Мой друг, покойник

Кулики, чей свист похож на вой ветра в замочной скважине, коростели и водные петушки скрипят, как железо, лысухи, которые словно барабанят. Сходите и…

И вы допиваете фляжку до конца, потому что вам страшно.

Да, я испугался и потому осушил фляжку. Поэтому мои первые слова могли показаться странными и несвязными.

Я не могу особо много рассказать о Стамбле, но, может, вы лучше поймете, если я вам расскажу историю моего пса Циклона?

Охотник никогда не рискнет идти по берегу болота Фенн. Почему?.. Там творятся дурные дела… А если господин коронер возьмет на себя труд провести расследование, он увидит, что в окрестностях уже случались исчезновения.

Я в тот день рискнул зайти дальше, чем обычно. Было так красиво, так тихо, а вода болота сверкала, как озеро ртути. Меня заворожил полет уток-мандаринок… Мой пес Циклон опережал меня шагов на тридцать. Отличный пойнтер, известный в округе своим чутьем, но, к разочарованию знатоков, обладавший неукротимой яростью, не свойственной этой породе.

Вдруг он застыл на месте.

Нет, это не была стойка — все его ловкое тело сотрясалось одновременно от ярости и ужаса.

Я хотел подойти к нему, но он бросился передо мной, словно хотел предохранить от близкой опасности.

Однако, господин коронер, впереди виднелась лишь жалкая болотная растительность и чудесное зеркальце спокойной воды, а на берегу росло нечто вроде высокого кустарника, чьи ветки были похожи на вываренную кожу. Именно на этот кустарник рычал Циклон.

Я машинально бросил горсть глинистой земли в переплетение веток, думая, что оттуда вылетит какая-то спрятавшаяся птица.

Ничто не шелохнулось. Я бросил еще несколько комков, с каждым разом поднимая все более крупный комок. Я хотел уже бросить это занятие, когда вдруг заметил среди переплетенных веток что-то блестящее… Это, господин коронер, был чудовищный глаз, как зеленый огонь маяка, который уставился на меня с невероятной яростью.

И вдруг мне нанесли чудовищную оплеуху, как будто это был легион демонов, потом меня с яростью бросили на землю и намертво прижали к ней. К счастью, я не выронил ружье. Я призвал на помощь святое имя Господа и одновременно нажал оба спусковых крючка.

Я освободился, но яростный рев и невероятные богохульства прокатились над болотом и затерялись в фонтанах разъяренной воды. Кажется, я целый час бежал по грязи и лужам, сквозь заросли камышей, а потом оказался лежащим на песке маленького пляжа, вода ласково холодила мне ноги.

Из впадины дюны ко мне прыгнула ловкая тень, и я узнал — Господу ведомо с какой радостью и признательностью! — моего верного, доброго Циклона. Он держал в пасти длинный коричневый лоскут, который положил передо мной и дружески заскулил.

Думаю, господин коронер, я плакал от ужаса и благодарил Бога с каким-то безумным рвением.

На конце лоскута ремня, тонкого, как резиновая трубка, держалось громадное коричневое запястье с ужасающими когтями…

Всё это было желатинообразным, неплотным и растаяло через несколько часов, превратившись в розовую липкую жидкость с отвратительным запахом…

* * *

— А что теперь?

— Когда солнце садилось в море, а громадные тени с востока порхали над болотом, я услышал выстрел на берегу болота, потом ужасный вопль, о котором уже упоминал. Несмотря на страх, я побежал на выстрел… Никаких следов господина Стамбла не было, только еще кипели воды… я опять приложился к фляжке с виски.

Ночь в Камбервелле

Я услышал, как на этаже осторожно приоткрылась дверь. Раздались тревожные голоса… Я достал из кобуры револьвер.

В тот вечер я выпил огромное количество виски, поскольку ужасная влажность отравляла воздух, а меня охватила тоска по солнечным дням и августовским пляжам.

В баре Зачарованного города высилась громадная голландская саламандра со слюдяными глазами, в которых горело адское пламя; на полу из плитки был рассыпан песок, белый, как сахар, и виски, способное совратить святого Антуана, если он вдруг решится зайти на островок из грязи, который окружал кабаре.

Снаружи хулиганистый ветер играл с дождевыми зарядами и гнилыми листьями. Поэтому понятно, что я сидел и пил, пока Кавендиш, хозяин, не выставил меня вон с положенной вежливостью и твердостью. Пришлось выйти за дверь земного рая, пропитанного самыми чудесными запахами Англии и Шотландии.

Мой крохотный домик в Камбервелле полон холода и влажности. Я живу в нем один. В углах прорастают грибки, похожие на фантастические бледные опухоли; еженощные походы слизняков оставляют серебристые следы на стенах; Но у себя дома я всё же властитель и вовсе не собираюсь пасовать перед грабителями, покушающимися на мое почерневшее серебро и три или четыре ценных картины.

Вернулась тишина. Ее даже не нарушал дружеский тик-так фламандских ходиков в прихожей. Следуя логике, я заключил, что их только что украли, и меня тут же охватил гнев.

Поймите, когда я возвращаюсь домой, в нем нет ни женщины, которая недовольно ворчит, но через минуту уже целует, ни шумного приветствия пса, ни двойного зеленого ночника кошачьих глаз. В этот жуткий час одиночества, удивительные мечты, навеянные виски, покидают меня в конце улицы, как неверные сотоварищи, и я радуюсь обретению своего друга — часов-ходиков, — который в одиночестве болтает в плотном мраке коридора.

— Ты здесь! Я-весь-ма-до-во-лен.

— Ты здесь! Я-весь-ма-до-во-лен.

Я пытался сказать ходикам еще что-то, но не смог. Мой мозг и слабое воображение в холодные ночные часы отказались подобрать иные слова к их ритму.

И вот мой друг был украден…

Первая ступенька скрипнула под моей осторожной ногой; тут же снова зашептал какой-то голос, потом опрокинутый предмет, упав, звякнул и со звоном разбился.

У меня в комнате стоят богемские и венецианские бокалы. Я обожаю их неслышное пламя.

Бесславный конец одного из моих хрустальных бокалов опечалил мое сердце, но у меня не осталось времени на размышление, поскольку на втором этаже сухо щелкнул пистолет.

Я тщетно вглядывался в темноту, удивленный, что ни лучика света не просачивалось в круглое окошко, которое обычно бросает на лестничную площадку отсвет цепочки далеких фонарей.

Что-то прошуршало, касаясь о стенку у меня над головой. Я едва успел нагнуться, уклоняясь от красной железяки выстрела.

Прогремел раскат, похожий на взрыв, меня ударила волна обжигающего газа, и моя шляпа слетела от мощного удара.

— Канальи! — закричал я. — Сдавайтесь!

Новая вспышка запятнала ночной мрак.

Вскинув револьвер, я выстрелил в сторону вспышки — без единого стона тяжело рухнуло чье-то тело.

Я тщетно искал на ощупь выключатель, с горечью вспоминая, что истратил последнюю спичку, пытаясь разжечь влажную смесь табака в трубке.

Я добрался до лестничной площадки… Моя нога заскользила, наступив на жирную и проминающуюся массу, и я понял, что передо мной лежит что-то чудовищное, нечто непонятное, и с тоскливым отвращением осторожно наклонился…

Ах!..

Две руки схватили меня за горло.

Две громадные, холодные, словно стальные, руки.

В безграничной тишине, без крика и ненависти, а методично и точно, как машина, они сжимали мою шею.

Мои позвонки хрустнули. Расплавленный свинец наполнил грудь; в глазах запрыгали искры. Я понял, что вот-вот умру. Мой револьвер выстрелил сам собой.

Воздух снова наполнил легкие. Руки отпустили меня. На темной лестничной площадке постепенно затих негромкий хрип.

Негромкий… Совсем негромкий… Потом тишина вернулась и воцарилась в доме.

Тишина, ночь, невидимые трупы, непонятная драма, которую я пережил вслепую…

На мои плечи обрушился Страх, и висел на мне, пока я с воплем бежал к двери.

Когда я вырвался на улицу, меня встретил смог.

За пару минут туман заволок всю улицу. Он закрыл тупики, выкрасил все фасады единой краской, заглушил мой голос, когда я кричал «Убивают!» В мое открытое от боли горло проник ледяной воздух. В тоске я бросился бежать за неясными человеческими силуэтами, таявшими в тумане, когда я приближался к ним. Я звонил в двери, но они оставались намертво закрытыми.

Я никого не увидел. Никто меня не услышал. Меня преследовала ужасная тишина кровавого дома, взяв в подлые союзники туман.

После двух часов бессмысленного бегства сквозь грязную зарю, замызганную сажей многочисленных труб, я вновь оказался на пороге своего опасного дома.

Когда я открывал дверь, вся моя плоть трепетала от предчувствия спектакля, который мрак скрывал от меня, но я услышал тиканье моих ходиков.

Они висели на своем месте, с серьезным видом раскачивая маятником.

— Вы здесь! Я-весь-ма-до-во-лен!

Ни на лестнице, ни на площадке не было никакого трупа.

А мои хрустали в полном комплекте подмигнули мне отблесками зари, меда и морских глубин.

Ничто не сдвинулось с места в моем маленьком доме. Не было даже следа ботинка, испачканного кровью и мозгами.

Ох! Ох! Ох!

Но моя шляпа пробита пулей.

В револьвере не хватает двух патронов.

А на моей шее остались следы пальцев — хрупких, длинных, чудовищно длинных, пальцев!

Боже!

Теперь я испрашиваю совета у виски, и оно возвращает мне толику прозрения.

Я ошибся улицей, дверью, ключ может открыть тысячу и один замок… а сколько улиц походят одна на другую.

В каком-то неизвестном мне квартале Лондона, на какой-то неведомой мне улице, в безвестном доме я убил людей, которых никогда не видел и о которых никогда ничего не узнаю.

— Официант, виски!

Маленькая любимая женщина в облаке аромата вербены

Конечно, можно было бы посочувствовать в их несчастье…

И было у Хильдесхайма и Бобби Мооса намерение совершить преступление. Но тройное солнце ламп, разъяренный взгляд Кавендиша, хозяина бара, злая ночь, следящая через окна за горячим золотом виски, превратили их в трусов.

И будучи трусами, они скалились в улыбке, наблюдая за сворой гуляк в смокингах и белоснежных манишках.

Жалкие, бледные мужчины с опухшими лицами, которые пахли французскими духами и страдали от кариеса. Но сопровождавшие их женщины были прекрасны — белая роскошь их обнаженных плечи и рук сладострастно выглядывала из вызывающе богатых мехов.

В каждой складке их плоти сверкали драгоценности, а их тошнотворные приятели вытаскивали из карманов туго набитые бумажники, похожие на толстые книжки, переплетенные в венецианскую кожу или кожу серых ящериц.

…Между тем, Кавендиш поил в кредит уже целую неделю двоих негодяев, и они уже были сильно пьяны.

Хильдесхайм подрался в районе Доусона с двумя одичавшими лабрадорами, он колотил их по голове железяками.

Бобби Моос хвастался, что в одиночку справился с двумя неграми где-то в Чаде, а Бобби Моос — клянусь всеми виски Англии, Шотландии и Ирландии! — не склонен к вранью.

Они засмеялись, как пай-мальчики, когда один из господ бросил им в волосы горящую спичку.

Жирные лохмы Хильдесхайма испустили струю густого вонючего дыма к потолку, и вся компания расхохоталась, когда на подбородке Бобби вздулся жемчужный пузырь.

Но Хильдесхайм и Бобби Моос до слез смеялись вместе с ними!

Они действительно радовались до глубины души, но те, кто был знаком с их взглядом, знали, что мысленно они уже вдалеке от бара, где-то в населенной призраками ночи порта, что их смех в настоящую минуту вырвался из бара и летел к какому-то еще неведомому измерению, в будущее.

И это будущее, наполненное истинно королевской радостью для Хильдесхайма и Бобби Мооса, придет через несколько часов, когда закроются деревянные веки, скрыв розовые глаза бара Зачарованный город, когда красная и усталая луна покатится в черном небе, цепляясь за реи и тросы такелажа в начавшейся охоте за призраками и кошмарами.

* * *

Бум! Бам! Дзинь! Трах! Трах!

Джаз-банд гремел убийственной музыкой. Виски безостановочно лилось в глотки, потому что гуляки платили, и виски имело привкус меди и крови.

Стрелки настенных часов издевательски прыгали, их движение напоминало полет косы. Близился час закрытия бара.

Бобби Моос ногтем проверил остроту лезвия своего ножа, а Хильдесхайм пел.

Хильдесхайм пел!

Это был вопль, с трудом вырывавшийся из глотки, нечто вроде дикого рыка, неповторимый рев далекого урагана. Это было эхо бури в его сердце.

— Дамы и господа, — сказал Кавендиш, — сожалею, но пришел час закрытия заведения.

Джаз-банд затих.

Перезвон настенных часов напомнил звон вестминстерских колоколов.

Воцарилась ужасная тишина.