Грядущий Атилла

К концу 1990-х "исламистские адвокаты подали в египетские суды около восьмидесяти исков против художников и интеллектуалов, против профессоров и журналистов, а также и против правительства, пытаясь таким образом утвердить в обход секулярного законодательства законы Шария. Не меньшую тревогу, чем сами иски, вызывали приговоры: раз за разом исламисты добивались своего. Им удавалось запрещать фильмы, изменять тексты в школьных учебниках и даже добиться постановления, объявляющего государственный запрет на женское обрезание "немусульманским законом"."34

В этой атмосфере фанатичной истерии прямые атаки на представителей культуры не заставили себя долго ждать. За полгода до иска против профессора Зейда, около своего дома, двумя террористами в масках был расстрелян в упор известный египетский писатель Фараг Фода — горячий противник исламизации египетской жизни, объявленный вероотступником.35 Судом и смертью угрожали самому знаменитому египетскому кинорежиссёру, Юсуфу Шахину, получившему награду за пожизненные заслуги перед кинематографом на Каннском фестивале. Классик египетской литературы, Нагиб Махфуз, лауреат Нобелевской премии 1988 года, вызвал гнев исламистов уже тогда, когда одобрил подписание мира с Израилем; его романы были тогда запрещены во многих арабских странах.36 В тихий октябрьский день 1994 года 82-летний писатель садился в машину около своего дома, чтобы поехать в кафе, где по пятницам собирались каирские интеллектуалы. Молодой человек приблизился к автомобилю, и Махфуз протянул ему руку, думая, что очередной читатель-поклонник хочет приветствовать его. Вместо рукопожатия молодой человек воткнул ему в шею кухонный нож.37 Хирурги спасли Махфуза. Но парализующий страх перед насилием ещё шире захлестнул египетскую интеллигенцию. Многие боялись судьбы алжирских коллег — там исламские фанатики врывались в дома неугодных и перерезали им горло на глазах у семьи.38

Главный защитник секуляризма в стране — правительство, опирающееся на армию и тайную полицию. Западные журналисты и учёные любят осуждать Египет за нарушения прав человека, за отсутствие свободы слова и подлинной демократии. Мало кто из них отдаёт себе отчёт в том, насколько низок уровень правосознания населения, которое в начале 20-го века в большинстве своём состояло из неграмотных крестьян. Три египетских президента — Насер, Садат и Мубарек — росли в бедных деревнях и впитали все главные представления той среды. Насилие пронизывало все стороны деревенской жизни, идея государства как гаранта личной свободы и безопасности была абсолютно чужда рядовым феллахам. Ярко и убедительно эта атмосфера воссоздана в воспоминаниях писателя Сайида Катба (1906–1966) "Мальчик из деревни".39

Во главе деревни, в которой рос Катб, как и в других египетских деревнях, стоял староста, утверждённый губернатором провинции. Но реальная власть распределялась между двумя группами: богачами и разбойниками. Причём эти группы не были разделены чёткой границей. Очень часто молодые люди из богатых семей присоединялись к налётам разбойников. Добыча их не очень интересовала, они часто отдавали её другим членам шайки. Азарт, приключения, плюс почёт, окружавший смелых налётчиков, — вот что влекло их неудержимо.

Богачи имели нанятую охрану, сторожившую их поля, дома, скот. Если же разбойникам всё же удавалось совершить успешный грабёж, пострадавшему и в голову не пришло бы обращаться в полицию. Он шёл к специальному посреднику, распоряжавшемуся награбленным и начинал переговоры о выкупе. Обычно сходились на цене, составлявшей половинную стоимость украденного.40

Как и американские гангстеры, египетские разбойники успешно использовали все формы рэкета. Территория деревни была поделена между разными шайками на участки, и каждый атаман собирал со своего участка плату за защиту и покровительство. Опасаясь возмездия "за нарушение границы", шайки предпочитали совершать нападения на другие деревни или совершать грабежи в городах. Селянин, попытавшийся воспротивиться поборам, часто карался материальным ущербом. Он мог проснуться и увидеть сожжённый амбар, перерезанный скот, засыпанный колодец. Но и убийства — особенно кровная месть — случались довольно часто.

В деревне Катба долго передавали из уст в уста историю одного особенно жестокого убийства. Некий богатый селянин отдал свою дочь за бедного племянника, но потом разочаровался в зяте и потребовал, чтобы тот дал жене развод. Молодой человек отказался. Богач затеял против него судебное дело и одновременно нанял двух разбойников, чтобы покончить с непокорным. Однако у того были два брата, которые, по законам кровной мести, могли осуществить возмездие. Чтобы исключить такую возможность, злоумышленники подкараулили трёх братьев, когда они все вместе рано утром шли в город на заседание суда. Убивали долго, с мучительством, никакие мольбы, обращённые племянниками к жестокому дядюшке не помогли. Все знали, кто совершил злодеяние, но убийцы остались безнаказанными.41

Однако, когда представители государственной власти вмешивались в деревенскую жизнь, их методы — по дикости — не сильно отличались от местных нравов. Так, вскоре после Первой мировой войны правительство выпустило указ о конфискации оружия у населения. Ретивый губернатор провинции отдал приказ армии провести эту гуманную акцию. И вот, ранним летним утром, рота солдат ворвалась в деревню Катба. Они схватили пятерых старейшин и стали избивать их кнутами. Время от времени они стреляли в стену над их головами, при этом даже не объясняя несчастным, чего от них хотят. Лишь убедившись, что арестованные "достаточно подготовлены", офицер потребовал, чтобы они перечислили жителей деревни, у которых есть оружие, и указали, какое именно. "Те из старейшин, у кого ещё оставались крохи сознания и памяти, начали диктовать имена… Любая заминка вызывала новый град ударов… В конце операции у офицера был в руках список двухсот жителей деревни, с пометками о наличии оружия".42

Оружие в деревне было только у богачей и разбойников. Но даже обезумев от боли, старейшины не называли имена самых богатых крестьян или самых безжалостных бандитов. В список попали десятки мирных жителей, которым было приписано наличие копья, кинжала, сабли, а то и пистолета или ружья. Обходя дома, офицер и солдаты, поигрывая кнутами, требовали немедленного "разоружения". Несчастные селяне и не пытались опровергать обвинения. Они только умоляли об отсрочке, уверяя, что оружие спрятано в дальней деревне или у родственников, к которым надо ехать день или два. На самом же деле им приходилось наскребать последние деньги и носиться по округе в поисках приписанного им вооружения. Конечно, при таких обстоятельствах, продавцы требовали с них трёхкратную цену. Но, так или иначе, через несколько дней у ног офицера был навален изрядный арсенал, который он с гордостью отвёз в столицу провинции.43

Египтянин, выраставший в таком окружении, мог молиться пять раз в день и почитать Коран, но по-настоящему боготворил он только одно: силу. Президент Насер смог захватить власть и удерживать её зверскими методами в течение восемнадцати лет, потому что он знал свой народ и полностью разделял его чувства. Политическое движение, которое призвало бы к власти закона и права, просто не нашло бы никакой опоры в стране. Власть Насера пошатнулась не потому, что он был секуляристом и вступил в союз с московскими безбожниками-коммунистами, а потому, что он потерпел военные поражения — сначала в войне с Йеменом, а потом в войне 1967 года с Израилем. Именно это сдвинуло расстановку политических сил в Египте в сторону исламистов: в своих проповедях они указывали на военную слабость как на свидетельство немилости Аллаха к людям, отступившим от подлинного ислама. Какое же будущее они могли пообещать египтянам в случае своего прихода к власти?

АТТИЛА С БЕРЕГОВ НИЛА?

Брошюры и листовки террористов, найденные на окровавленных трупах после бойни в Луксоре, были подписаны: "Эскадрон опустошения и разрушения имени шейха Омара Абдель-Рахмана. Гамаа ал-Исламия".44

Шейх Омар Абдель-Рахман (р. 1938) к тому времени уже сидел в американской тюрьме, но имя его продолжало греметь в мусульманском мире. Поражённый слепотой с раннего детства, этот человек, тем не менее, сумел получить образование, выучить наизусть Коран и завоевать невероятную популярность своими пламенными проповедями в мечетях. Его призыв был прост и ясен и почти полностью совпадал с призывами Осамы бин Ладена: беспощадная война против евреев и христиан и против всех секулярных режимов в мусульманских странах. Оказавшись в 1985 году в Афганистане, в районе боевых действий, он воскликнул: "Я никогда ничего не просил у Аллаха… Но теперь! О, если бы Аллах дал мне зрение хотя бы на два года — нет, на два часа! — чтобы я мог принять участие в джихаде!"45

К этому моменту шейх уже провёл шесть лет в Египетских тюрьмах или под домашним арестом. Его обвиняли в том, что это он выпустил "фатву" — смертный приговор — президенту Садату. Во время суда над заговорщиками он сидел в металлической клетке рядом с лейтенантом Исламбули (убийцей президента) и часто переговаривался с ним. Тем не менее панель из трёх судей объявила его невиновным в выпуске фатвы.46 И позже, когда ему и трём сотням сообщников было предъявлено обвинение в организации антиправительственного заговора, Абдель-Рахману удалось как-то вывернуться и добиться оправдательного приговора.47

Эту изворотливость он демонстрировал много раз и впоследствии. Все участники первой атаки на Мировой торговый центр (1993) были так или иначе связаны со слепым шейхом, но американскому прокурору не удалось собрать достаточно улик, чтобы прямо предъявить ему обвинение в соучастии. Обвинение в нарушении иммиграционных законов шейх Омар и его адвокаты успешно опровергали, указывая на ошибки визовых отделов в американских консульствах и на тот факт, что, в случае депортации, он окажется опять в египетской тюрьме, где его ждут новые пытки. Во время бесед с американской журналисткой Мэри Энн Вивер он говорил быстро и оживлённо, но очень чётко ловил момент, когда прямой ответ мог оказаться слишком опасным, — и умолкал.

" — Участвовали вы каким-то образом в организации взрыва в Мировом торговом центре? — спросила Вивер.

— Ни в коем случае! — воскликнул шейх. — Этот взрыв противоречит исламу. Но в любой газете и по телевизору каждый день моя мечеть здесь, в Джерси-Сити, объявляется гнездом террористов. Такое лицемерие! Посмотрите на этого христианского фанатика в Техасе, Дэвида Кореша. Кто-нибудь пытался обвинять христианские церкви за то, что он сделал со своими последователями? А израильский шпион Джонатан Поллард — кто-нибудь после его осуждения объявлял нью-йоркских рабаев предателями США?

— Во время суда над заговорщиками, убившими президента Садата, вы сказали судье, что убить президента, который не управляет по Божьему закону, — дело законное…

— Да, — перебил шейх, — я сказал, что такой правитель — вероотступник. И в этом смысле Насер, Садат, Мубарек — все вероотступники.

— Значит, вы выпустили фатву против Садата?

— Я не стану отвечать "да" или "нет" на ваш вопрос. Египетский суд объявил меня невиновным в выпуске фатвы."48

Что касается будущего Египта, шейх видит государство преображённым в соответствии с требованиями Корана и Шариата, в какой-то мере близким к политическому устройству Судана. "Ислам не признаёт христианскую формулу "отдайте цезарю цезарево, а Богу — Богово". Отделение церкви от государства для нас неприемлемо. Ислам включает в себя все важные аспекты жизни: политику и экономику, религию и социальные вопросы, науку и познание".49

Тайной покрыты и обстоятельства прибытия шейха в США. Ходят упорные слухи, что официальные американские представители, сотрудничавшие с шейхом Омаром в Афганистане во время войны с Советами, помогли ему получить въездную визу в США в 1991 году. Но когда журналистка спросила его об этом, он предложил ей переадресовать вопрос американскому правительству.50

Обосноваться в Америке шейху помогал Мустафа Шалаби, лидер джихада, руководивший сбором средств для Афганистана в Бруклине и Нью-Джерси. Но вскоре Шалаби был обвинён соперничающей мечетью в незаконном присвоении двух миллионов долларов. В марте 1991 года его нашли зарезанным в собственной квартире. "Я спросила шейха Омара, не он ли объявил Шалаби плохим мусульманином. Шейх заметно напрягся при упоминании этого имени и сказал: "нет, не я"."51

Таким же туманом окутано проникновение в страну другого джихадиста: Юзефа Рамзи, он же Абдул-Басит, он же — далее следует ещё дюжина имён. Этот человек появился в иммиграционном центре Аэропорта Кеннеди в Нью-Йорке в сентябре 1992 года и предъявил иракский паспорт. Зоркая сотрудница паспортного контроля обратила внимание на то, что в его авиационном билете стояло другое имя. Она считала, что Юсуфа Рамзи необходимо задержать, но начальник отклонил её рекомендацию, потому что иммиграционный центр был переполнен. Рамзи было предложено явиться через три месяца к судье, который рассмотрит его просьбу о политическом убежище. У судьи он не появился, но стал активно посещать мечеть шейха Омара, где и навербовал себе сообщников, вместе с которыми организовал взрыв Международного торгового центра 26 февраля, 1993 года. Результат: шестеро погибших, тысяча пострадавших, ущерб на полмиллиарда долларов. Но сам Рамзи в день взрыва спокойно улетел из Нью-Йорка. Он был арестован лишь три года спустя, в Маниле, и присуждён американским судом к пожизненному заключению в одиночке. "Вы недостойны называться защитником Корана, — сказал ему судья. — Смерть — вот ваш единственный бог и хозяин, ваша единственная религия".52

Во время следствия и суда Рамзи отказался отвечать на вопросы. Так и осталось неясным, кто послал его, кто оплачивал его расходы, кто снабжал фальшивыми документами. Американским прокурорам не удалось доказать замешанность шейха Омара во взрыве, поэтому в 1996 году его судили по редко применяемому закону, принятому во время Гражданской войны: "Заговор с целью развязать террор против Американского правительства". С 1997 года шейх находится в одиночном заключении, не имея возможности общаться со своими последователями, не получая даже сладостей, которые врачи запретили ему из-за диабета, но которые он очень любил и поедал в больших количествах, пока был на свободе.53

Канун вступления Европы в индустриальную эру был ознаменован появлением многих социалистических утопий, рисовавших идеальное общество будещего, которое покончит с нищетой, угнетением, неравенством, несправедливостью. Томас Мор и Фрэнсис Бэкон в Англии, Кампанелла и Вико в Италии, Сен-Симон, Фурье, Прудон во Франции, Маркс и Энгельс в Германии, Кропоткин и Чернышевский в России — все разворачивали перед зачарованными читателями картины грядущего рая на земле. Нечто похожее происходит и сегодня в странах, подошедших к порогу новой эры. В Египте самая популярная утопия была создана писателем Сайидом Катбом — тем самым, который так трогательно описал своё детство в деревне. Как Кампанелла и Чернышевский, он создавал свои главные труды, сидя в тюрьме. Как Прудон и Фурье, он отвергал священность частной собственности. Как Маркс и Кропоткин, ненавидел финансовую деятельность и господство рыночных отношений. Но, в отличие от социалистов, он утверждал, что проект идеального общества давно был дан людям в Коране (Катб выучил его ещё в детстве и даже зарабатывал, читая по праздникам отрывки в домах соседей-крестьян). В книге "Социальная справедливость в исламе"54 он скрупулёзно, пункт за пунктом, показывает, как все пороки и болезни современного общества могли бы быть излечены, если бы люди подчинились тому, что было им заповедано Божьим посланцем четырнадцать веков назад. Те же идеи он разворачивает в книгах "В тени Корана", "Этой религии принадлежит будущее", "Ислам и проблемы цивилизации" и других.55

Огромная популярность писаний Катба в мусульманском мире, конечно, связана с тем, что он возвращает верующим надежду, достоинство, гордость. "Вот, мы владеем духовным сокровищем, которого лишён мир неверных, при всём его материальном преуспеянии". Но немалую роль играет и то, что Катб заплатил за свои убеждения жизнью. В 1930-40-е годы он был учителем, журналистом, писателем, публиковал сборники стихов и стал хорошо известен в кругах египетской интеллигенции. Резкий поворот в сторону исламизма произошёл у него после возвращения в 1951 году из Америки, которая его разочаровала и оттолкнула. Он отрёкся от своих прежних, литературно-секуляристских трудов, вступил в Мусульманское братство, принял участие в Насеровской революции 1952 года и выдвинулся настолько, что ему был предложен пост министра образования в новом правительстве. Однако, после раскола между офицерами-секуляристами и исламистами Мусульманского братства (1954), Насер обрушил на своих бывших союзников волну террора, арестов, репрессий. Для Катба началась двенадцатилетняя тюремная эпопея, которая закончилась судом и казнью в 1966 году. Ореол мученика придаёт его идеям особую убедительность в глазах антисекуляристов мусульманского мира.56

"Христианство, — писал Катб, — смотрит на человека только с точки зрения его духовных устремлений и пытается задавить в нём все человеческие инстинкты, чтобы дать больше простора духовному. Коммунизм, наоборот, смотрит на человека с точки зрения его материальных нужд… В отличие от них, ислам рассматривает человека как единство, в котором духовные порывы нельзя отделять от телесных потребностей".57 Зная Коран наизусть, можно легко найти в нём пригоршни цитат, подтверждающих такую схему. Но историческая реальность состоит в том, что сегодняшнее мусульманство зашло дальше и коммунизма, и христианства в насаждении запретов. Употребление алкоголя может довести человека до пьянства — значит мы запрещаем спиртное абсолютно. От вида прелестного женского лица или изящного колена мужчина может потерять голову — значит мы заставим женщин исчезнуть под чадрой и буркой. Соблазнённый проповедниками других религий мусульманин может захотеть покинуть ряды правоверных — мы пригрозим ему смертью за вероотступничество. Нарушение супружеской верности может привести к развалу семьи — значит мы введём смертную казнь за измену и запретим женщинам встречаться и говорить с посторонними. Но самое страшное, что должно быть запрещено навсегда и безжалостно — финансовая деятельность, которая может привести к незаслуженному обогащению одних за счёт других. И в этом последнем христианство, коммунизм и ислам остаются в полном единодушии.

Утопии, как правило, сочиняются священослужителями, писателями, учёными, то есть людьми, которых можно назвать "хозяевами знаний". Во все эпохи этот социальный слой отличался презрительным недоброжелательством к "хозяевам вещей", то есть к тем, кто должен руководить экономической жизнью человеческого сообщества.58 Христианство отрезало богачу дорогу в рай, коммунизм заклеймил "хозяина вещей" страшным словом "эксплуататор", ислам приравнял погоню за выгодой к отвратительному греху — ростовщичеству. "Заработать хотя бы один динар ростовщичеством — страшнее, чем совершить тридцать шесть прелюбодеяний".59 Все три вида утопий — теоретически и практически — подавляли предпринимательство, что было равносильно подавлению обмена веществ в социальном организме. Расплата была всюду одна: застой, разорение, нищета.

Ни христианские, ни коммунистические, ни мусульманские утописты сами, конечно, никого не убивали. История каждый раз должна была пройти определённый цикл, прежде чем их возвышенные идеи были подхвачены — искажены — узурпированы — Торквемадой, Сталиным, аятоллой Хомейни. Видимо, такой же цикл проходит сейчас история Египта. Заключительную работу Катба "Придорожные вехи", в которой он призывает джихадистов перейти от обороны к наступлению, сравнивали с работой Ленина "Что делать?".60 Пропаганда ненависти, идущая непрерывно в египетских мечетях и университетах, формирует поколение, таящее в себе будущих знаменосцев воинствующего исламизма, которые попытаются свергнуть секулярное правительство. Выйдет ли из их рядов Аттила, способный перенести террор на соседние страны — вопрос открытый.

Было бы несправедливо утверждать, будто джихадистов совсем не мучает совесть по поводу женщин, детей и стариков, разорванных их бомбами. Нет, мусульманским шейхам, муллам и вербовщикам приходится тратить много умственных усилий, создавая теории и аргументы, оправдывающие эту невинную кровь. Например, они объясняют, что убийства израильтян всегда справедливы, потому что в их стране военная служба обязательна, а значит гражданского населения там просто нет: все — военные. Ирландский террорист Халид Келли, принявший мусульманство, объяснял, что англичане голосовали за Тони Блэра, за агрессора, напавшего на Ирак, поэтому все они — законные мишени. Шейх Омар Бакри очень чувствителен к соблюдению странного правила: террорист имеет право совершать взрывы в стране проживания только в том случае, если он был рождён в ней. Он с большим облегчением узнал, что все четверо джихадистов, взорвавших себя в Лондонском метро в июле 2005 года, родились в Англии. Террорист Аттила (!) Ахмет, ожидающий суда в британской тюрьме, считает, что можно взрывать любые банки: ведь взимая проценты, они нарушают Божий закон, завещанный пророком.61

В начале 13-го века папа Иннокентий Третий (1198–1216) объявил крестовый поход против еретиков-катаров, нашедших приют в Тулузе. Перед штурмом города крестоносцы спрашивали у священников, как им отличить катаров от правоверных католиков. "Убивайте всех, — отвечали пастыри, — Бог отличит своих от чужих". Примерно такие же объяснения получают мусульманские джихадисты. "Во время взрывов погибают прохожие, среди которых есть и грешники (помогающие врагу), и невинные, — объясняет доктор Мухаммед ал-Массари, руководящий интернетовским форумом Tajdeed.net из своей лондонской квартиры. — Невинные не испытают никаких страданий, потому что они попадают сразу в рай наравне с героями-мучениками. Ну, а грешные, конечно, отправятся в ад".62

Не следует забывать, что машинизация индустриального мира даёт убеждённому джихадисту возможность совершать теракты в одиночку, без всякой громоздкой подготовки, даже без применения оружия и взрывчатки. Молодой палестинец ехал в израильском автобусе по шоссе и вдруг набросился на водителя и повернул руль влево, в сторону обрыва. Восемь погибших, десятки раненых. Выпускник Университета Северной Каролины, Тахери-азар (класс 2005, философия и психология) так был огорчён страданиями мусульман во всём мире, что арендовал автомобиль и врезался в толпу гуляющих студентов в Чапел Хилле.63 Пилот египетского авиалайнера, на котором 30 офицеров-египтян возвращались домой после тренировок в Америке, воскликнул "Аллах Акбар" и обрушил самолёт в Атлантический океан вблизи Нантакета (ноябрь, 1999, 217 погибших). Два года спустя другой египетский дипломированный пилот, Мухаммед Атта, протаранил "боингом" северную башню Мирового торгового центра.64 От этих пилотов, по крайней мере, требовалась решимость пожертвовать собой. Но если горячий последователь шейха Омара или писателя Катба арендует грузовик и оставит его в последний момент на железнодорожном переезде перед несущимся пассажирским поездом, он вполне может успеть удрать на заготовленном заранее автомобиле.

Многие случаи "терактов без оружия" проходят и будут проходить незамеченными, ибо злоумышленники легко могут выдать их за непреднамеренные несчастные случаи. Они не так пугают индустриальный мир, как угроза атомного оружия в Северной Корее или Иране. Новый Аттила видится нам верхом на ракете с термоядерной боеголовкой — не меньше. И поэтому наш мысленный взор снова и снова — с тоской и страхом — обращается к единственной мусульманской стране — бурлящей, загадочной, непредсказуемой, — имеющей на сегодняшний день отлаженную атомную бомбу: Пакистану.

Глава II-5. ПАКИСТАНЦЫ

ПЛАМЯ ВРАЖДЫ

Эту главу я начинал писать в те дни, когда в столице Пакистана, Исламабаде, шли бои за Красную мечеть. В телевизионных новостях мелькали кадры осады: баррикады из мешков с песком; солдаты в касках и бронежилетах, припавшие к пулемётам; родственники заложников, толпящиеся на улице за спиралями колючей проволоки. Было неясно, кто из студентов соседнего медресе захватил мечеть с оружием в руках, а кто случайно попал в кольцо. Лидер исламских экстремистов, Абдул Азиз, был задержан, когда он пытался покинуть осаждённое здание в толпе отпущенных студенток, укрывшись под чадрой и буркой.1 "Сдавайтесь — иначе смерть!" заявил джихадистам президент Пакистана, генерал Первез Мушарраф. Число погибших и раненых в боях и при штурме измерялось сотнями с обеих сторон. А месяц спустя бомбист-самоубийца убил ещё 12 солдат, охранявших мечеть.

Захват мечети в центре столицы многим напомнил захват мечети в Мекке в 1979 году. Он стал некой кульминацией волны насилия, катившейся по стране с начала 2007 года. В ответ на попытки правительства провести аресты среди сторонников талибов в районе афганской границы десятки "живых бомб" взорвались в разных городах страны. В городе Кветта (провинция Белуджистан) какой-то пакистанец явился в местный суд, уверил охрану, что его вызвали в качестве свидетеля, и, впущенный в зал заседаний, взорвал себя, убив судью и ещё пятнадцать человек.2 В апреле, в городе Пешаваре было совершено покушение на министра внутренних дел, которое унесло 26 жизней.3 В марте президент Мушарраф уволил главу Верховного суда, Ифтикара Чадри. Бурные демонстрации протеста объединили различные оппозиционные группировки с ассоциациями адвокатов и учителей. В мае уволенный судья пытался выступить перед юристами в Карачи, но не смог покинуть аэропорт, потому что на улицах начались перестрелки между его сторонниками и силами безопасности, прибывшими в город. Результат: 27 убитых, сотни раненых, искалеченных, арестованных.4

2007-ой год не является исключением. Вся 60-летняя история Пакистана переполнена кровавыми столкновениями. Уже основание государства в 1947 году сопровождалось массовыми взаимными убийствами между индусами и мусульманами, в которых погибло около миллиона. Индию до сих пор в Пакистане считают врагом номер один. Три унизительных поражения в войнах с могучим соседом (1948, 1965, 1971) только подогрели эту ненависть. Однако внутрипакистанские раздоры унесли ещё больше жизней, чем открытые войны. Междуусобия протекают на многих фронтах, они часто пересекаются между собой, так что порой невозможно понять, кто убивает и за что. Попробуем всё же набросать приблизительную карту взаимной вражды, полыхающей в этой стране.

Конституция или Коран?

Этот фронт раздора — как и в других мусульманских странах — остаётся в Пакистане самым горячим. Но если в Египте, Ираке, Ливии, Иордании, Сирии, Алжире армия всегда была главной опорой и надеждой секуляристов, в Пакистане расклад сил вовсе не был таким устойчивым и определённым. Так, например, демократически избранный президент Зульфикар Бхутто в течение шести лет своего правления (1971–1977) проводил разнообразные реформы в сфере землевладения, юстиции, образования, нацеленные на ослабление влияния мулл и феодалов. Но в 1977 году армия совершила военный переворот, Бхутто был арестован, судим по обвинению в коррупции и повешен (1979). Пришедший к власти генерал Зия-уль-Хак круто повернул политическую жизнь страны в сторону ислама. Он объявил законы Шариата основополагающими для государства. Это означало, что воровство наказывалось отрубанием руки; изнасилование — публичным бичеванием насильника, но заодно — и его жертвы (чтобы неповадно было жаловаться?); алкоголь и взимание процентов с займа запрещены абсолютно; пятикратная молитва каждый день объявлена обязательной для армии и государственных служащих; школьные учебники и книги в библиотеках подвергались жесточайшей цензуре; и так далее.5

Тысячи сторонников казнённого премьер-министра были арестованы и отправлены в тюрьмы без суда. Дочь Бхутто, Беназир, впоследствии рассказывала об условиях содержания в пакистанской тюрьме. "Я ощущала себя похороненной заживо. В каменной одиночке температура иногда достигала 120 градусов по Фаренгейту… Дни тянулись, как месяцы… Какой-то пыльный смерч иногда врывался в мою камеру… От сухости моя кожа трескалась, и пот проникал в трещины, обжигая, как кислота… Зубы начали гнить, волосы выпадали… В углу я иногда находила подставленную кем-то бутылочку с ядом… Как выдержала? Только на одном чувстве: на гневе."6

Репрессии, исламизация, казни — всё прощалось генералу Зия-уль-Хаку. Ибо в глазах Западного мира в 1980-е годы он сделался главным и незаменимым союзником в войне против СССР в Афганистане. Тонны современного оружия текли из США через Пакистан сражающимся афганским муджахеддинам. Сеть тренировочных лагерей вблизи афгано-пакистанской границы готовила тысячи добровольцев, прибывавших из мусульманских стран. Однако загадочную гибель генерала в 1988 году можно рассматривать как ясный знак того, что не все в стране были довольны его правлением.

17 августа 1988 года самолёт американского производства "Локхид С-130" поднялся с аэродрома Бахавалпур. На борту находились президент Зиа, американский посол и военный атташе, а также десяток пакистанских генералов. В последний момент в грузовой отсек были погружены четыре ящика с манго — подарок президенту от местного губернатора. Поначалу полёт проходил нормально. Опытный пилот, Машхуд Хасан, уверенно взял курс на Равалпинди, где размещалась штаб-квартира пакистанской армии. Авиадиспетчеры слышали его голос, спокойно объявлявший: "Сейчас откроем дверь в пассажарский отсек…" Вдруг чей-то голос прокричал три раза: "Машхуд! Машхуд! Машхуд!" Связь прервалась. Через две минуты самолёт рухнул на землю и взорвался. Погибли все.7

Расследование поначалу искало следы саботажа, подозревая старинного врага — Индию — или коммунистическое правительство Афганистана, которое, под руководством советского КГБ, создало довольно эффективную шпионско-диверсионную организацию KHAD. Но взрыв в воздухе или попадание ракеты вскоре пришлось исключить: обломки самолёта указывали на то, что он ударился о землю неповреждённым. Рассматривался вариант внезапного отравления команды ядовитым газом. Просочились сведения о том, что один из четырёх пилотов был добавлен к экипажу совсем недавно; и что он был членом подпольной боевой организации шиитов, лидер которой был убит за несколько месяцев до катастрофы самолёта.8

Так или иначе через полгода расследование было прекращено, и результаты его остались засекречены. Скорее всего, это указывает на то, что с иностранных разведок подозрения пришлось снять. У генерала Зия-уль-Хака было достаточно врагов внутри Пакистана: нижние чины армии, недовольные ходом войны в Кашмире и Афганистане; сепаратисты провинций Белуджистан и Синд; шииты; а также сын казнённого премьер-министра Бхутто, Мир Муртуза, поклявшийся отомстить за отца. Ему удалось создать подпольную организацию, совершившую ряд атак, в том числе, взрыв автомобиля, в котором ехал судья, подписавший смертный приговор премьер-министру в 1979 году.9 "Ищите, кому это было выгодно" — если придерживаться этого знаменитого принципа, мы должны искать виновников гибели генерала среди секуляристов. Ибо им удалось не только вернуть — при поддержке армии — демократическую форму правления, но и — к изумлению всего мира — вручить власть женщине! В мусульманской стране, где женщин могут сжигать живьём, забивать камнями, безнаказанно убивать при малейшем подозрении в "нарушении чести".

Правление Беназир Бхутто началось с сенсационной победы её партии П.П.П. (Популяристская партия Пакистана) на выборах осенью 1988 года. "Завидев её, толпа приходила в неистовство. Люди продирались к её автомобилю, пытаясь прикоснуться хотя бы к кому-то из приближённых блистательной Беназир. Гремели громкоговорители, гудели машины, и автоматные очереди раздирали воздух… Цветы и лепестки роз сыпались на процессию из каждого окна… Три часа ушло на проезд в четыре мили по городу".10

Но далеко не все были счастливы победой Беназир. Генералы смотрели на неё с недоверием, приказы её исполнялись неохотно и не всегда. Муллы неистовствовали в проповедях, выпускали фатвы, разбрасывали листовки, в которых описывалось, как пророк Мухаммед плачет кровавыми слезами, узнав, что женщина возглавила мусульманскую страну. Во время торжественной присяги президент сквозь зубы поздравил её и потом заявил, что ему пора удалиться на дневную молитву в мечеть. "Могу я присоединиться к вам?", — спросила Беназир. "Это только для мужчин, — ответил президент. — Но вы можете смотреть."11

Правление Беназир Бхутто длилось двадцать месяцев. В конце её правительство было распущено президентом и армией по обвинению в коррупции и утрате народного доверия. В 1994 году ППП снова победила на выборах, и на этот раз Беназир оставалась у власти больше двух лет. Но многие её друзья и сторонники были разочарованы. "Люди ожидали от либеральной образованной женщины прогрессивной программы, — говорили они. — Вместо этого она надела чадру, этот реакционный символ ислама, начала без конца молиться у могил святых… Она крайне суеверна, и это бросается в глаза… Могла бы так много сделать для женщин, но не сделала…"12

Западный дипломат так охарактеризовал слабости Беназир Бхутто: "Она мечтатель… Говорит правильные слова, но не имеет силы воплотить их в жизнь… Может быть, в следующий раз она найдёт лучших помощников. Пока же её выбор определяется прошлыми заслугами: этот верно служил её отцу, этот долго сидел в тюрьме… Вместо того чтобы искать поддержку у интеллектуальной молодёжи, она полагалась на феодалов-землевладельцев… Её предвыборные речи превосходны. Но каждый раз всплывал всё тот же вопрос: может ли она управлять?"13

В 1997 году Беназир Бхутто сменил на посту премьер-министра Наваз Шариф. Происходя из консервативной религиозной семьи, он решительно начал проводить в жизнь законодательные меры, приветствуемые исламистами. Его 15-я поправка к Конституции, если бы её удалось провести через Верхнюю палату парламента, утвердила бы законы Шариата юридической основой государства. Парламент и конституция представлялись Шарифу ненужным вмешательством человека в законы, данные Богом.14

Армия настороженно следила за действиями нового премьер-министра. Шариф, предчувствуя сопротивление начальника штабов, генерала Первеза Мушаррафа, решил уволить его. Он выбрал для этого момент, когда генерал возвращался в октябре 1999 года из дипломатической поездки в Шри-Ланку. Самолёт Пакистанских международных авиалиний РК-805, в котором летел генерал, имел на борту среди прочих пассажиров пятьдесят пакистанских школьников, возвращавшихся с международных спортивных состязаний. Внезапно пилот получил от авиадиспетчера распоряжение приземляться где угодно, но не в Пакистане. Впоследствии была обнаружена радиозапись приказов, отданных диспетчеру в Карачи начальником гражданской авиации Пакистана, по приказу премьер-министра Шарифа: "Поверните этот самолёт!.. Закройте все аэродромы!.. Заблокируйте посадочные полосы!.. Отключите огни!.." У самолёта оставалось топлива на полчаса полёта. Генералу с трудом удалось связаться по мобильному телефону со своим помощником, встречавшим его в Карачи, объяснить, что происходит. Армейские подразделения штурмом взяли аэропорт и открыли посадочную полосу. Через полчаса самолёт благополучно приземлился, и пассажиры, вместе со школьниками, спокойно направились к выходу. Они и не подозревали, что из-за противоборства политиков их жизнь висела на волоске.15

Премьер-министр Шариф на следующий день был устранён от власти. Армия снова взяла управление страной в свои руки, генерал Мушарраф был объявлен президентом. После трагедии 11-го сентября в Нью-Йорке он решительно стал на сторону США против джихадистов: прекратил поддержку талибов в Афганистане, разрешил американцам использовать воздушное пространство Пакистана для военных операций против них. Выступая перед собранием исламских клериков в январе 2002 года, он сказал много горьких слов: "Мы заявляли, что ислам поведёт нас вперёд при любых обстоятельствах, в любую эпоху, в любой земле… И как мир должен воспринимать наши заявления? Видя, как мы убиваем друг друга, он считает нас террористами. А теперь мы пытаемся перенести террор и насилие за пределы наших границ… Наши уверения в терпимости — фальшь… Мы только говорим о том, что ислам поднимает статус женщины, но поступаем наоборот. Это лицемерие."16

Таким образом, армия снова сделалась главной опорой секуляризма в стране. И, как и в Египте, покушения на жизнь генерала-президента не заставили себя долго ждать. 14 декабря 2003 года бронированный "мерседес", в котором генерал Мушарраф проезжал через мост, направляясь в штаб-квартиру армии, был подброшен на воздух мощнейшим взрывом. Случись взрыв секундой раньше — и "мерседес" рухнул бы в дыру, образовавшуюся в мосту на высоте восьми метров над камнями внизу. Всего лишь десять дней спустя было устроено второе покушение. Один за другим два автофургона с самоубийцами атаковали президентский конвой. "Мерседес" вырвался из огненного шара, облепленный кусками человеческой плоти, с разорванными шинами, и умчался прочь, грохоча ободьями по асфальту.17

Точно так же, как в Египте, Саудовской Аравии, Алжире, исламисты сделали объектом атак иностранцев. В январе 2002 года в Карачи был похищен и казнён корреспондент "Уолл-Стрит Джорнел", Дэниэл Пёрл. В марте того же года граната, брошенная в церковь в хорошо охраняемом дипломатическом квартале, убила пятерых. В мае был взорван автобус, в котором погибли 16 французов, помогавших пакистанцам в монтаже подводных лодок.18

Религиозная и племенная междуусобица

Противоборство между суннитами и шиитами идёт в Пакистане долго и неугасимо. Оно усилилось в 1980-е, когда шииты во всём мире были возбуждены победой Иранской — шиитской — революции и стали требовать равноправия. Когда генерал Зия-уль-Хак попытался ввести налог под названием Закят, описанный в Коране, шииты начали бурно протестовать, заявляя, что, по их верованиям, этот налог является добровольным пожертвованием и никакое правительство не может собирать его. Летом 1980-го года десятки тысяч шиитских демонстрантов штурмовали Правительственное здание в Исламабаде. Зия-уль-Хак был вынужден уступить и освободить шиитов от уплаты налога. Но это вызвало яростные протесты среди суннитов.19

Радикальные суннитские группировки в Пакистане ставят своей окончательной целью объявление шиитов немусульманами. Одним из командиров в этих группировках был отец Юсуфа Рамзи — организатора первой атаки на Мировой торговый центр в 1993.20 "В 1980-е годы боевики суннитов и шиитов главным образом охотились друг за другом. Но в 1990-е тактика изменилась: суннитские террористы сделали своей мишенью шиитских докторов, бизнесменов, интеллектуалов. Потом расширили фронт атак, убивая всех шиитов и выходцев из Ирана без разбора. В апреле 2000 года была атакована шиитская мечеть в Равалпинди: 19 убитых, 37 раненых. Шиитские боевики отвечали на это терактами".21 Полиция не могла — или не хотела — расследовать эти преступления. Она боролась с ними, применяя тактику убийств подозреваемых боевиков без суда и следствия. В девятимиллионном портовом городе Карачи стрельба и взрывы стали таким постоянным явлением, что его называли "Пакистанским Бейрутом".

Пакистан состоит из четырёх провинций: Северо-западный район, Белуджистан, Пенджаб (на северо-востоке) и Синд (не отсюда ли родом Синдбад-мореход?). Первые две граничат с Афганистаном и Ираном, вторые две — с Индией. Однако административное деление ни в коей мере не покрывает — и не отражает — этническое и лингвистическое многообразие государства. Официальным языком страны объявлен урду (1973), хотя он является родным только для 8 % населения. Другие языковые группы: пенджаби (самая многочисленная, 48 %), пуштуны, синди, белуджи. Английский широко используется в военных кругах, в управлении и образовании.22

Межнациональные трения и конфликты изобилуют в истории страны. Сильны и сепаратистские настроения. 20 миллионов пуштунов, живущих в Пакистане и Афганистане, жадно прислушиваются к призывам создания независимого Пуштунистана, следят за борьбой курдов, разбросанных между Турцией, Ираком и Сирией. Призыв к независимости громко звучит и в пакистанской половине Кашмира. В середине 1970-х в Белуджистане шла настоящая гражданская война. Хотя повстанцы были вооружены только старинными ружьями с затвором и самодельными гранатами, правительственные войска, использовавшие вертолёты и артиллерию, потеряли в боях больше трёх тысяч человек.23 Летом 1983 года в провинции Синд вспыхнуло восстание против доминирования пенджабцев в армии и администрации. "Демонстранты стекались со всей провинции: бородатые студенты с кораном в руках; феодалы-землевладельцы, окружённые вооружённой охраной; племенные вожди сардары; религиозные лидеры… Полиция разгоняла их палками и слезоточивым газом… Они поджигали правительственные здания, сдирали рельсы со шпал, врывались в тюрьмы".24

Всё же в сельской местности межнациональные конфликты не очень сильны, ибо там разным племенам не приходится часто сталкиваться друг с другом. По традиции ими управляют местные князья — наибы. Наиб имеет абсолютную власть над местным населением, он вершит суд и расправу в соответствии с древними обычаями. "Допустим, член племени Буати решит развестись с женой. Для этого ему достаточно явиться в укреплённый дом наиба, сесть перед ним и три раза уронить камень на землю, повторяя: "я даю ей развод". Вся процедура занимает три минуты и не стоит ему ничего… В уголовных делах наиб даже имеет право назначить "суд огнём". Чтобы доказать свою невиновность, подозреваемый должен омыть ноги в крови козла и пройти семь шагов по раскалённым углям. Если на его коже не появятся следы ожогов, он объявляется невиновным и даже может получить компенсацию со своего обвинителя."25

Другое дело — в городах. Там межнациональная вражда являет себя повседневно и кроваво. Сразу после гибели генерала Зия-уль-Хака, в Карачи и соседнем Хайдеробаде, в уличных схватках и перестрелках за один викенд погибло около трёхсот человек.26 В 1995 году в том же Карачи разгорелась настоящая гражданская война, разрушившая весь аппарат гражданского управления. Только за первые шесть месяцев на улицах девятимиллионного города было подобрано около восьмисот трупов.27

Разгул межнациональной вражды в 1990-е годы связывают с появлением на политической арене партии — группировки — мохаджиров: MQM (Эм-Кью-Эм). Мохаджирами в Пакистане называют тех, кто бежал из Индии в 1947 году и их потомков. Составленная в основном из молодёжи эта партия неожиданно получила широкую поддержку избирателей на выборах в 1988, 1990, 1993 годах. Программа мохаджиров включала много прогрессивных лозунгов: земельная реформа, охрана культурного наследия, снижение возраста избирателей с 21 года до 18 лет, но главное — отмена языковой квоты. Эта квота объявляла язык синди главным языком в провинции Синд (столица — Карачи), и без знания этого языка никто не мог получить государственную службу или место преподавателя. Урду-говорящие мохаджиры воспринимали квоту как прямую дискриминацию и громко протестовали против неё.28 Но в 1990-е годы они перешли от газетной пропаганды, организации демонстраций и стачек к актам прямого террора: убийствам противников, похищениям ради выкупа, снайперской стрельбе по случайным прохожим, поджогам зданий.

На роль лидера мохаджиров выдвинулся Алтаф Хуссейн. Выпускник фармакологического факультета Университета Карачи, во время службы в армии он натерпелся унижений от пуштунов и пенджабцев. Потом какое-то время работал таксистом в Чикаго, где проводил много времени в библиотеке, зачитываясь речами и писаниями Гитлера. На страницах "Мейн Кампфа" он нашёл подробные инструкции создания строго дисциплинированной, централизованной партии, подчинённой одному вождю. "Хуссейн не допускал никакой критики и никакого соперничества; всякий яркий оратор рассматривался как потенциальная угроза и отодвигался в тень… [В начале 1990-х] в организации выдвинулся лидер умеренного направления, Азим Тарик, склонный заменить насильственные методы борьбы переговорами… Но в декабре 1992 года он был убит сторонниками Хуссейна".29

В конце концов, правительство Пакистана объявило Эм-Кью-Эм террористической организацией. Хуссейн был вынужден укрыться в Лондоне. Беназир Бхутто требовала у Англии его выдачи, но получила отказ. Вражда между мохаджирами и другими национальными группировками продолжается и часто прорывается уличными схватками. Мохаджиры находят поддержку и сторонников в самых разных слоях, получают и финансовую помощь. Несомненно, какую-то роль в этом играет и тот факт, что нынешний президент Пакистана, Первез Мушарраф, происходит из семьи мохаджиров.

Афганистан и Кашмир

Словно два негаснущих пожара полыхают на западной и восточной границах страны вот уже несколько десятилетий.

Война в Афганистане (1979–1992) превратила Пакистан в прифронтовую зону. Нескончаемый поток оружия из США для муджахеддинов, сражающихся с Советами, шёл через пакистанские города и аэродромы, и очень большая часть этого оружия оседала в руках пакистанцев. В обратную сторону через границу тянулись тысячи раненых и сотни тысяч беженцев. "Не только пакистанские джихадисты отправлялись воевать в Афганистан, но около 25 тысяч добровольцев из тридцати разных стран прошли через Пешавар, стремясь принять участие в священной защите мусульман от неверных. Их называли "афганские арабы". Они приезжали без паспортов и без имён. Среди них были члены египетской Гамаа Ал-Исламия, палестинского Хамаса, саудовского Движения за перемены, алжирского Фронта спасения, филиппинского Фронта освобождения Моро".30

Всё движение Талибан идейно созрело в пакистанских медресе, получило военную подготовку в пакистанских тренировочных лагерях. Директор большого медресе Ал-Хаккания в провинции Северо-запад с гордостью сообщил американской журналистке, что 95 % лидеров талибов учились у него.31 Выпускники этого медресе, захватив власть в Афганистане в 1996 году, учредили там режим, который их преподаватели мечтали бы установить и в Пакистане: публичные казни и бичевания за малейшие отступления от ислама; женщинам запрещено учиться и работать вне дома; телевизоры, видеокассеты, кинофильмы, музыкальные инструменты — в костёр; и так далее, вплоть до запрещения женщинам носить белые носки и туфли, издающие громкий стук: это считается недопустимым эротическим соблазном.32

Необходимость помогать афганским муджахеддинам не вызывала сомнений и споров среди пакистанцев. Их бедная страна взвалила на себя тяжёлое бремя: принять и содержать около двух с половиной миллионов афганских беженцев. Конечно, западный мир и арабские страны помогали им в этом. Но беглецы принесли с собой не только нищету и болезни. Это были люди, понимавшие — и признававшие — только племенную форму организации человеческого сообщества. Их ментальность легко сливалась с племенными традициями пакистанских народностей и усиливала их. Афганец понимал свой долг перед семьёй и соплеменниками, а государство? Оно оставалось для него чуждой и часто враждебной абстракцией. Приток беженцев ослаблял позиции секуляристов и усиливал шейхов и мулл.

"Муджахеддины никогда не представляли из себя армию, но скорее мозаику из пятнадцати сотен отдельных "фронтов", основанных на племенной или этнической или языковой общности. Иногда они могли объединиться для противостояния Советам, но редко начинали военные действия по своей инициативе. Их возглавляли военные лидеры-командиры, и они подчинялись только им и своим племенным вождям. Когда они транспортировали из Пакистана оружие, доставленное Си-Ай-Эй, соперничающие группировки скорее могли напасть на них, чем неприятель. В результате почти половина американского оружия так и не достигла полей сражений в Афганистане".33

Это оружие стало важным товаром на чёрных рынках Среднеазиатского региона. И количество его только увеличивалось даже после прекращения американских поставок. Ибо в 1990-е годы у афганцев появилось то, чего не было никогда раньше: деньги. Благоприятные природные условия, соединившись с полным равнодушием населения к международным соглашениям и постановлениям, превратили Афганистан в крупнейшего в мире производителя-поставщика мака. По разным оценкам на сегодняшний день, из этой страны поступает на мировой рынок до 75 % героина. В документальном телефильме 2006-го года был показан автомобильный базар в районе Кандахара: новенькие "вольво", "мерседесы" и "феррари" продавались там за полную стоимость, и от покупателей — часто прибывших на ослах или верблюдах — не было отбоя.

В 1990-е годы американцы попытались выкупить обратно завезённые стингеры, опасаясь, что они попадут в руки террористов и будут использованы для атак на гражданские самолёты. На эту операцию было выделено 75 миллионов долларов из расчёта по 100 тысяч за каждую ракету. Но оказалось, что на чёрном рынке оружия стингеры ценились уже гораздо выше, и они стали разлетаться по всему свету: какие-то попали в руки иранцев, какие-то демонстрировались на параде в Катаре, два были куплены джихадистами в Таджикистане, другие два — сепаратистами на Филиппинах.34

Была ещё одна сфера, в которой Си-Ай-Эй терпела неудачи и наталкивалось на упорный отказ в сотрудничестве со стороны пакистанской службы безопасности Ай-Эс-Ай. Несмотря на то, что тренировочные лагеря муджахеддинов на территории Пакистана в значительной мере финансировались Америкой (и финансировались так щедро, что боевики потом с гордостью вспоминали, как беспечно им разрешали тратить боевые патроны на учениях!),35 несмотря на это пакистанцы упрямо не разрешали сотрудникам Си-Ай-Эй посещать лагеря. Они объясняли это соображениями безопасности, говорили, что порой джихадисты непредсказуемы и могут открыть стрельбу по "неверным", но впоследствии всплыла другая, более важная причина: с конца 1980-х в этих лагерях, на американские деньги, — параллельно с муджахеддинами — шла подготовка боевиков и террористов, засылаемых Пакистаном в индийский штат Кашмир.36

С момента ухода англичан в 1947 году штат Кашмир, с его десятимиллионным населением, был яблоком раздора между Пакистаном и Индией. Населённый в основном мусульманами, этот район тихо бурлил первые десятилетия. Война 1965 года закончилась проведением демаркационной линии, отделившей индийскую часть Кашмира от пакистанской. Эта условная граница иногда нарушалась, несмотря на присутствие на ней миротворцев ООН, на её северных участках, протянувшихся в район Гималайских ледников, спорадически вспыхивала артиллерийская перестрелка, но в общем 20 лет штат оставался относительно спокойным. Его прохладный климат привлекал тысячи туристов, посещавших Индию, давал им возможность отдохнуть от жары, обзавестись знаменитыми изделиями кашмирских ремесленников.

Первые крупные беспорядки начались в 1988 году. Мусульмане нападали на буддистов, сунниты убивали шиитов, посмевших выразить радость по поводу гибели генерала Зия-уль-Хака в Пакистане, сторонники независимости Кашмира дрались и с силами безопасности, и с теми, кто требовал присоединения к Пакистану. Бурные демонстрации против книги Салмана Рушди "Сатанинские стихи" прокатились по городам, несмотря на то, что индийское правительство запретило её. Войска подавляли беспорядки безжалостно, число убитых росло.37 В январе 1990 года солдаты открыли огонь по демонстрантам на мосту в столице штата, Шринагаре, погибло больше ста человек. Началось массовое бегство индусов из Кашмира, для них пришлось срочно создавать беженские лагеря в окрестностях Дели.38

Политико-военная ситуация, возникшая в этом районе, как две капли воды напоминает ситуацию на Ближнем Востоке. Мусульманское население Кашмира — точно так же, как палестинцы, — видит себя жертвой агрессии и оккупации, требует независимости, права возвращения для беглецов, оказавшихся в соседних странах. В роли проклинаемого агрессора и оккупанта выступает Индия. В Пакистане кашмирские боевики находят поддержку и снабжение точно так же, как ПЛО, Хамас, Хизбола находили — и находят их — в Ливане и Сирии. Точно так же летят через границы снаряды и ракеты. Нарастает волна террора, направленного не только против Индии, но и против соперничающих религиозных и политических группировок. Западный мир пытается выступать в роли миротворца, оказывать давление на обе стороны: от Пакистана требует прекратить тренировку и засылку боевиков в индийский Кашмир, от Индии — не проявлять такую жестокость при наведении порядка. Но зверства с обеих сторон только возрастают.

"Международные правозащитные организации многократно осуждали Нью-Дели за репрессии в Кашмире. Исчезновения, бессудные убийства, пытки стали там нормой. Пакистан, в свою очередь, засылал хорошо подготовленных и вооружённых бойцов через линию контроля… Из 2400 боевиков, действовавших только в центральной части Кашмира в начале 2002 года, 1400 были иностранцы: пакистанцы, афганцы, арабы. Они врывались в деревни, населённые индусами, и убивали каждого, кто был заподозрен в поддержке индийского правительства."39 Убедительно и страшно трагедия Кашмира описана в романе того же Салмана Рушди "Клоун Шалимар".40

К началу 2000-х террор стал выплёскиваться за пределы Кашмира. В декабре 1999-го группа кашмирских джихадистов захватила индийский авиалайнер в Непале и заставила его приземлиться в Афганистане. В обмен на 155 заложников, находившихся на борту, правительство Индии согласилось выпустить из тюрьмы несколько террористов, включая муллу Масуда. Уже через несколько недель мулла выступал с пламенными проповедями в мечетях Пакистана, вербуя новых членов для созданной им организации Джаиш и-Мухаммед. В октябре 2001-го года, член этой организации ворвался на грузовике с взрывчаткой в здание Законодательного собрания в Шринагаре, убив 38 человек. А два месяца спустя пять человек, вооружённых гранатами и "калашниковыми", атаковали индийский парламент в Нью-Дели. В получасовом бою они успели застрелить шестерых, прежде чем солдаты охраны покончили с ними.41

После этой атаки правительство Индии категорически потребовало от Пакистана прекратить засылку боевиков в Кашмир и выдать двадцать подозреваемых террористов. Исламабад отказался. В мае 2002 года джихадисты напали на жилые здания индийского военного городка в Кашмире и перебили там несколько семей индийских военнослужащих (погибло 34 человека), в основном — женщин и детей.42 Возмущённые этим зверством индусы стали стягивать воинские подразделения к границе. Пакистан сделал то же самое. Две полумиллионные армии, имеющие на вооружении атомные бомбы, стояли друг против друга в боевой готовности. Со времён Кубинского кризиса в 1962 году мир не был так близок к термоядерной катастрофе, как летом 2002-го года.

Но, спрашивается, на какой же промышленной и технической базе выстроена военная машина Пакистана, позволяющая ему бросать вызов могучему и враждебному соседу? Откуда у нищей страны, половина населения которой не умеет читать и писать, берутся современные истребители, танки, вертолёты, пушки, даже подводные лодки? Кто платит за всё это и из каких средств?

ДОЛГОВАЯ ЯМА ПАКИСТАНА

Если бы какой-то современный Синдбад-мореход доплыл до порта Карачи и спросил, какие товары местные купцы могут предложить ему для продажи, он услышал бы в ответ только два слова: хлопок и рис.43 А если бы он спросил, в чём они нуждаются и что он может привезти им из заморских стран, то получил бы длинный-длинный список товаров, которые страна должна — вынуждена — импортировать: нефть и нефтепродукты, удобрения и медикаменты, машины и бумагу, металлы и зерно, красители и электроприборы. Даже железную руду для единственного сталелитейного завода нужно ввозить из-за границы.44

Геологическая разведка указывает на наличие богатых залежей различных ископаемых, но расположены они в удалённых районах, где власть закона настолько слаба, что к каждому шахтёру пришлось бы прикреплять солдата-охранника. Добыча железной руды, хрома, бокситов, молибдена, гипса находится в зачаточном состоянии, не покрывает национальных нужд.45

Год за годом торговый дефицит Пакистана только растёт — а вместе с ним растёт и задолженность иностранным банкам. В 1987 году она была равна 16,7 миллиардам, в 1992 — 24,1, в 1999 — 39. Частичная выплата долга осуществляется в значительной мере за счёт тех денег, которые пакистанцы зарабатывают за рубежом и посылают домой. В 1980-е годы эта сумма достигала 6 миллиардов, но после войны в Персидском заливе (1991) заработки значительно упали.46

Жалобы на взяточничество чиновников не умолкают в Пакистане, обвинения в коррупции предъявлялись министрам и парламентариям. Но и рядовой пакистанец не задумываясь крадёт у государства при любой возможности. Хроническая нехватка электричества в стране в значительной степени обусловлена тем, что 60 % его разворовывается при помощи незаконных подключений или манипуляций со счётчиком.47 Вода для орошения полей распределяется государством, и крестьяне расходуют её бездумно, направляют на свои поля, как только доходит их очередь, даже во вред урожаю, потому что боятся, что в следующий раз воды им не достанется.48 "Ни один человек в Пакистане не был осуждён за уклонение от уплаты налогов. Налоговое управление только угрожает, назначает "последние сроки" уплаты, но мало кто из пакистанцев верит, что оно сможет заставить их заплатить. И даже то, что удаётя собрать, не достигает государственных сейфов, 50 % оседает в карманах чиновников налогового ведомства".49 Когда генерал Мушарраф попытался расширить налоговую базу и послал контролёров проверить наличие товаров и денег в лавках и мастерских, владельцы начали прятать свои запасы в подвалах домов и у родственников, а потом устроили уличные бунты во многих городах.50

Странными оазисами внутри пакистанской экономики выглядят промышленные и финансовые предприятия, принадлежащие армии. Самая крупная армейская корпорация оценивается в два миллиарда долларов. Она включает в себя сахарные заводы, фабрики химикатов и удобрений, электростанции, газопроводы, больше сотни больниц, 800 образовательных учреждений. Другая корпорация (AWT — Army Welfare Trust) оценивается в один миллиард и владеет фермами, конторами по торговле недвижимостью, фабриками нефтепродуктов, лекарств, обуви. Половина доходов этой корпорации идёт на выплату армейских пенсий. Есть корпорация, занимающаяся строительством дорог, и попутно она же посылает в другие страны сапёров — специалистов по расчистке минных полей.51 Отправка войсковых контингентов за плату тоже приносит армии свою долю доходов: пакистанские солдаты служили в Иордании, Саудовской Аравии, часто выступают в роли миротворцев ООН.

Но всё же на долю армейской экономики приходится всего лишь 3 % национального продукта. Всё остальное пребывает в таком бедственном состоянии, что по доходу на душу населения Пакистан занимает 123-е место (данные 1999 года). 20 % пакистанцев не доживают до 40 лет, 20 % недоедают, 40 % не имеют доступа к необходимым лекарствам, 25 % детей рождаются недоношенными.52

Любая попытка исследователя отыскать корни безнадёжной нищеты Пакистана — и большинства других мусульманских стран — приведёт честного наблюдателя к одной и той же главной причине: религиозному запрету на нормальные финансовые операции, то есть на получение процента кредитором. Запрет этот проводится в жизнь свирепо, собрания мулл и шейхов неустанно следят за попытками обойти его и дружно поднимают возмущённый вопль, когда такие попытки всплывают на поверхность. Но как же банки должны зарабатывать деньги? И какой же смысл вкладчикам вносить свои сбережения в банк, если они не могут получить процент, хотя бы покрывающий инфляцию? А какой смысл банку одалживать просимую сумму предпринимателям, если он не может ничего заработать на этой операции?

"Нет, — отвечают муллы, — правоверный мусульманский банкир заработать сможет. По договору предприниматель должен будет отдать банку половину прибыли, которую он получит в результате расширения своих операций на одолженные деньги."

"Но что если прибыли не будет, если расширение или модернизация предприятия принесёт одни убытки?"

"По священным заветам Пророка, по законам Высшей справедливости, кредитор должен разделять с должником и удачу, и проигрыш. Ибо и то, и другое посылает Аллах, а противиться воле Аллаха — святотатство."

Под давлением этих религиозных требований в Пакистане и других мусульманских странах выросла сеть диковинных банков, которым больше подошло бы название "сберкассы". Им разрешено взимать разовую плату с клиента при предоставлении займа, размеры которой устанавливает Центральный банк Пакистана. Ещё разрешена такая уловка: банк, скажем, покупает для клиента указанную им фабрику, а потом продаёт её ему с оговоренной надбавкой. Но рьяные блюстители заветов Корана требуют закрыть — заколотить — замазать и эти лазейки.53

Свободное обращение денег в стране играет в хозяйственном организме ту же роль, что кровообращение в организме животном. Запрет этого обращения равносилен прекращению циркуляции крови. Он гарантирует нищету независимо от того, производится ли он по заветам Мухаммеда или по заветам Маркса-Энгельса-Ленина. В Пакистане банки одалживают деньги не тем, кто сумеет успешно улучшить производство необходимых людям вещей, а тем, кто занимает видное место в социально-политической иерархии. Потом влиятельный должник объявляет, что его предприятие понесло убытки, одолженная сумма оседает в кармане, а банк обязан принять эти потери на свой счёт. "В 1991 году четыре финансовых кооператива в Пенджабе объявили о банкротстве. Два с половиной миллиона вкладчиков потеряли около 20 миллиардов рупий. Посыпались обвинения в воровстве. Два кооператива из четырёх принадлежали родственникам премьер-министра Наваза Шарифа. Официальное расследование не обнаружило никаких нарушений закона".54