Помоги проекту - поделись книгой:
На маленькой планете
УЛЬЯНА
Уля думала о письме, полученном три дня тому назад от бывшего мужа.
Каурая низкорослая лошаденка медленно тащилась рядом, пока не застряла в колдобине, а потом долго дергалась и никак не могла вытащить бричку… Но вот лошаденка напряглась, и бричка, рипнув передком, покатилась по стерне.
По полю один за другим торопились комбайны, от них волнами поднималась пыль: косили пшеницу. Уже был конец августа, колхоз запаздывал с уборкой, и в холодном погустевшем запахами воздухе днями и ночами над проселками и лугами висела, не оседая, пыль. Комбайны ширяли белыми столбами прожекторов по темному воздуху, высвечивая изжелта-красноватую, бугрящуюся от ветра пшеницу.
— Здорово, теть Уля! — крикнул Вася Шарик, поравнявшись с бричкой, и остановил свой комбайн. Он спрыгнул на землю; вслед за ним сошли командированные комбайнеры и направились ужинать к бричке. Уля открыла флягу и стала поливать каждому на руки.
— Спасибо, — говорили они, стряхивая воду с рук, прежде чем взять полотенце.
— Не за что. На здоровьице. — Уля в черном пиджачке и белом платочке, в больших кирзовых сапогах выглядела совсем подростком, а мужики в темноте казались высокими, громоздкими, и только Вася Шарик, неловкий скуластый парень, был небольшого роста.
— Теть Уля, я выдохся, — сказал Вася. — Давай будем жрать?
— Поспеете. Ночи, они длинные, — ответила Уля. — Скоко вас, мужиков-то, — покачала головой и тихонько рассмеялась: — Ой, что б я делала, будь вы мои сыновья? Ведь пропадом пропадешь! Каждого, считай, нужно накормить, сварить ему, мужику, нужно обязательно, не будет он есть всякое, а постирать нужно, а постельку убрать, а третье, а четвертое, а пятое… Это только подумать!
— Теть Уля, с чего такая болтливая? — спросил Вася.
Уля расстелила мешковину, поставила на нее миски, высыпала из мешка хлеб и яблоки.
— Какие вы, мужики, — сказала она Васе. — Вам только подавай побыстрее. Вон пока погляди на небо, чем на стол-то. Там судьба твоя: сколько светил больших слева от руки, жди столько детей.
— Я детей не хочу, — ответил Вася, садясь возле расстеленной мешковины. — Ты вот не захотела?
— Я, Вася, письмо получила, — неожиданно тихо сказала Уля, сказала и осеклась, уставясь на Васю, так и застыв с миской в вытянутой руке.
— Какое письмо? От родни, что ли? Эка хвастанула, я вон сам получаю сколько их?!
Уля получила письмо от бывшего мужа еще третьего дня. Она очень переживала и не верила написанному, а писал он, что жена его умерла и он не сможет найти для детей лучшую мать, чем Уля, писал даже, что не забыл ее доброту и ласку, что его постигло еще одно большое горе: умер самый старший сын. Жалость одолела Улю. Целыми днями ходила она сама не своя. Прошел двадцать один год, как Иван ушел от нее, а на Улю нахлынули какие-то странные, забытые уже ею мысли и чувства, и от этих мыслей, от воспоминаний и жалости ей было нехорошо. Стыдилась их Уля и не могла понять себя. Стало казаться, что кто-то притрагивается к ней, стоит за спиной или что в сенях кричит ребенок. Она вздрагивала, лежа в постели, и долго не могла успокоиться, и безуспешно старалась избавиться от этих мыслей.
— У нас везде родня! — продолжал громко Вася. — Везде. И за границей. Ну и что? Пусть живут на свое удовольствие. Вот я, к примеру, два года назад был в армии, а переписывался с одной немкой. Говорит, давай будем братом и сестрой? Пусть, отвечаю. Мне-то что? Ни жарко ни холодно. Я солдат. А солдату много надо?
Вася говорил, а Уля внимательно глядела на него, но думала о своем. На Васином комбайне горели прожекторы; в их неярком свете неестественно высокими выглядели комбайнеры, от них падали длинные, изломанные тени; все мужики сидели на стерне вокруг расстеленной мешковины, а один ел стоя, и Уля, глядя на говорившего Васю, косилась на тень, падающую от стоящего, и пугалась этой черной изломанной тени.
Какие они, эти чужие дети? Уля не имела детей, Муж вернулся после войны и прожил с ней год, а потом уехал к фронтовой подруге в Орел. Уезжая, он не ругал Улю, как делали другие, не бил, не забрал ничего из вещей. Хорошо запомнился ей молчаливый отъезд мужа: молча оделся и молча побрел на большак. Уля тогда плакала и страшно испугалась этого. Она долго и верно ждала мужа, а он уехал. Обманул! В прошлом году Уля получила первое письмо, в котором Иван спрашивал, как живет, замужем ли, забыла ли его? Теперь понятно, почему спрашивал. О письме Уля никому не сказала и все собиралась сжечь его или разорвать на кусочки; часто брала письмо и долго глядела на неровные строчки, гадая, какой получилась бы у них жизнь. А в глазах дрожали слезы. Она не могла понять, от жалости ли к себе плачет или от обиды на мужа.
«Почему плачу, ведь все прошло? — думала она. — Все давно прошло… Вот только от памяти куда уйти?»
— Так что, теть Уля, — подал ей миску Вася, — родня родней, а второе давай. Ребят? — обратился он к комбайнерам. — Кормят нас дай бог! А? Так говорю?
Уля торопливо брала у мужиков миски, чтобы положить туда мяса и картошки. Сегодня она не удивлялась, что комбайнеры много едят. Затем мужики выпили по кружке молока, посидели несколько минут молча, как бы наслаждаясь еще ужином, разом встали и направились к комбайнам.
— Катьку не встречала? — спросил Вася про свою невесту. — Увижу еще раз с Колькой Тихоновым, поломаю и ей ноги, и ему. Передай. Она знает, что я попусту не болтаю. Передай.
— Скажу, — тихо ответила Уля. — Скажу, Вася.
Комбайны зафыркали, выкинули перед собою в пыль дрожащие голубоватые столбы, рассторонили ими плотную темень и двинулись по полю. А Уля поехала домой.
Со взгорка открылась деревня Большие Клесовины с косыми угольниками желтых окон над крутояром. Лошадь шагала быстро, брала рысцой, но ее не торопили, она переходила на шаг, а в лесу совсем остановилась. И сразу стало глухо, и только в кустах тоскливо попискивала птичка, и, слушая это одинокое, тоскливое попискивание, Уля заплакала. Стало жаль себя, прожитую жизнь в одиночестве; она вдруг поняла, что не избежать ей встречи с Иваном, что напрасно думать и переживать, потому что будет так, как он написал.
Уля ударила вожжой лошадь. Застучала колесами бричка, захлопала по корневищам деревьев, а когда вынесла из лесу, Уле стало легче. Она знала, что теперь делать: ехать на почту, написать, что не только видеть, но даже слышать о нем не желает. Человек, который так жестоко обманул, хочет приехать, а она даже готова принять его, и думает о нем, и страдает, как будто ждет его…
Уля зло поругала себя за слабость. Обманув раз, Иван обманет еще. Он не стоит того, чтобы о нем думали.
На почте за столом сидела Катя Ланцова и, положив голову на толстую адресную книгу, спала. Жиденько светила лампочка, было тепло и уютно в маленькой комнатке с низенькими потолками, недавно беленными, но уже облупившимися стенами. Уле не хотелось будить Катю, надо было подумать, не сгоряча ли решила отправить телеграмму.
— Ой! Что я тут расспалась? — проснулась Катя и схватила телефонную трубку. — Але! Да, принимаю. Хорошо, понятно, говорите.
Она улыбнулась Уле, что-то записала и бросила трубку.
— Чего тебе, тетя Уля?
— Я, Катенька, телеграммочку хотела отбить, да думаю, чай, не стоит тебя тревожить, уж больно сладенько спала.
— Намаялась я, тетя Уля. Одна верчусь. Кто не устанет? На почте тоже люди работают.
— Одна? — всплеснула Уля руками. — Я ить на лошади вожусь и то как устаю, ломит в костях прямо.
— На тебе бланк, напиши. Кому телеграмму-то, поди, родственникам?
— Кому?.. Да ить нельзя никому боле…
— Вчера, тетя Уля, Манька Воскобойникова отписала жениху: люблю, целую, жди! На шею вешаться ему! Вот Шарик за глаза меня стращает, а увидит, так тает, хоть воду собирай. А ты, тетя Уля, не помню, получала хоть разочек телеграмму?
— Нет, Катенька. Кажись, нет. Все недосуг, голубушка.
— Ой ты, тетя Уля, — засмеялась Катя. — На телеграмму времени ни столечка не надо.
— Ну так я идти пошла, — встала Уля.
— А телеграмму? — прыснула Катя. — Телеграмму забыла?
— Может, не стоит, Катя? Я завтра лучше.
— Как не стоит? — спросила Катя удивленно, глядя на покрасневшую Улю. И Уле стало стыдно. Ей показалось, что Катя догадалась, почему она передумала отсылать телеграмму. Она, боясь пересудов, решила отослать телеграмму завтра из соседнего села.
Уля завернула к конюшне задать лошади овса. Но уже у колхозного двора ей стало казаться, что к ней домой кто-то приехал и ждет ее. И Уля погнала лошадь к своей избе.
Никого не было. Она распрягла лошадь, пожалела, что напрасно волновалась. Но беспокойство не прошло. Руки дрожали, кружилась слегка голова, да как-то непривычно пресно было во рту. Уля суетилась, старалась непременно что-то делать, ходила по двору, то дотрагивалась до забора, то открывала и закрывала сарай и этим хождением, этой суетой хотела избавиться от своих мыслей, от точившего в груди сомнения. Наконец она махнула рукой и направилась в избу.
Не включая света, стала у окна. Тихо было. Много пережила Уля таких вечеров, проходили они медленно, тягуче и одиноко, но, привыкнув к ним, стала она забывать, что могут быть иные.
Уля старалась не думать об Иване, но в ней самой словно жила другая Уля, более чуткая, все чего-то ждущая, пытающаяся обмануть эту первую, которая вздумала быть спокойной и ни о чем не думать. Этой второй все казалось: вот-вот скрипнет дверь, и кто-то войдет. Уля даже вскрикнула, когда на самом деле скрипнула дверь. Это был поросенок. Уля его накормила, но поросенок не уходил, терся об ее ноги и хрюкал. Уля вспомнила, как Ваня приходил — тихо, не зажигая света, — ложился спать, думая, что она не слышала его прихода, а утром вставал и уходил на работу, и она спохватывалась, когда его уже не было в избе. Наверное, любил, раз так берег ее…
«К чему это вспомнилось? — загадала она. — К хорошему или к плохому?»
Уля особенно остро помнила первый год одиночества, второй тоже, хуже третий… потом все годы были словно один год. Не хотелось вначале верить, что Иван ушел насовсем. В первые дни плакала, затем злилась и дала себе слово выгнать его вон, если придет, хотя в душе боялась именно того, что он больше не вернется. Своим уходом он будто унизил ее, и как раз вот сознание этого унижения спасло Улю. Казалось унижением даже то, что Иван не забрал свою одежду, и в первое время злость свою она сорвала на одежде: кинула в кучу его новый костюм, серую кепку, ботинки, совсем ненадеванное белье, завязала потуже в узел и запихнула в самый пыльный угол на чердаке. «На тебе!» Проходило время, и уже исподволь Уля решила, что простила бы его, приди он домой, а года через два вытащила узел, ругнула себя за легкомыслие и повесила одежду сушить. Соседи решили, что она ждет мужа, а ей было уже все равно. Злость на Ивана прошла. Стало жаль себя и его. Винила теперь она не Ивана, а ту женщину, к которой он уехал, и утешала себя тем, что та женщина никогда не будет ему хорошей женой. Если бы Уля имела детей, если бы у нее было хоть чуточку, как у людей… Но теперь он хочет привезти ей чужих — от той женщины, которая увела мужа. Она их не желает. Если Иван приедет с детьми, на порог его не пустит!
Уля все думала и не услышала, как отворилась дверь. Вошел председатель — в брезентовом плаще, кепке, длинный, худой, постоянно кашлявший человек.
— Где молоко? — хрипло спросил он и закашлял. — Отвезла?
— Так ить одиннадцать-то? — удивилась Уля. — А нужно в полночь?
— Ну так что? — сказал председатель. — Я на «газике» привез флягу горячего молока. Вези. Ты чего суетишься, бегаешь?
— Спасибо. А будто заметно? У меня как было…
— Молодая ты с лица, — сказал строго председатель. — Но ты, прости боже, дура дурой. Поняла меня? И не обижайся. Прокопий уже имеет четырех детей, даром что без ноги. Четырех! Сынов! Осчастливить тебя мог, а ты, прости боже, как не пришей кобыле хвост. Возьми да плюнь. Учи всю жизнь, а толку, толку мало…
— Знаю, Иван Петрович… Зачем вы мне такое говорите? Разве я уж совсем… Как ни зайдете ко мне, так ругать. Мне что, мне бечь от вас?
— Фу ты, с добра говорю ей, — удивился председатель, — а она на тебе — слезы завела. Сказано у одного мудреца, что баба есть баба. Я говорю как человек, а не начальник, а ты все в слезы. Фу ты!
— У самих-то где она, семья? И-и?
— У меня? — удивился председатель. — У меня? Я же старый, под шестьдесят. Мало? У меня? У меня сын есть. Жена померла, когда сыну два года было. А сейчас мне годов — хоть пруд пруди. Вот, к примеру, я мог при случае жениться, а вот годы-то не те.
— А было меньше…
— Меньше было, — растерянно ответил председатель, опускаясь на табуретку и тут же вставая. Председатель, привыкший поучать, растерялся. — Меньше вроде было. Дак в такой суматохе разве заметишь их, годы-то. Для сына жил и не думал, что так навыворот выйдет, а то б женился второй раз, имел теплый угол, как у людей. Вот ты б, к примеру, за меня не вышла? Ладно, ладно… Но я при чем здесь, Ульяна? Об тебе разговор. Я председатель. Может, у меня к тебе дело есть. Может быть к тебе дело али нет? К тому же у меня колхоз — все равно как вторая жена. Вот я думаю: ты одна? Маешься, маешься, уж годов столько прошло, а ты все маешься. И я маюсь. Вот видишь… судьба-то… видишь?
— Ну? — тихо спросила Уля.
Он подошел к ней, постоял секунду, повернулся и вышел.
Председатель наведывался к Уле довольно часто. Он мог зайти днем или ночью, смотреть, как она готовит ужин или убирает избу. Говорил председатель полунамеками, приглашал к себе в гости и в ее присутствии чувствовал себя хорошо. Уля его понимала и боялась, что он вот-вот предложит выйти за него замуж. Ходили слухи, что не сегодня-завтра председатель женится на ней. Но прошли годы, а слухи остались слухами. Председатель часто ругал Улю за то, что она не устроила свою жизнь. Она понимала, почему председатель ругал ее: когда он как бы шутя предложил выйти за него замуж, она так же шутя отказалась, и еще — ругая Улю, он как бы ругал себя. Все это злило его. Злило еще и то, что не хотел перед самим собой признаться, что она, Ульяна, ему была по душе, и не просто нравилась этому шестидесятилетнему мужику, но те чувства, которые он испытывал к ней, можно было назвать любовью.
Уля оделась, постояла перед зеркалом и прошла в горницу. Между ее кроватью и голландкой стояла зыбка, которую подарил им на свадьбу почтальон Скорыга. Во время войны и после того, как прогнали немцев, Уля часто сидела подле зыбки, представляя, как начнет баюкать ребеночка, который будет у нее и которому появиться помешала война. Но война кончилась, а у нее нет не только ребеночка, но и мужа. Лет десять назад она чуть с ума не сошла, думая о ребенке. Ей снился ребенок даже во сне… Она попросила многодетную соседку отдать ей самого маленького, Васю. У соседки было одиннадцать детей, и она с охотой отдала Васю. Вот кому пригодилась зыбка, чужому ребенку.
Уля вышла во двор, запрягла лошадь и поехала.
Сквозь жидкие облака смотрела на землю полная, грузноватая луна. Она была так знакома и близка Уле, все щербинки на ней знала Уля так же, как родимые пятнышки на Васе.
«Вася, скажи мне: ма-ма?» — просила Уля Васю. Казалось, достаточно ее назвать мамой, как произойдет что-то важное, и она почувствует себя счастливой, нужной для жизни, как это чувствуют все матери. А он отвечал: «Тетя». «Нет, мама», — говорила она. «Тетя», — упорно твердил Вася.
— Но-о! — погнала Уля лошадь. — Но-о, милая!
Завидев Улю, комбайнеры подошли пить горячее молоко. Они продрогли: молоко пили торопливо, стуча зубами по алюминиевым кружкам.
— Теть Уль, преда видела? — спросил Вася. — Скажи ему, пусть ребятам командированным фуфайки или че другое привезет. Околеешь к чертовой матери на таком холоде-то.
Один из мужиков сказал:
— Пива бы! И сто грамм бы!
— Враз от пива согреетесь, — усмехнулась Уля. — Сказано — мужики. Чего-нибудь разве умное придумают? Сказано — мужики, — повторила она, внезапно ощутив, как ей стало хорошо, когда вот так свободно можно обращаться с мужиками, говорить с ними легко и просто, будто у нее есть муж и поэтому никто ничего худого не подумает, и вдруг ее рассмешило, что они ходят вокруг брички и пьют, пьют молоко, и ей было непонятно, почему мужики так много пьют.
Из-за облаков выскользнула луна, повисла низко над полями, и сразу стало видно, как колыхалась пшеница, как волнами прокатывалась по полю пыль, как в неясных сумерках ходили по полям, по лугам и проселкам суетливые тени, рождая в сознании грустные мысли о том, что вот умрет человек, а по-прежнему будет это поле и этот лес, и по-прежнему будут ходить по полям и лугам суетливые тени, и кто-то другой будет смотреть на это и думать о людской доле.
Мужики, напившись, разошлись по комбайнам, а Уля глядела им вслед, и ее разбирал смех, и она не могла понять, почему стало так смешно, так хорошо, почему захотелось смеяться без всякой причины, будто ей было не сорок пять, а двадцать лет.
«Господи, как хорошо», — вздохнула она и тихонько, счастливая от смеха, от поля с луной, от дурманящего запаха зрелого хлеба, заплакала и, сев в бричку, дернула вожжи.
«Отчего радость, дура?» — спрашивала она у себя. Иногда бричку обгоняли машины с зерном, и она радовалась им. Сквозь пыль просвечивала луна, и Уля смеялась ей.
На скотном дворе она вспомнила о Ване, и ей на миг стало страшно: вдруг раздумает, не приедет? Спустя минуту Уля решила: «Он не стоит того, чтобы даже думать о нем. Он мне как враг. Лучше бы его убило на войне».
Но отвлечь себя от мыслей об Иване не могла… Оставив лошадь на скотном дворе, направилась домой. Возле ворот села у старой ветлы на колоду и задумалась. Ветла шумела. Уля вспомнила, что точно так же, мерно и дремотно баюкая, шептала печальные слова песни ветла в тот день, когда умерла мать, и потом, уже похоронив мать, она тоже сидела здесь, а ветла все покачивалась и шумела…
После свадьбы Уля долго не могла заснуть от свалившегося на нее счастья, и вышла ночью к ветле, и села подле, и тоже слушала такой же ее вечный шепот, и в этом таинственном шепоте чудились знакомые слова, знакомый голос, и верилось, что жизнь без конца, что всегда ей будет вот так хорошо и удивительно.
Шумела ветла. Перед поездкой в Орел Уля всю ночь просидела под ней: ехать или нет? Ей очень хотелось увидеть Ваню; казалось, если не увидит, сойдет с ума. Знала, что поедет, но все же сидела и думала: ехать или нет? И поехала. Увидела его, подкараулила за домами, и стало легче. После того совсем успокоилась. Зачем ей хотелось обязательно увидеть его? И еще вспомнила, как одноногий Прокопий стал здесь целовать ее, а затем звать в избу, обещал жениться на ней, и было не противно с ним, но за него не захотела она выйти замуж. Сколько воспоминаний было связано с ветлой!
Уля размечталась, глядя сквозь низко свисающие ветви на чернеющие леса, похожие отсюда на гряду холмов; над ними, касаясь вершин, плыла крупная краснобокая луна.
Вскоре тени погустели, поплотнел и без того холодный воздух, и все округ поплыло в завораживающей предутренней дреме.
— Тетя Уля? — спросил голос.
— Ой! — испугалась Уля и вскочила. — Тьфу-тьфу! Типун тебе на язык. Ой, Катька, какая ты дурная, перепугала меня всю.
— Я у тебя давно сижу на крыльце, соснула даже чуть, — сказала Катя, зевая и потягиваясь. — Я тебе, тетя Уля, телеграмму принесла. Ты только ушла, а мне передают. Думаю, вот тебе и сто грамм! Не было печали…
— Какую телеграмму? — спросила Уля, сразу догадавшись, что это за телеграмма, чувствуя, как задрожали, подкашиваясь, ноги. — Пойдем в избу. Я чтой-то не пойму.
— Жду всегда утра, а тут телеграмма — молния. Срочно.
В избе Уля присела на табуреточку, жалобно глядя на Катю, будто умоляя не говорить о телеграмме.
Поделиться книгой: