцакак голос крови независимкак тайна женского лицаа я простейший папараццилюблю и свет и перегнойчтоб воссиявши затерятьсяв земле эстонии роднойах отойти б от этой темыне размыкать бы устных губно я мыслитель как и все мыа значит тоже трубкозуб3.
Ты помнишь светлый сад для живности,где на свободе слон бродили стаи разной чудной дивности,и муравьед, и крокодил,где тигра пленного не гробилирешетками, и свет зариструился лишь на автомобилис детьми невинными внутри?Да, тесно спать в проулке, раненомраспадом, но бывает миг,когда не просто марсианином,начитанным журнальных книг,а императором над хаосомбыстроживущих рыб и небты пробуждаешься, и страусомхватаешь вечной жизни хлебиз рук заезжего хозяина.Пускай он только сонный газ,из дерева не вырезаемый,парящий, словно твой пегас —с его поддержкой смертный силитсяпоймать свой голос, как ежа,ржаную оторопь кириллицыв сердечной сумочке держа.Любовь моя, нет, в сентябременя не трогай – скуден мой итог,ведь всякий свет есть слепок времени.Пространства крепкого глоток.4.
Вот и осень наступилаувядают все цветыи безмолвствуют унылопридорожные кустылишь цепная псина лаетпосреди пожухших травлишь рябины кисть пылаеткак бы смертью смерть задравпусть весною мир воскреснет.а отдельный человекесли сердце страшно треснетне срастись ему вовекно зато от скорби страстнойсократясь от страха самстанешь тенью неподвластнойобнаженным небесамкто понятием проникся,знает осень есть покойперекур журчанье стиксакарамелька за щекой5.
Вот рифмы хаос – страусЧернил – уныл – винилИх добрый доктор ХаусНавряд ли б оценилОн гений медициныХотя чуть-чуть маньякОн знает все вакциныОзон и аммиакОн славен трудной дружбойС красоткой-медсестройНо он искусству чуждыйЛечебный наш геройЕму поэзья пофигКак кислый русский квасYet nobody’s perfectЗато он лечит насВот так и Бог могучийСвой дивный спрятал ликЗа темно-серой тучейБесплотен и великИ в каждом хвором чреслеОн побеждает тьмуВ веселье детском еслиДоверишься ему6.
вот вечер пятницы студенты нетрезвына мертвых улицах красавицы-москвычитают вслух рождественского илипортвейном из увесистой бутылипо очереди тешатся подругигриво обнимают но из рукпортфельчиков своих не выпускаюткогда невинных барышень ласкаютв сиих влагалищах клееночных лежатконспекты ценные преступный самиздата у запасливых прекрасной водкис закуской сладкой лука и селедкизачеты и экзамены сданывсе чудно лишь бы не было войныс какими-нибудь подлыми китайцамиа может не дай бог американцамино ведают: и день и ночь в кремлезаботятся о мире на земле«Нищий плачет на коленях, а живой, как птица Злость…»
Нищий плачет на коленях, а живой, как птица Злость,молча к плугу ладит лемех, нержавеющую ось.Да и что такое время? Дрожжевой его замессолидарен только с теми, кто и весел, и воскрес,для кого вполоборота двадцать скорбного числапочвы черная работа червью влажной пророслаПочивает царь в постели, ёж на парковой скамье.Снится пресным Церетели, а безносым Корбюзье.Подожди, мой друг поющий, погоди, мой добрый дождь —в белокаменные кущи без меня ты не войдешь,там прогорклый ветер дует, там вахтеры – смерть и труд —под гармонь немолодую гимны спасские поютПой, привратник, пей, нечастый гость гранита и смолызатвердевшей, ежечасный раб. Остры твои углы,руки коротки, глазницы могут в тайне от женывсякой девице присниться, светлым ужасом полны.Ах, дурила, снова пьян ты. Динь да дон, звенят куранты,дон да динь, не спи, не спи в замерзающей степи«Всякий миг гражданин безымянный…»
Всякий миг гражданин безымянный(как и все мы) в последний полетотправляется, грустный и пьяныйне от водки паленой, а отблагодатного эндоморфина,порожденного верою вмусульманские светлые вина иплексигласовых гурий (увы!),или в дантовский ад восхитительный,или (в той же трилогии) рай,далеко не такой убедительный,или в край (позабыл? повторяй!)безразличного, сонного лотоса(нет, кувшинки) – прощай, говоритон вещам своим, нечего попустутосковать. Огорчен и небрит,прощевай, говорит, зубочистка итрубка, спички и фунт табаку.Ждет меня богоматерь пречистая,больше с вами болтать не могу.Но порой заглянувшего в тайнуюпустоту возвращают назад.Не скажу – кто, нечто бескрайнее,или некто. Октябрь. Звездопад.Тварь дрожащая прячется в норах,человеческий сын – под кустом.Водородный взрывается порох,дети плачут, но я не о том,я о выжившем, я об урокахвозвращения. Спасшийся спит,переправив спокойное оков область холода, медленных плитледяных – и его не заставишьни осотом в овраге цвестини на свалку компьютерных клавишдве бумажные розы нести…«Что же настанет, когда все пройдет, праведник со лба…»
Что же настанет, когда все пройдет, праведник со лбавытрет пот, на свободувыходя? Будем есть плавленый лед, будем пить плачущую,но сырую воду,будем брать свой тяжелый хлеб, потому что он чёрен,как вьючный скотапокалипсиса, набранного по старой орфографии.Шутишь? Нет, все пройдет.Шутишь. Ладно, что-то останется, парой пожилых гнедых,запряженных зарею,вот, погляди, успокойся, на плод вдохновения передвижника.На второебудет котлетка имени Микояна в кёльнской воде с зеленымгорошком, на третье – пьянаявишня из рязанской деревни, где очнулся во взорваннойцеркви бесценный бард —подкулачник. Ты горда, да и я горд, как предсмертнаякрыса. Скоро март,иды мартовские, вернее. Тверд привезенный из Скифиилед. И зима тверда.Зеркало на крыльце хвалится темной силою. Никогда,твердишь? Да. Никогда.Я утешу тебя, но не проси меня, милая, трепетатьо свойствах этого неговорящего льда.«пряжа рогожа посох – и прах…»
пряжа рогожа посох – и прахвольно рассыпанный в снежных мирахпороховая дорожка к звездамнеутомимым рознымбыло да было светло и теплозеркало ртутное скалит стеклочто отражается в раме двойнойв раме сосновой в воде нефтяной?в зеркале свечка коптит парафиноваямолча зима наступает рябиноваяи гуттаперчевый мальчик московскийловит юродствуя мячик кремлевскийдействуй ристалище обреченного с крепкимпожалеть бы о терпком раз больше не о комя бы всё отдал любви равнодушной дуревесь закопанный в торф медный талантave, товарищ мой, moriturite saluta`ntты поправишь: sal`utant. Вздохну: зрениена закате светлее слуха, и не журчит рекапо которой плывут забытые ударениямертвого языка«Говорила бабка деду: «Я в Венецию поеду…»
Говорила бабка деду: «Я в Венецию поеду».«Брось, старуха, не мели – туда не ходят корабли».И впрямь – в невидимые воды, где камень выцветший продут,Не заплывают пароходы, и электрички не идут.Где, где лежит осколок синий гранита, ставшего песком?Кто в отслужившей парусине на дне покоится морском?Так влажная зима ночная, стеная, мечется в окне,уже без слез припоминая беду, завещанную мне.Твердеют льдинки на ресницах. Какой заботливый покой.Какое счастье – редко сниться живым, стоящим за тобой.«Запамятовал все, и мало впрок припас, испуганный заразой…»
Запамятовал все, и мало впрок припас, испуганный заразойчумной – шкалу и школу, да урок фазаньей речи востроглазойкак говорится – умереть, уснуть, услышать грозный голосчей-то…Застыла в столбике простуженная ртуть – должно быть,ноль по фаренгейту.Что, бестолочь, сбылось ли всё? Точь-в-точь. Дано ли,не дано – оно и ладно.Случайная свеча в рождественскую ночь горит – беззвучнои прохладно.Жизнь, полагал, есть свет, прощанье – ложь, и зеркалообъемно, а не плоско.Горит свеча, и с прокаженным схож наплыв еёискусственного воска —Так глупо. Так хмельно. Так голова болит. Звенит такой жеголос, ноя:Не задувай ее, старик-космополит, не обижай дитя ночное…«Люблю хозяйничать, знаю шурупы, отвертки и гвозди…»
Люблю хозяйничать, знаю шурупы, отвертки и гвозди,скороварки и губки. Леночка, друг золотой, налей,не спрашивай, почему обгорелые спички, как соловьиные кости,до утра белеют в пепельнице моей.Молодежь, дурачье, не ведает, точнее, почти не смеетосознать, что я не просто мертвую воду пью,что быт (без мягкого знака) прямое имеет,даже если и косвенное, отношение к бытию.Возьмешь, например, фунт окровавленного мясадомашнего животного, предположим, добродушной свиньи.Обработаешь газом, состроишь гуманистическую гримасу —жалко зверька! Жил, волновался, имел своипредставления о свободе и равноправии. Просвещеннымгостямнесешь, сдобрив французской горчицей и перцем —сероватым,безнадежным, как смерть неверующего. Смотришьв окно – а тамвоображаемые грядки розмарина и базилика,радиоактивный атомбеспредельной, но уходящей жизни. Подступает неяркийчас,когда отдаленный костер начнет освещатьпротивоположную сторонумоей небольшой планеты. Что делать? Что делать? Wasist das? Успокойтесь, друзья, всё схвачено, все воробьии вороны.«Грусть-тоска (пускай и идет к концу…»
Грусть-тоска (пускай и идет к концутретья серия) молодцу не к лицу.Дисциплина, сержант мой твердил. И снова,заглядевшись с похмелья на тающие снега,призадумаюсь, вспомнив, что жизнь долга,словно строчка Дельвига молодого,словно белый свет, словно черный хлеб,словно тот, кто немощен был и слепот щедрот Всевышнего. Значит, времясобираться в путь. Перед баулом пораразложить пожитки, летучей воды с утраотхлебнуть для храбрости вместе с теми,кто мою обступал колыбель, кто пелнад бездумной бездной, во сне храпел,почечуем ли, бронхиальной астмойисходя. Еще поживем, жена,дожидаясь, пока за стеной окнастает снег, единственный и прекрасный.«Где моря пасмурного клёцки…»
Где моря пасмурного клёцкиГрызут скелеты юных дев,Гуляет Коля ЗаболоцкийОчки чугунные надев.Гуляет, недоволен книжнымиПремудростями, трет високПальцами, а конечностями нижнимиОсторожно пробует набрякший песок.В глубине песка обитают рачки и морские блохи,У него дела неплохи,А в море курортном рыбьи ахи да осьминожьи вздохи,Предчувствие – вы почти угадали – ухи.Недоучившийся доктор Коля, источник ума, мирового горя,И восторга, видит живую самку в синем купальнике. Вот она,Потряхивая молочными железами, залезает в густое море,Ловит губами медузу, смеется, похотлива и холодна.Медуза щупальцами машет,Не жнет, не сеет, и не пашет.И самка тоже хороша —Смешна, как грешная душа.А что же Коля? Он в театре,Как все товарищи твои,Где сходит гибель к КлеопатреВ порядке яда и змеи.Была – царица, стала – просо.Великий Коля смотрит косо.Суха чернильница его.А небо синее над намиГремит ночными орденами,Не обещая ничего.«…а снег взмывает, тая, такой простой на вид…»
…а снег взмывает, тая, такой простой на вид.До самого Китая он, верно, долетит.Там музыка, и танцы, и акварельный сад.Там добрые китайцы на веточках сидят.Метель ли завывает, взрывается звезда —воркуют, не свивают надежного гнезда.Под снегом гнутся ветки, уходит жизнь, ворча.Фарфоровые предки, безмолвная свеча.Крестьянин душит волка. Дрофу чиновник ест.Должно быть, столько шелка в сугробах этих мест…«Я забыл о душе-сведенборге…»
Я забыл о душе-сведенборгеи костюмчик домашний наделв рассуждении влажной уборкии других обязательных дел.Ведь не зря меня мама учила,и не зря продолжает женауверять, что словесная силав наши дни не особо нужнани в быту, ни на празднике кротком.В ветках сакуры розовый дым.Молча пьем мы лимонную водку,молча ужин нелегкий едим.Даже господу строя гримасыв антраша, словно грузный Антей,человек изготовлен из мясаи довольно непрочных костей.Не алкай же возвышенной пищи,Позаботься-ка лучше о том,чтобы пыль не летала в жилище,не томился носок под столом.«Голубые чашки – щелкнешь, запоют…»
Голубые чашки – щелкнешь, запоют.Добрые букашки чай с вареньем пьют.Шесть глубоких плошек, самовар с трубой.Блюдечки в горошек бледно-голубой.Дачное, сосновое, влажный шум травы.Кто-то ест вишневое, кто-то – из айвы,из айвы с корицею, и с гвоздикой, да.Девы белолицые, дамы, господа,молодые нытики с кукишем в кармане.Кто-то о политике, кто-то о романепожилого гения. Вечер удался.В светлом настроении вся компания, всяжизнь, плетни да сплетни, да чуть-чуть покоя…Все одеты в летнее, светлое такое…«Кружится спутник в небе чистом…»
Кружится спутник в небе чистом,жужжит машина у стены,как бы естественная пристаньего осмысленной волны,а за машиною поклонникодной бесхитростной игры,не той, в которой ферзь и слоник,но той, где быстрые шары,спускаясь желобом покатым,стучат, круглы и велики,рассыпанные по квадратамвоображаемой доски,и, простодушному на радость,как только кликаешь на них,вдруг вспыхивают, растворяясьв снах, в переулках золотых,там, где, увы, обрюзгло сердце,где лень дышать, где все путем:Шекспир в могиле, а Проперцийв чистилище. Сухим листомлетит письмо в эфире тонком,сквозь космос, выдутый насквозь,поскольку каждый был ребенком,поскольку время пронеслосьтак быстро, что пожать плечами —все, что осталось. «Исчезай, —игрок лепечет без печали, —мой шар, пропащий мой, прощай,не обессудь».А вот и почта.Она пришла на радость нам.Проверим, хмыкнем – как нарочно —все, как и ожидалось, спам.Виагра, порно, лотереифальшивые. Но мы хитрее —Бог с ним, с компьютером. Заснем,сопя. Подумаешь, биномНевтона. Спели, отыграли.Твердеют звезды января,и зеркало в дубовой рамегорит, мерцая и царя.Ртуть, друг мой, ужаса не знает,у серебра пощады нет —лишь равнодушно отражаютслепящий свет.И получатель слов случайныхуже зевает перед сном,и режет хлеб, и ставит чайник,любуясь газовым огнем.Три стихотворения
I.
…и здесь, благословенная богами,цвела империя, где правил раб и льстец.Обогащались, важничали, лгали,не плакали – и вышли наконецв края руин, в загробный мир сверхтонкихвзаимодействий. Красный туф и тутстареет медленно в зеленой пленкелишайника. Крестьянский трудубог, тяжел. И, смерть одолевая,темна и хороша,плывет болотами чужая, но живая,больная, но душа.А толстобрюхий в глиняной оградехохочет, прост,и ласточек прикармливает радисъедобных гнезд.Как их нехитрый хор звенит, не отпуская!Очнемся и нальем,пока на волнолом бежит волна морскаяпроворным хрусталем.II.
Над военным мемориалом лучи гражданского солнца прямее,чем вьющаяся зеленая бронза памятников. В ряднизкорослые мертвые рядовые, оседлав тучногомирового змея,плывут по воздушному минному полю, ориентируясь на закат.Время темнеет от времени, словно осадок в пиалезеленого чая,Засиделись мы, заговорились, зацарствовались допоздна.Догорают, потрескивая, священные свитки, кое-как освещаяЧьи-то курчавые, неудобопроизносимые имена.И сыплются наземь, как семена, прилагательные:тленный, пленный,Черноглазый, смуглый, березовый, шелковый. Нет так нет.Левитируй, безумный волк, архитектор бумажной вселенной.Может статься, что и поймешь, матерея на старости лет.III.
Пао смакует салат из папайи с соусом из подгнившей кильки. «Вамне понравится, – улыбается, – слишком солоно и пахучена европейский вкус». «Восток, – отвечаю вдумчиво, – тут и к еде, и к правамчеловека своё отношение». Темно-тяжелые тучипредвещают сезон дождей. Макака, корыстный другбезногого музыканта, скалит неровные зубы. На стреженьиз-за острова выплывает утлая джонка. Банановый,малярийный юг.Пао нечасто поёт, но улыбается еще реже.Отхлебнув паленой китайской водки, Пао морщится.«В каждом атоме,несомненно, таится будда. Дело хорошее. Но, признаться,моему брату, которого красные забили лопатами,было так же больно, как любому русскому или канадцу».Прихватывает сердце, в ужасе кажется «вот и все»,провожают неласково (а по одежке встречали).Помнишь, как Пао лакомился семенами лотоса?Вроде арахиса, только с горечью. Вроде прошлого,но без печали.«День начинается, ал и лилов…»
День начинается, ал и лилов,в солнечных пятнах.Утренний – светлый, с обрывками сноввинных, невнятныхПотчевали каменной кашей, ухой,блинчиками с малиной.Послеобеденный – самый глухой,сладкий и длинный.Грозно вздымается надо мнойАргус тысячеокий —так не спеша наступает ночной,самый глубокий.Назидания
1.
Богатые, сынок, не плачут – у богатыхТьма тучных буйволов, помощников рогатых,Им колыбельную, сгибаясь так и этак,Поют наложницы в серебряных браслетах,Они питаются отборным жирным мясом,Сидят в носилках кипарисовых, атласомИ золотом украшенных, спесивоГлядят на бедняков, пьют пенистое пивоИз кружек голубых – шипит оно, играет.Богатые, сынок, почти не умирают,А чтобы не скучать в загробных темных безднах,Берут с собой рабов, коней и жен любезных.2.
Сановники? Они особое сословье,мы думаем о них со страхом и любовью,без них никто из нас, не спорь, сынок, со мной,свершить бы не сумел нелегкий путь земной.Чтоб наказать раба и друга наградить,чтоб победить врага и подать заплатить —на все, на все необходим сановник,грядущей вечности единственный любовник.Умён не по летам, ты все-таки не выросеще, сынок. Ты думаешь, папирус,крест-накрест сложенный из стеблей тростника,непрочен и горюч? Нет, темные векане тронут государственного мужа.Ни паводки, ни грозы не сотрутего указов. О, бессмертный труд!И потому-то мальчик мой, ему жеблаженство суждено пожизненное. Он,подобно льву, спокоен и силён,стоит, стопами попирая малыхмира сего, как груду листьев палых,каленый ест ячмень, десницей суд творит,и благородной ревностью горит,уверен, что ему открыты двери рая —пока робеем мы, от зависти сгорая.3.
Ах, доченька, смешны мечты твои, голубка!Для девы молодой ужасней нет поступка,Чем из дому уйти к презренным лицедеям.Не мы ли всей семьей о девочке радеем?Не в платье ли льняном ты молишься кумирам,в серьгах агатовых? Не смазаны ли жиромГусиным волосы? Среди подруг не ты лиОдна умеешь грамоте? ЗастылиГромады пирамид, на торжищах пустыхНи благородных больше, ни простых,Все разбрелись. Одни в неприбранных палаткахАктеры спят, храпя: одежда их в заплатках,Весь раскаленный день им маяться в кибитке,А то и на горбу тащить свои пожитки,И за похлебку, где обглоданные кости,Пред шумною толпой кривляться на помосте,Чтоб тешить низкий вкус неприхотливой рвани.Кто зритель их? Купцы, рабы, крестьяне.Пусть рукоплещут им, не зная о тебе.Последовав иной, возвышенной судьбе,Хозяйкой станешь ты, заботливой женою,С разливом Нила каждою весноюТо внучку милую – ну что там говорить! —То внука крепкого ты будешь нам дарить.Левочке Рубинштейну
одинсам себе господиндвас утра трещит головатрина себя посмотричетырепусто и душно в квартирепятьнеча на зеркало пенятьшестьпо заслугам и честьсемьвоздуха нет совсемвосемьпоматросим и бросимдевятьничего не поделатьдесятькалендарь над столом повеситьодиннадцать – поздняя мутная улицани с чем уже и ни с кем не рифмуетсядвенадцать – пора домой, чего мы с тобою ждёмпод колокольною бронзой родины, под престарелымеё дождем«Любо мальчику-поэту с плошкою муки…»
Любо мальчику-поэту с плошкою мукине по ту бродить – по эту сторону реки,исходить начальной речью, на рассвете дняпеть тенистое заречье, голову склоня.Он поник душой, проникся рябью черствых нот,он ладошкою из Стикса влаги зачерпнет,тесто липкое замесит, сладко засопит —ничего любовь не весит, никогда не спит,знай исходит легким паром, как учил Харон.Как кружатся дрожжи даром в воздухе сыром!Всходит время, пузырится, голову кружа —что ж ты, жизнь меня, девица, режешь без ножа?Что ты злишься, что ты плачешь в топких берегах,от кого улыбку прячешь, речь в шелках, в долгах —а огонь родной вздыхает, и дитя во сне грустит,птичьим взмахом полыхает, хлебной корочкой хрустит«Плывут в естественном движенье орел, комар и гамадрил…»
В край забвенья, в сень могилы,
Как слоны на водопой,
Ангелы и крокодилы
Общей движутся тропой…
Вадим ШефнерПлывут в естественном движенье орел, комар и гамадрил,за что же их к уничтоженью недобрый бог приговорил?Любая тварь бессмертья чает, однако дольняя красапрейдет, и редко отвечают живым слепые небеса.Люблю покушать суп с пуляркой, люблю журнальчикполистать,люблю над книжкой популярной в уборной время коротать.Но в силу ясного изъяна в миропорядке даже якогда-нибудь, как обезьяна, в беззвездных безднах бытияисчезну, как последний фраер. Напрасно, ангел, ты менястараешься утешить раем, где цитра, ласково звеня,сопровождает славословье Творцу. Зачем ему оно?Зачем мы маемся любовью, зачем подвальное виноокрепло, вишня распустилась и отцвела, и белый прахлетит, как пух – скажи на милость, что он забыл в иныхмирах?«И в море ночь, и во вселенной тьма, и голоса, способные с ума…»
И в море ночь, и во вселенной тьма, и голоса, способные с умасвести, переплывают воздух мрачный.Так неразборчивы, забывчивы – беда! А все шумят,как вешняя вода,как оправданье жизни неудачной.Предупреждал пророк: распалась связь времен.Что лицемерить? Удалась,и до сих пор, похоже, удается.Поёт еще над сахаром оса, ночная влага (мертвых голоса)по капле с неба рыночного льется.А ты, завороженный океан, сегодня пьян и послезавтра пьян —чем? Бытием отверженным? Конечно,нет. Будущим и только, той игрой, в которой и гомеровскийгеройвсе отдает красавице кромешной.Читатель, друг любезный, отзовись! Ну, голоса, ну,пасмурная высьнад океаном. Дело наживное.Побудь со мной, пусть на миру красна и смерть сама.Не пей её вина.Не уходи, побудь со мною.«Обнаженное время сквозь пальцы текло…»
Обнаженное время сквозь пальцы текло,и в квартире прокуренной было тепло,обязательной смерти назло.Распевала предательница-звезда,и журчала ей в такт простушка-вода,утверждая: так будет всегда.Говорливый товарищ, апрель городской —уходили снега, наливаясь тоскойи восторгом, полынь пробиваласьсквозь беззвучные трещины в мостовых,не библейская, нет, потому что в живыхоставалась прощальная жалость.Перелетные сны, и любовную явья умел, как ученый, исследовать вплавь,по-собачьи, державинский мелзажимая в зубах и довольно кряхтя,с петушком леденцовым простое дитя,а еще – ничего не умел.Надо пробовать жить, коли выхода йок.Снится мне вечный свет, православный паёк,и другие бездомные вещи.«Матерей, дурачок, – говорят, – трепещи,по карманам веселия не ищи —пусть полынью под ветром трепещет».Нет, любовь, не состарился – просто устал.Устает и младенец кричать, и металлизгибаться. Как ласковый йод,время льется на ссадины, только беда —после тысячелетий глухого трудаи оно, как и мы, устает.Избранные стихи
На окраине семидесятых
«Прошло, померкло, отгорело…»
Прошло, померкло, отгорело,нет ни позора, ни вины.Все, подлежавшие расстрелу,убиты и погребены.И только ветер, сдвинув брови,стучит в квартиры до утра,где спят лакейских предисловийиспытанные мастера.А мне-то, грешному, все ямамерещится в гнилой тайге,где тлеют кости Мандельштамас фанерной биркой на ноге.1974«Хорошо в лесу влюбленном…»
Хорошо в лесу влюбленном,где листва еще легка,и пологим небосклономпроплывают облака —верно, с тем и улетали,чтоб избавить от печали,чтобы в травах по путимать-и-мачехе цвести…Лес шумит, но было б тихо,если б не был майский склонвозле станции Барвихачерной стаей населен.Все ты высчитал и взвесил,но одна загвоздка – в том,что по-прежнему невеселхрип вороний под дождем.В светлых соснах мгла густаяв воздух пасмурный взвилась,и кричит, перелетая,тенью на землю ложась…Как там сказано в балладе?Nevermore – и боль в виске.Не кричите. Бога ради,на английском языке…1975«Всей громадой серой, стальною…»
«Sous le pont Mirabeau coule la Seine…»
Всей громадой серой, стальноюсодрогается над Невоюдолгий, долгий пролет моста.Воды мутные, речи простые,на перилах коньки морские,все расставлено на места,все измерено, все, как надо,твоя совесть, как снег, чиста,и в глазах сухая прохлада.Это спутник твой – посторонний,спутник твой тебя проворонил,в плечи – голову, в землю – взгляд.Осторожный, умный, умелый,пусть получит он полной мерой,сам виновен, сам виноват.А над городом небо серое,речка, строчка Аполлинера,вырвусь, выживу, не умру.Я оставлю тебя в покое,я исчезну – только с тоскоюсовладать не смогу к утру,заколотится сердце снова,и опять не сможет меняуспокоить дождя ночногостариковская болтовня…1975Охотники на снегу
Уладится, будем и мы перед счастьем в долгу.Устроится, выкипит – видишь, нельзя по-другому.Что толку стоять над тенями, стоять на снегуИ медлить спускаться с пригорка к желанному дому.Послушай, настала пора возвращаться домой,К натопленной кухне, сухому вину и ночлегу.Входи без оглядки, и дверь поплотнее прикрой —Довольно бродить по бездомному белому снегу.Уже не ослепнуть, и можно спокойно смотретьНа пламя в камине, следить, как последние углиМерцают, синеют и силятся снова гореть,И гаснут, как память – и вот почернели, потухли.Темнеет фламандское небо. В ночной тишинеСкрипят половицы – опять ты проснулась и встала,Подходишь на ощупь – малыш разметался во сне,И надо нагнуться, поправить ему одеяло.А там, за окошком, гуляет метельная тьма,Немые созвездья под утро прощаются с нами,Уходят охотники, длится больная зима,И негде согреться – и только болотное пламя…1975Баллада прощания
Опять под лампою допозднажелтеет бесплодный круг.Одной печалью уязвлена,давно моя жизнь от рукотбилась… а память стоит за мной,и щеки ее горят,когда ревет самолет ночнойдва года тому назад.Одна разлука – а сколько слез.Над городом ледянымвставало солнце, в ветвях березсгущался зеленый дым,рождались дети, скворец, как встарь,будил меня поутру,а все казалось – стоит февраль,и мы – вдвоем на ветру,Шептала вьюга: «Утихомирьпустые надежды, друг».Блистала тьма, раздавалась вширь,звенела, пела вокруг,и понял я, что мои следы,и сумрачный дар, и честьушли в метель… У любой звездызаветная флейта есть,но если время двинется вспять —я в двери твои стучу —воскреснув, заново умиратьмне будет не по плечу.Я брошусь за борт, когда ладьяотчалит, веслом скрипя,но это буду уже не я,и мне не узнать тебя.Все двадцать писем твоих в пыли,на пленке голос плывет.Вдвоем на разных концах землимы смотрим на ледоход.Вольноотпущенница, давайпомиримся без стыда —весной любая живая тварьищет себе гнезда.Крошатся льдины, в тумане порт,над городом облака,но профиль кесаря так же тверд,а монетка так же легка.Отдай ему все, что попросит он —ставит он, не возьметвасилеостровский Ориони баржи, вмерзшие в лед.Прощай! Раскаявшийся – стократБлажен, потому хитер.Ему – смеяться у райских врат,и не для него костер.А ночь свистит над моим виском,не встретиться нам нигде,лежит колечко на дне морском,в соленой морской воде.Когда-нибудь я еще вернуи радость, и прах в горсти.Возьми на память еще однудесятую часть пути.И то, что было давным-давно,и то, что поет звезда —возьми на счастье еще однопрощание навсегда.1977—1981«Уходит город на покой…»
И. Ф.
Уходит город на покой,ко лбу прикладывая холод,и воздух осени сухойстеклянным лезвием расколот.Темные воды – кораблю,безлюдье – сумрачной аллее.Льет дождь, а я его люблю,и расставаться с ним жалею.А впрочем, дело не в дожде.Скорее, в том, что в час закатадеревья клонятся к воде,бульвары смотрят виновато,скорее, в том, что в поймах рекгремит гусиная охота,что глубже дышит человеки видит с птичьего полета:горит его осенний дом,листва становится золою,ладони, полные дождем,горят над мокрою землею…1977«собираясь в гости к жизни…»
собираясь в гости к жизнинадо светлые глазасвитер молодости грешнойи гитару на плечособираясь в гости к смертинадо черные штаныснежно-белую рубахуузкий галстук тишиныпри последнем поцелуенадо вспомнить хорошовсе повадки музыкантаи тугой его смычоккто затянет эту встречутот вернется слишком пьяни забудет как игралискрипка ива и туманосторожно сквозь сугробытихо тихо дверь открытьвозвращеньем поздним чтобыникого не разбудить1978«…а жизнь лежит на донышке шкатулки…»
…а жизнь лежит на донышке шкатулки,простая, тихая – что августовский свет.Уходит музыка в глухие переулки,в густую ночь, которой больше нет.Раскаяния с нею не случится,затерянной в громадах городов.Чернеют ноты. Вспархивают птицыс дрожащих телеграфных проводов.Когда б я был умнее и упорней,я закричал, я умер бы во сне —но тополя, распластывая корни,еще не разуверились во мне.Там церковь есть. Чугунная оградабросает наземь грозовую тень,и прямо в детство тянется из сададавнишняя продрогшая сирень.Я всматриваюсь – в маленьком приделетри женщины сквозь будущую тьмусклонились над младенцем в колыбелии говорят о гибели ему.Они поют, волнуясь и пророча,проходит жизнь в разлуке и труде,и добрый воздух предосенней ночинастоян на рябине и дожде…1978«когда захлопнется коробка…»
когда захлопнется коробкаи студенистая водас огромным шумом выбьет пробкуглухого слова никогдасебя я дрожью в пальцах выдамя вспомню детское теплои над подъездом угловатымвенецианское стеклотак удивительно и простонад переулком той порывзлетало облако подростокв голубоватые мирыи в ночь великого улована молчаливое родствовели старьевщика слепогодворами детства моегоа жизнь мерещилась вполсилысухими листьями шуршаи тихо помощи просиланеизлечимая душапростые дни ее донынекогда я высох и исчезна золотистой паутинесвисают с медленных небесплывут бутылка и котомкаиз распростертого окнаопять замедленная съемкаи камню падать допозднаи вены времени вскрываяв каком-то невозможном снеплывет дорожка звуковаявдогонку световой волне1979«В краях, где яблоко с лотка…»
