Зрелища

Дверь была заперта, но под табличкой он заметил кнопку звонка и позвонил. Он не услышал никаких шагов, однако через некоторое время чей-то голос очень близко за дверью спросил: «Кто?» — казалось, что спрашивающий стоял там давно и только сомневался, откликаться ему или нет.

— На проверку, — сказал Сережа, и его, еще чуть посомневавшись, пуг стили.

Он попал в маленькую, совершенно темную прихожую, отделявшую, видимо, коридор от основной комнаты. Теперь делалось понятно, почему подслушивавший ничего не мог услышать. Кто-то взял Сережу за рукав и правел дальше в сторону светлой полоски йод дверью, которая сразу распахнулась перед ним — он оказался в маленьком зале с поручнями по стенам и остатком высокого зеркала до потолка (должно быть, прежде здесь занимался балет). Несколько человек сидели на стульях у окон, основная же масса толпилась в углу вокруг Салевича, слушая его негромкие объяснения. Кого-то Сережа запомнил с первого раза, но много было и незнакомых. Он чувствовал себя очень неловко здесь без ясной цели, кроме того, его страшила неизвестная «проверка» и от горячего запаха масляной краски, как всегда, начинала болеть голова — ему было очень не по себе. Он жалел, что согласился прийти, и думал только о том, как бы поскорее убраться отсюда.

Первой его заметила Лариса Петровна. Она улыбнулась, помахала рукой и что-то сказала Салевичу. Салевич тотчас прекратил свои объяснения и пошел в его сторону, протягивая руку. Следом за ним вынырнул незнакомый парень с костистым лицом, в точно такой же, как у Салевича, кожаной куртке с погончиками, лишь подкладка у них была разная — у Салевича ярко-алая, а у парня зеленая.

— Легко нашли? — спросил Салевич. — Ах да, вы ведь уже были. Вот и прекрасно, сейчас начнем. Знакомьтесь.

— Рудаков, — сказал парень, улыбаясь и натягивая кожу на острых скулах. — Мы вас очень ждали.

— Если хотите, можете посмотреть, — сказал Салевич. — Но чур — потом никому ни слова. Я на вас надеюсь.

«Если хотите? — подумал Сережа. — Значит, проверять будут не меня. Но зачем же тогда меня ждали? Или это было сказано просто так, для издевки?»

Он побоялся уточнять и, молча кивнув, отошел к свбодному стулу. Все расходились по стенам, волоча стулья за спинки, середина зала быстро освобождалась. Рудаков и Лариса Петровна с противоположных концов вертели какие-то рукоятки, и при этом стальной тросик, которого Сережа не замечал, спустился, прогибаясь от потолка, — похоже было, что раньше, еще в балетные времена, на него навешивали занавес. Но зачем он нужен сейчас, было непонятно. Рудаков вышел на середину, подергал тросик пальцем, затем вынул из кармана кусок шпагата и привязал его двойным узлом. Однако стоило ему затянуть потуже, как шпагат лопнул — видимо, где-то был незаметный надрез. Рудаков достал второй, но и с ним произошло то же самое. Только третий кусок ему удалось привязать невредимым, хотя было заметно, что затягивать его в полную силу он уже не решался. Все терпеливо ждали, когда он кончит свою возню с привязыванием. Сережа подобрал один отброшенный обрывок и машинально принялся наматывать его на палец. Пока он нагибался, Рудаков успел еще что-то достать из кармана и привязать, Сережа не заметил что и невольно вздрогнул, когда трос стал натягиваться и к потолку, чуть покачиваясь, пополз черный большой револьвер. Возможно, стрельнуть из него было и нельзя, но вид был очень грозный и натуральный. Сережа незаметно оглянулся. У него было ощущение, будто за ним подсматривают, но нет — каждый напряженно следил за подъемом револьвера, хотя само его появление, кажется, никого не удивило.

— Вы замерили высоту? — вдруг спросил Салевич.

— Да, все по месту, — сказал Рудаков.

— Хорошо.

Револьвер повис, покачиваясь, в полуметре от потолка. Дуло его задралось вверх, перевешенное тяжелой рукояткой, и что-то тускло блеснуло внизу — во всяком случае железность его была несомненна. Рудаков закрепил оба конца тросика и уселся рядом с Салевичем.

Теперь на середину вышла Лариса Петровна.

Видно было, что она находится в большом затруднении и изо всех сил пытается сосредоточиться и решить, что ей нужно делать. Она посматривала наверх, оглядывалась и беспомощно кусала ноготь со свежим маникюром. Потом вдруг решилась — выдвинула из угла тумбочку, поставила на нее стул и попробовала все сооружение на прочность. Получилось довольно шатко.

«Ага, — подумал Сережа, — вот оно что. Она должна достать револьвер. Должно быть, это и есть ее проверка».

Он даже почувствовал некоторое облегчение, надежду, что вот-вот для него что-то прояснится.

Лариса Петровна между тем скинула туфли, подставила еще один стул И, опираясь на него, попробовала взобраться на свою шаткую конструкцию. Юбка мешала ей, но она как-то ухитрилась забросить на верхний стул стачало колено, а потом и все остальное — тумбочка пошатнулась, но устояла. Сережа незаметно напрягся, готовый сорваться с места и броситься на помощь. Лариса Петровна осторожно выпрямилась, придерживаясь за спинку, протянула наверх сначала одну руку, потом другую — до револьвера оставалось еще сантиметров десять-двенадцать. Она попробовала привстать на цыпочки, но и это не помогло. Со стороны была понятна безнадежность ее попыток, ей же самой, должно быть, снизу казалось, что вот, еще крошечное усилие и она достанет. Устав тянуться, она присела на корточки, задумалась и так просидела некоторое время, обняв колени и задрав глаза к потолку. У Сережи мелькнула мысль, что сам-то он при своем росте легко бы мог справиться, окажись он на ее месте, по облегчения это не принесло, наоборот, мучительное нарастающее беспокойство заставило его еще сильнее сжаться на жестком сиденье. Кроме того, ему опять казалось, что на него смотрят, но он не решался проверить. Вдруг Лариса Петровна решительно слезла со своей вышки, открыла тумбочку и принялась шарить на темных полках, доставая оттуда все, что хоть как-то могло ей помочь. На свет появились две книжки, баночка из-под клея, стакан и старая заржавленная задвижка. Закинув все это наверх, она влезла следом сама, уже более уверенно находя точки опоры и избегая шатких положений. Теперь, встав на стопку из двух книг, она могла коснуться кончиками пальцев револьвера, но чуть-чуть, лишь заставить его покачаться. Напряженная тишина стояла в зале. Можно было подумать, что у каждого по меньшей мере жизнь зависела от того — достанет или не достанет. Накал серьезности был таков, что грубые бытовые идеи, вроде притащить лестницу или подсадить, были отброшены каждым как явная нелепость и кощунство. Сереже почудилось в какой-то момент, будто твердый пол исчезает под ним и остается крохотная точка под ножкой стула, на которой ему уже самому нечеловеческими усилиями приходится ловить равновесие.

Было ясно, что двух книг тоже недостаточно, нужно еще как минимум три сантиметра, которых взять было абсолютно неоткуда.

Лариса Петровна стояла наверху, страдальчески сдвинув брови и забыв опустить поднятую руку, затем в отчаянии начала расстегивать на себе кофточку, точно в комнате никого, кроме нее, не было или важность задачи сама собой уничтожала все обычные условности. Она расстегивала все быстрее, видимо, в этом была какая-то идея, а не просто безнадежность, потому что брови у нее вдруг разгладились, губы приоткрылись, она торопилась, она почти забыла об осторожности. Вот кофточка снята, вот она поднимает стакан и банку и начинает туго заворачивать их в один сверток — легкий стон восхищения пронесся по залу. Было совершенно ясно, что восхищение относится не к плечам и рукам, открывшимся под кофточкой, но, главное, к самой идее. И когда она, положив тугой сверток на обе книги, осторожно ступила на него, выпрямилась и, показав чуть синеватую, бритую подмышку, крепко взялась за рукоятку револьвера, мгновенное облегчение, расслабленность, почти восторг заполнили Сережу, заставили забыть всю неловкость, головную боль, даже ненавистный запах краски — так ему на какую-то секунду стало хорошо. И тут, в эту-то расслабленность, эту раскры-тость его точно горячим острием ткнули под сердце.

То ли ножка подломилась сама собой, то ли все было заранее подстроено — Лариса Петровна вдруг пошатнулась и вместе с книжками, стулом и завернутой в кофточку посудой рухнула вниз.

Сережа вскрикнул и бросился вперед.

Что-то ударило его по протянутым рукам, он схватил это вслепую, дернул на себя, не удержался и упал на одно колено.

Раскрыв глаза, он увидел, что сжимает в руках стул, а Лариса Петровна, целая и невредимая, висит на одной руке над самым полом, не выпуская из пальцев револьвер. Стальной тросик сильно провис, нарисовав в воздухе четкий угол, и хлипкий шпагат тоже каким-то чудом держал ее и не рвался. Сережа посмотрел назад. Никто не смеялся над ним, все казались очень серьезными и взволнованными, хотя с мест почему-то не поднимались. Рудаков подошел к стене, ослабил трос и осторожно опустил Ларису Петровну на пол. Она сразу же оделась и как ни в чем не бывало отошла к оставшемуся куску зеркала.

— Сколько времени? — спросил Салевич.

— Пять минут, — ответил кто-то, показывая секундомер.

— Все же много.

— Но если будет выстрел, меньше нельзя.

— Выстрела не должно быть.

— Как это?

— А вот так… Впрочем, надо еще подумать.

Рудаков, проходя мимо Сережи, тронул его за плечо и прошептал:

— Большое вам спасибо.

— Мне? — изумился Сережа.

— С вами очень легко работать.

«Издевается, — окончательно уверился Сережа. — Ну и черт с ним».

Сердце у него еще колотилось, но он старался не показывать вида. Машинально трогая опущенный револьвер, он заметил, что тот привязан вовсе не шпагатом, но электрическим шнуром того же цвета. Такой шнур мог бы выдержать трех таких, как Лариса Петровна. «Значит, они знали, — подумал Сережа. — Значит, нарочно!» Хотя, с другой стороны, не похоже, чтобы столько людей весь вечер разыгрывали его одного. Нет, конечно, это не розыгрыш. Такая серьезность, невозмутимость, озабоченные лица — точно им дела нет важнее в жизни. Но в конце концов, ему-то что до их затей, зачем его втянули сюда и даже не объяснили толком, что от него требуется, Разозлившись вконец, он пошел прямо к Салевичу и холодно спросил:

— Я, наверное, могу идти?

— Идти? — не понял Салевич. — Куда идти? Что-нибудь случилось?

— Нет, ничего особенного, но…

— А-а, вы испугались. О, как я не подумал об этом! Конечно, мы должны были вас предупредить.

— Ничуть я не испугался! — воскликнул Сережа. — Какой вздор! Просто я хочу знать, зачем я здесь нужен.

— Но ведь пока… пока я не просил вас делать ничего дурного… Или невыполнимого. Разве не так? — Он говорил мягко, даже чересчур мягко, как бы облизываясь. — Или вам не нравится то, что здесь происходит?

На них поглядывали, некоторые с любопытством, некоторые как будто с осуждением.

— Дело не в том, нравится или нет, — сказал, краснея, Сережа. — Но посудите сами… Поставьте себя на мое место…

— Да, я пытаюсь.

— Ведь обычно… Если человеку предлагают, ну, я не знаю, как это назвать… работу, что ли…

— Работу, безусловно, это нужно называть работой.

— Вот видите. Обычно говорят, что он будет делать, и тогда — тогда он соглашается или отказывается… правильно?

— Конечно.

— Никому неинтересно потом оказаться несостоятельным или неспособным.

— Вам это не грозит.

— Возможно. Но уверенности ведь нет. Всякий начинающий имеет право расспросить заранее, я спрашиваю не больше других, так сказать, на равных правах.

— Вы забыли еще одно.

— Еще одно?

— Обычно он спрашивает о зарплате.

— Ах да, верно…

— Вы не спросили о зарплате, и это не случайно. Вы сами не чувствуете себя обычным начинающим.

— Но за что? За что я должен получать зарплату?

Салевич вздохнул и пристально посмотрел на Сережу.

— Вы совсем не следите за моими ответами, — сказал он.

— Как? Разве я что-то пропустил?

— Конечно. Если бы вы слушали внимательно, то могли бы заметить… Каждый раз я даю вам возможность перестать спрашивать и с честью выйти из этого разговора. Вы же… Чего хотите вы? Договориться обо всем заранее? Но ведь это невозможно. Вы входите в очень сложный мир, многое здесь не объяснить словами. Попробуйте сами присмотреться, понять. Ведь от вас еще ничего не требуют! Вы же, вместо этого, набрасываетесь на меня, настаиваете, бувально хватаете за горло…

Теперь уже все смотрели на Сережу с осуждением. Он чувствовал себя разбитым и опозоренным и не знал, куда деваться, под их взглядами. Но в это время, на его счастье, в прихожей застучали крепкие шаги, обе половинки дверей откинулись под сильным ударом, и новое действующее лицо влетело в комнату — небезызвестный уже драматург Всеволод.

6

Давно замечено, что человеку с броской приметой внешности многого не простят, что другому, обычному, простили бы, не задумываясь. Даже невольные приметы, те, в которых сам не виноват, если ногу, например, отрезало, или горб, или шестой палец на руке — даже они вызывают недобрую настороженность. Причем здесь нельзя утешать себя легкими объяснениями и валить все на человеческую темноту и предрассудки. Куда же тогда деть всех образованных людей, предрассудки затоптавших, в сглаз и порчу не верящих, которые все равно с этой настороженностью ничего поделать не могут. Скорее, это не предрассудок и не суеверие, а какой-то неизвестный инстинкт, ибо что же может уцелеть в человеке под напором образованности и просвещения — думается, только инстинкты. Что же касается примет нарочитых, устроенных на себе умышленно, всех этих бородок, выращенных молодыми людьми, всех клетчатых кепочек, панталон в обтяжку, высоченных каблуков, причесок, золоченых пуговиц, ожерелий из скрепок и прочей дряни, то это ненавиделось открыто, во все века. И хотя примета, доставшаяся драматургу Всеволоду, его лысый череп, явно не им самим была задумана, но он пока так уверенно и дерзко носил его, что тоже вызывал к себе у многих это инстинктивное ожесточение, подпадал под всеобщую опалу.

Сережа не видел его с вечера у дяди Филиппа.

Ему казалось, что за один прошедший месяц человек не может Так измениться, но в чем перемены, сообразить сразу не мог. Похоже было, будто из чайника незаметно Выплеснули воду, и, несмотря на то, что снаружи он остался тем же чайником, с теми же выпуклыми боками и блестящей ручкой, глаз, вопреки всем зрительным законам, ощущает своей сетчаткой еще и изменение тяжести (может же простая сибирская женщина различать цвета кончиками пальцев). Уловить это изменение было тем труднее, что Всеволод, против обыкновения, был чем-то необычайно возбужден, выкрикивал бессвязное и царапал ногтями по замочку своего портфеля — портфель никак не отпирался.

— Вот! Ну-ка… Что за номера? — выкрикивал он, отбрасывая вдруг портфель и доставая нужную бумажку из кармана. — Зачем это вам понадобилось? А? Зачем тайком? Почему я опять ничего не знаю?

Он наступал на Салевича, размахивая у него перед носом листком помятой копирки — пальцы и ладонь у него уже густо перемазались черным.

— Что такое? — поморщился Салевич. — Что за истерики?

Но все же взял копирку, расправил и посмотрел на свет. Видимо, его ничуть не удивило то, что он там прочел. Он усмехнулся, покрутил головой, потом посерьезнел и сказал громко на весь зал:

— На сегодня кончаем. Встречаемся завтра в то же время. До свиданья. Сережа, — вы останьтесь.

Участники проверки-репетиции один за другим потянулись к дверям; некоторые пытались заговорить со Всеволодом, но он только досадливо отмахивался и мотал головой.

— А вы? — спросил Салевич, глядя через Сережино плечо.

Сережа оглянулся — Лариса Петровна подчеркнуто скромно, сдвинув колени и прикрыв их ладонями, сидела в углу опустевшего зала.

— Я подожду, — сказала она, не поворачивая головы.

— Подождете? Чего?

— Что будет.

Салевич пожевал губами, будто укладывая убийственные слова в некую ленту, и уже собирался выпустить эту словесную очередь в непокорную, — Всеволод помешал ему, выдернув из пальцев злополучную копирку.

— «…Предательство или случайность? Злая судьба или чья-то злая воля? Как бы там ни было, а я должна идти до конца!» — Лицо его перекосила брезгливая гримаса. — «До конца» — а? Откуда взялась эта пошлость? Кто это писал? Хоть немного-то вкуса нужно иметь! Даже для отсебятины. Что за высокопарные тирады? Что за…

— Послушайте, — с холодной насмешливостью перебил его Салевич. — Неужели вы действительно из-за этой бумажки рылись в мусорной корзинке? Ведь для этого нужно было… Как это выглядело, хотел бы я знать. Вы опукались на колени? Может, даже на четвереньки?

Для пущего эффекта он растегйул молнию и распахнул полы своей курточки — алая подкладка вспыхнула вокруг него, как пламя в театральном камине.

— Нет, — щурясь и тяжело дыша, выдавил Всеволод. — Я не становился на четвереньки. Всего лишь обнимал машинистку.

— Нашу машинистку? — хохотнул Салевич. — И вы еще что-то говорите о вкусе?

— Это он из чувства долга, — подала голос Лариса Петровна. — Его долг не пропустить ни одной.

— Успокойтесь, дойдет очередь и до вас, — огрызнулся Всеволод.

— Итак, вы обнимали машинистку, а она? Она говорила: «Нет, не сейчас. У меня голова трещит после срочной работы; я печатаю такую муть — пьесу для нашего народного театра». — «Как? — восклицаете вы. — Я автор этой пьесы». — «Как? — восклицает она и начинает — вырываться. — Вы автор? Пустите тогда. С вами — ни за что!» Сознайтесь, что это вас и взбесило больше всего, хе-хе.

Не паясничайте, устало сказал Всеволод. Вы прекрасно понимаете, что меня взбесило. От пьесы и так остались одни клочья, а вы продолжаете кромсать ее, что-то вычеркивать без моего ведома, что-то вписывать… «Злую судьбу, злую волю…» Все это тянется вот уже полгода, и никакого просвета. Вы только темните устраиваете какие-то секретные репетиции, намекаете, обещаете. Тоска. Я мог за это время попытаться в профессиональных театрах, предложить им пьесу…

Неужели вы никому не показывали? Так-таки никому?

— Н-нет, — не совсем уверенно протянул Всеволод. — Ведь я обещал, что пока у вас все не будет готово…

— О, да, вы обещали! Но стоило раздаться звонку из Комедии, как вы помчались к ним на задних лапах. Фамилия Горбанюк говорит вам что-нибудь? Ага, засмущались. А двухнедельные переговоры с телевидением, конечно, не в счет? Но вам отказали и там и там — чем же они аргументировали? К каким сценам придирались? Ведь это мнение мастеров — может, и нам надо будет прислушаться.

Всеволод сидел совершенно пришибленный, свесив между колен сцепленные руки. Вдруг стало очень заметно, каким поношенным выглядит его свитер, как стоптаны и пыльны его башмаки, как плохо выбрита складка под подбородком.

— Милый мой, —  протянул Салевич, переключая на ходу тембр голоса с «убийственно» на «снисходительно». — Надо быть мною, чтобы сохранить здесь что-нибудь в тайне. Ведь это театральный мир — неужели вы действительно надеялись, что мне не расскажут? И может, хоть теперь вам станет понятно, почему я запираюсь. Почему темню. Почему ни одному не доверяю вполне. Но вам-то как раз одан секрет я собирался доверить. И не потому, что вы такой сверхчестный человек (этого не скажешь), а просто пора.

Он легонько постучал носком одной ноги о каблук другой, раскинув руки на сцинки соседних стульев, и произнес, заранее упиваясь эффектом;

— Дело в том, что это была не ваша пьеса.

— В каком смысле?

— Тот отрывок, который вам удалось прочесть в разгаре объятий, — он не из вашей пьесы. Да-да, можете убрать с лица ваш тонкогубый скепсис. Я приостановил работу над вашей пьесой — в первую очередь мы будем ставить… нечто совсем другое. И, увы, вышедшее не из-под вашего пера.

— Правда?! — раздалось из угла.

Лариса Петровна, сидевшая до этого момента почти неподвижно, привстала, уставилась на Салевича глазами, сиявшими послушно-счастливыми слезами, и вдруг кинулась целовать его, выкрикивая что-то бестолково-ликующее: