Помоги проекту - поделись книгой:
Что за недостатки? О, их у этого выкидыша бельгийской оружейной школы, по непонятной гримасе судьбы принятого на вооружение в Российской империи, было огромное количество! Начать с калибра в 7,62 миллиметра и малой начальной скорости пули. На рубеже веков это не было столь существенно, но сейчас, к тридцатым годам, выглядело совсем печально, особенно учитывая такие образцы короткоствольного оружия, как парабеллум, браунинг, кольт, и прочие, и прочие. Все они по техническим характеристикам ушли далеко вперед.
И если бы только калибр и мощность патронов… Нет, это было лишь частью проблемы. Чего стоила поочередная экстракция стреляных гильз! Ага, именно так. То есть отстрелялся, а потом при помощи прилагающегося шомпола изволь выталкивать все семь стреляных гильз из барабана. А это, знаете ли, времени требует. Да и вообще, преимущества даже нормального револьвера, с хорошим калибром, мощным патроном и одновременным выбросом гильз перед обычным самозарядным пистолетом… очень смутные. Разве что чуть более высокая надежность, вот и все.
В общем, на извлеченный из кобуры образец свежепроизведенного реликта минувшей эпохи я смотрел с глубоким отвращением. Как ни печально, а приходится покамест пользоваться именно им. Увы и ах, но привычный люгер спрятан в тайнике, а миниатюрный браунинг хотя и всегда с собой, но светить его тоже не стоит. Печально.
Ладно, переживу как-нибудь. Это ведь не неприятность, а так, всего лишь мелкое неудобство. Поэтому убираем это позорище обратно в кобуру и берем себя в руки. И думаем о еще одном нюансе.
Если учитывать, что никаких дополнительных сил не запрашиваем, а к двум фигурантам лучше всего ехать одновременно, то… Да, придется работать парами, то есть офицер, унтер и, пожалуй, водитель. От транспорта я отказываться не собирался, мало ли что, но вот явно проявлять это – увольте! Поэтому лучше всего будет взять не те «говорящие» черные авто, а более невзрачные, потрепанные. Да и непосредственно к домам Шинкарева и Устинова не подъедем. Нужно будет остановиться неподалеку, но не рядом, чтобы исключить неожиданности.
Как распределимся? Избави бог от Халилова! У меня же будет искушение устроить ему несчастный случай, да так, что никто и не догадается. Поэтому я точно возьму с собой Петрова, он относительно пристоен и не вызывает явного душевного порыва сократить число чекистов на еще одну штуку. А с этим горным садистом пусть Сомченко общается. Они друг другу вполне подходят, право слово!
Ну, вот и вечер настал. А вместе с ним пришло время активных действий. Вроде все уже заранее обговорено, начальство уведомлено, но легкий мандраж присутствует. Странно, вроде уже далеко не единожды убивал, крутил серьезные интриги, да и сейчас веду очень опасную игру. Так поди ж ты, все равно нервы дают о себе знать! Видимо, даже живой мертвец до конца не лишен чисто человеческих особенностей. Поговорить бы с кем-нибудь, да не судьба. Просто нет никого, перед кем можно хоть немного приоткрыть душу. И это порой тяжелее всего остального.
Автомобиль, в котором ехали я и Петров, вел себя скверно, хотя вины водителя в этом не было. Просто это была откровенно старая колымага, к тому же на первый взгляд со стороны, даже опытный, находящаяся чуть ли не на последнем издыхании. Ну да жаловаться нечего, именно такую и заказывали, чтобы не привлекать внимания сверх необходимого. На таких работники ОГПУ не ездят. И дело вовсе не в марке машины или окраске, а именно что в ее дряхлости и готовности того и гляди развалиться на составляющие. Хотя… Уверен, что несмотря на тряску, скрип всеми деталями и прочие прелести, это авто еще какое-то время побегает, причем без серьезных поломок.
Водитель по имени Федор, фамилией которого я, признаться, так и не поинтересовался, был молчалив и сосредоточен. Хорошо, ведь желания почесать языком я в принципе не испытывал. В отличие от Петрова, который засыпал нашего шофера десятками пустопорожних фраз. Просто так, без видимых и скрытых целей. Трепло – оно и есть трепло.
Мне этот шумовой фон не мешал, но вместе с тем и не радовал. Удалось войти в привычное состояние безразличия к окружающему миру и отстраненности. В таком варианте лучше всего отслеживать возможные изменения обстановки, да и интуиция обостряется. Ехать-то уже недолго. Минут пять-семь и вот она, та часть Красной Пресни, где обитает Михаил Панкратович Шинкарев, наша сегодняшняя цель. С виду неприметный работник народного комиссариата почт и телеграфов, а на деле довольно влиятельная персона, имеющая даже выход на одного из заместителей самого наркома, Антипова Николая Кирилловича. Хорошая фигура в качестве агента иностранной разведки, очень полезная. Незаметный человек, можно даже сказать, серенький, но умеющий давать своевременные советы и подсказывать неожиданно полезные решения вышестоящим. К тому же не рвущийся занимать видное место в наркомате, но верный идеям коммунизма. На таких обычно при проверках внимания не обращают, это закон. Тем более в Стране Советов, где показная верность идеологии частенько превозмогает здравый смысл. Так что французы молодцы, грамотно ввели агента. И не одного его, что характерно.
Наш автомобиль свернул с Красной Пресни и, проехав еще немного, остановился. Все, прибыли. Теперь совсем немного пешочком прогуляться – и будем у цели. Хорошо, что Шинкарев большой семьей не обзавелся, лишь жена да сын, который вообще живет и работает в Харькове.
– Федор, остаешься здесь, – отдаю приказ шоферу. Видя, что ему так и хочется что-то возразить, примораживаю болезного очень нехорошим, обещающим неприятности взглядом. – На тебе наш транспорт. Иван, идем. И поменьше непреклонности во взгляде. Ты не чекист сейчас, а простой человек.
Ну вот, один сидит себе за рулем, уже не порываясь оказывать поддержку. Второй хоть немного, но пригасил те ощутимые «волны», что идут от облеченных властью людей. Признаться, этим почти все чекисты грешат по вполне понятным причинам. Это то самое ощущение, когда из грязи да… не в князи, конечно, но сразу на десяток-другой ступенек по той самой лестнице. А она в Стране Советов очень своеобразная. ОГПУ и вовсе занимает отдельный сектор, стоящий поверх обычных и сбоку от партийных «товарищей».
Короткая прогулка по все еще не отошедшей от зимы Москве. Ага, вот и нужный нам дом. Обычный ход и… черный. Причем черный ход вполне себе рабочий, двери не заколочены, что встречается не так часто. Так что…
– Иван, блокируешь черный ход. Если кто попытается уйти – бей по мордам. Сильно, но чтобы не покалечить. Хотя нет, как раз лицо лучше не трогать. Один синяк – и прости-прощай возможные ходы в игре с французами.
– Это как?
– Да никак. Просто по лицу не бей, вот и все.
– А-а! – протянул Петров. – Ну тогда я пошел.
– Иди уже.
Нет, с такими надо как можно более простыми словами. А то велик риск, что ни черта не поймут и наворотят дел из-за банального желания сделать как лучше, не понимая толком, что именно будет в конкретной ситуации «лучше».
Удостоверившись, что мой, с позволения сказать, коллега не потеряется по дороге, я двинулся к парадному входу в подъезд. В голове же поневоле раскручивалась цепочка мыслей насчет тяжелой судьбы квартирных черных ходов в Советской стране. Они здесь считались… отрыжкой старого режима, классово чуждым явлением. А так как с проявлениями старого порядка полагалось бороться, то вывод очевиден. В большинстве домов, превратившихся в коммунальные трущобы, их самым зверским образом заколачивали, причем наглухо, чтобы никто не распечатал. Причины же были и вовсе безумными с точки зрения любого здравомыслящего человека (впрочем, СССР и разум и рядом не стояли). Изначально черный ход в квартире был предназначен для прислуги: кухарки, горничной, дворника, появившегося с вязанкой дров для камина… С черного входа вносили купленную мебель, выносили старый хлам. В общем, предназначался он исключительно для хозяйственных целей, чтобы все это не пересекалось с гостями хозяев и с ними самими. Вполне естественное желание для тех, кто собственными силами добился положения в обществе. В Стране Советов же, как известно, все обстоит не как надо, а как партия велит. А ее повеления лично меня заставляют вспомнить о таком заведении, как Бедлам – известнейшей английской больнице для скорбных разумом. Ведь упомянутая партия уверена, что черный ход в квартире – это есть значимое напоминание о неравенстве. Поэтому полезнее всего – запретить! В особо извращенной форме. Так что теперь и гости, и ведра с помоями движутся по одной лестнице. А то, что амбре от помойки бывает отвратное, да и лестницы далеко не всегда убираются, так это не главное. Главное, чтобы равенство всех перед ведром помойным. Мара-азм! Зато идеологически выдержанный. И так во всем, без какого бы то ни было исключения. Черный ход – всего лишь один из примеров, случайно пришедший в голову.
Впрочем, как пришло в голову, так и вылетело. Здесь-то, в домах, где обитают важные персоны, черный ход на месте. Как и приходящая прислуга, что особо забавно.
Пятый этаж. Из окон никто прыгать не будет, это чистой воды самоубийство. А Шинкарев не тот человек, чтобы лишить себя столь ценной жизни, совсем не тот. Хм, в подъезде-то чисто, никаких тебе загаженных лестничных пролетов, наскальных… то есть настенных росписей, окурков, погнутых перил. Прямо как не в СССР, право слово. Заповедник относительно пристойной жизни. Только вот живут в нем те люди, которые приложили лапки свои к разрушению прежнего мира, где нормальная жизнь не ограничивалась вот такими островками-заповедниками.
Дверь. Нет звонка, но имеется латунный молоточек, поневоле напомнивший о детстве… и вызывавший всплеск дикой злобы по поводу утраченного. Того, чего никак не вернуть. Привычным усилием успокаиваю взбунтовавшееся сознание. Стучу и жду, уже зная, как буду действовать во всех возможных случаях.
Шаги, едва-едва, но все же слышные сквозь дубовое полотнище двери. И вопрос:
– Кто там?
– От товарища Самойлова. Тут новые бумаги пришли по Самаре, просили вам передать под роспись.
Недовольное ворчание и звук открывающихся замков. Знакомая фамилия прозвучала, да и документы Шинкареву на дом частенько привозили. Так что устроенное мной представление было принято за истину. Он не мог не купиться. И до какой же степени проявились на его лице изумление и страх, когда, открыв дверь, обнаружил, что ему в живот направлено дуло нагана.
– А-а…
– Это не грабеж, это хуже. К тебе, Шинкарев, ОГПУ познакомиться пришло, – мило улыбнулся я впавшему в ступор хозяину квартиры. – Ты, главное, не шуми, и все будет не так плохо, как могло бы. Насчет «хорошо» ничего не обещаю, слишком уж ты накуролесил. Жена дома?
Ни слова в ответ, лишь слабый кивок. Ну да мне и этого довольно. Сейчас только… Аккуратно, без лишней грубости разворачиваю объект лицом к стене и защелкиваю на нем наручники. Со скованными за спиной руками сложно что-нибудь учудить. И лишь после этого предъявляю свежеарестованному удостоверение.
– Вопросы есть, Михаил Панкратович? Ну как хотите.
Закрываю дверь на замок и, подталкивая вперед Шинкарева, двигаюсь внутрь квартиры. Тот же, немного отойдя от первоначального шока, шепчет:
– Я ни в чем не виноват, это какая-то ужасная ошибка. Понимаете, товарищ, э-э… Товарищ, я работник наркомата!
– А в довесок агент французской разведки, завербованный в конце двадцать пятого года то ли Франсуа Кольером, то ли Жаком де Рилье. Оно, в общем, особого значения не имеет, согласитесь. Да, жена ваша где?
– Она спит… Мигрень у нее… была.
– Вот и не будем будить раньше времени. Аккуратненько пройдем к черному ходу и впустим моего коллегу. А потом поговорим, – чуя непонимание со стороны Шинкарева, предпочитаю заранее прояснить: – У вас, Михаил Панкратович, есть выбор. Или вы всеми силами с нами сотрудничаете, и ваше положение становится менее печальным. Или же… начинаем с вами «работать» в пределах наших возможностей и фантазии. Поверьте, что и то и другое весьма обширно.
– Я в-верю!
– Вот и чудненько. Только дверку-то откройте. Мне с этими мудреными замками возиться, знаете ли, недосуг. Ах да, наручники… Ладно, придется самому.
Открываю дверь и вижу… подпирающего стену Петрова. Так и захотелось отвесить ему либо пинка под зад, либо затрещину за вопиющую халатность. Но увы, пришлось ограничиться ехидным замечанием:
– А если бы сейчас отсюда фигурант ломанулся? Да со шпалером наперевес? По-простому, на рывок! Тогда были бы похороны за государственный счет, воинский салют над гробом агента первого разряда, павшего при исполнении служебного долга. Потом выпили бы в память о боевом товарище. И все.
– Ну я ж знал, что тут не опасный живет…
– Ты не знал, ты всего лишь догадывался, – поморщился я. – А, что я тут с тобой рассусоливаю! Давай уж, проходи. Будем с гражданином Шинкаревым разговоры разговаривать. Точнее разговаривать буду я, а ты с листом бумаги и ручкой записывать станешь. Подробно.
Послали боги помощничка! Безобиден по большому счету, но несколько ленив и умом не озадачен. Впрочем, такой вариант как бы не из лучших. Умный может быть опасен. Откровенно тупой способен доставить проблемы именно тупостью. И уж упаси меня судьба от кого-то вроде Халилова! Подобного урода терпеть было бы чрезвычайно сложно. А ведь «халилововидных» в ОГПУ очень немалый процент, причем равномерно распределенный между всеми отделами и направлениями. Считаются необходимым кадровым составом, да и вообще словно культивируются. Хотя почему «словно»? Именно что натаскиваются, раздувая и так гнилое нутро до совсем уж феерично-омерзительных размеров.
Пока же, не углубляясь в философские размышления, я приказал свежеарестованному французскому шпиону двигаться в комнату, используемую в качестве кабинета, где и планировал начать обработку объекта.
Кабинет был… впечатляющим, но отнюдь не в хорошем смысле этого слова. Нет, работать тут было можно, все необходимое присутствовало, но вот отсутствие какого-либо стиля, вразнобой надерганные предметы меблировки и общий декор… Да уж, типичный случай «вали кулем, а потом разберем». Хозяин явно тащил в норку то, что казалось подороже и более пафосным. Пар-ртийцы! Понатащили в свои дома и квартиры то, что их «братья по маразму» награбили во время гражданской, и счастливы до потери пульса. Вот только не понимают, что обладание «мебелями» и прочими вещами тех, кто был лучшей частью рухнувшей империи, не делает их хоть сколько-нибудь на них похожими. Скорее наоборот, еще сильнее подчеркивает разницы между бывшими и нынешними обладателями. Ведь если курице вставить в задницу пышные перья, это не превратит птичку в павлина.
Так, Шинкарев усажен на показавшийся наименее удобным стул, Петров отправлен на диванчик. Ну а я занял очень уютное даже на вид кресло. Хм, не только на вид, мелочь, а все равно приятно. Вот теперь можно и поговорить по душам.
– Итак, Михаил Панкратович, вот чего я от вас хочу добиться. Необходимо искреннее и деятельное сотрудничество, которое несомненно зачтется. До какой степени – этого точно сказать не могу. Может заметным снижением срока, который вы проведете в местах, вопреки поговорке, весьма отдаленных. А может, если карты удачно для вас лягут, и того приятнее получится. Но тут не будем загадывать…
– Мне все писать?
– Горе ты мое персональное! – возвел я глаза к потолку, едва услышал слова Петрова. – Нет, достаточно лишь его слова по делу записывать. Учись ты головой думать, Иван, а то так и останешься в звании «агент первого разряда». Не уподобляйся Халилову!
– Не буду.
А интонация виноватая такая, как будто гимназист на уроке, не сделавший домашнее задание. Цирк… с конями. Что до Шинкарева, то сия персона хрупнула и поплыла. Стоило лишь напомнить о сроке, тюрьме и возможном смягчении наказания. Удобный клиент попался, очень удобный! Без идеи, за которую работал на иностранцев, без стержня в душе, без твердого характера. Обычный слизняк, каковых и штампует советская система для работы по партийной линии. Там ведь или тупицы «все ради партии», или вот такие вот приспосабливающиеся ко всему и вся индивиды. И почти все – выходцы из слякотной грязи, которую до революции на порог приличного дома не пустили бы. И не из-за происхождения, а исключительно вследствие личных качеств, вернее, их отсутствия. Правильно их вождь, Ленин Владимир Ильич, заявил, когда его спросили, на кого он делает ставку в планируемой революции. Он, нимало не задумываясь, ответил от всего сердца: «На сволочь!»
Никакой лжи не было в ответе. Уголовники были объявлены элементом «классово близким к пролетариату», в сельской местности опирались на голытьбу, которая просто не желала пользоваться теми наивыгоднейшими условиями, что были созданы еще со времен премьерства Столыпина. Ну а в городах… О, там было чуть сложнее! Откровенные маргиналы, не желающие работать, люмпен-пролетариат, работающий кое-как и не имеющий перспектив для роста по причине хронического и неисправимого тупоумия – это само собой. Разные либералы-идеалисты коммунистами никогда не считались своими, обзываясь «попутчиками», то есть используемыми до поры до времени. И всевозможные инородцы, вроде кавказцев всех мастей, прибалтов, поляков, испокон веков ненавидящих Россию. Ну и вышеупомянутые «классово близкие» уголовники. Вот они, стройные ряды, на которые опирались Ленин со своей кодлой. И впрямь классическая сволочь во всех разновидностях, не поспоришь! И вот именно из нее по большей части и набирались кадры во все ветви власти и вообще мало-мальски значимые структуры. Одно хорошо – с ними было легко работать. Вот как сейчас.
Шинкарев Михаил Панкратович изволил словесно испражняться. Делал он это со всем усердием, с подобострастием во взгляде и голосе, всеми силами показывая, что готов хоть палку в зубах носить, лишь бы это ему хоть немного помогло. Завербовали его действительно в конце двадцать пятого года. Акт вербовки был произведен лично Жаком де Рилье, в качестве «пряников» выступали финансовая заинтересованность и обещание карьерного роста. Бурного такого, впечатляющего. Ну вот и получилось, что потомственный подсобный рабочий одного из санкт-петербургских заводов, славный до революции лишь запоями да способностью подставлять коллег по цеху, не мог на это не клюнуть. Тем более что обещания француз выполнил на все сто. Карьеру Шинкареву сделали впечатляющую, хотя по прошествии некоторого периода времени приходилось периодически делать агенту внушения. Какие? Да что видимый чин не столь полезен, как положение «серого кардинала». К тому же у первого и шанс засветиться перед тем же ОГПУ куда больше, чему было немалое число примеров.
Что же до денег, так здесь сказывалась специфика Страны Советов. Если во времена НЭПа деньги еще можно было, пусть с немалыми осторожностями, но тратить на милые простой натуре Шинкарева развлечения, то с его сворачиванием… В общем, финансы, получаемые от французов, в последнее время лежали мертвым грузом. Хотя как… В теории ему обещали в перспективе эвакуацию за рубеж со всеми нажитыми капиталами, вот только лично я в это особо не верил. Не та ситуация, не тот агент, чтобы его, уже отработавшего свою полезность, вывозить за пределы страны. Для этого же специальную операцию разрабатывать, рисковать к тому времени куда более ценными людьми.
Верится с трудом, точнее и вовсе не верится. Был бы на его месте некто, полезный и за пределами СССР – можно было бы поверить. А так… Свои выводы я ему и изложил, причем с максимальной мерой сарказма, растаптывая остатки его надежд на то, что французские хозяева каким-то образом спасут, поменяют или хоть как-то облегчат участь. С раздавленными и лишенными даже остатков надежд легче работать. Особенно если сумеешь сделать себя единственным возможным просветом в непроглядной мгле. Собственно этим я и занимался, как мне кажется, довольно успешно.
Сам по себе Шинкарев знал не так уж много. Только своего непосредственного куратора, основной и резервный каналы получения и передачи сведений, да собственные «успехи» на плодотворной ниве шпионажа. Ну и с охотой сдал уже собственных людей, которые работали на него лично. На него как на видного и влиятельного сотрудника наркомата, а вовсе не как на французского агента. Что ж, улов и в самом деле был неплох. Можно было уже сейчас звонить Руцису, докладывать об удачном начале операции и предвкушать те или иные плюсы от своих успешных действий. Однако я предпочитаю использовать все возможности, а не останавливаться в самом начале пути. Поэтому, набирая номер Руциса, я знал, что ему скажу.
– Аркадий Янович, это Алексей.
– Слушаю тебя. Леша. Чем порадуешь?
– Шинкарев откровенничал с нами от и до, причем даже без долгих уговоров. Сдал куратора, оба канала связи, собственных людей, используемых втемную. Но речь не совсем о том… – Выдержав небольшую паузу, я продолжил: – Как я и докладывал ранее, целесообразно не обнародовать его раскрытие. Тут и возможность дезинформации, и шансы пойти дальше по цепочке или хотя бы вширь, раскрывая всю сеть французской резидентуры.
– Я тебя понял. Но решать будут там, наверху. – Голос чекиста намекал на то, что сам он не возражает и даже попробует убедить свое начальство, но результат предсказать не берется. – Ты уже освободился?
– Как сказать, Аркадий Янович… Моя основная работа вроде бы окончена. Показания первоначальные он дал, нужные бумаги подписал, всех и все выдал, так что отвертеться у него никак не выйдет. Могу и дальше тут находиться, но есть ли в том смысл?
– Тебе хочется, чтобы наблюдение за арестованным взяли на себя другие. Считаешь, что тебе есть чем заняться и без скучной рутины.
Вот искренне ненавижу Руциса как представителя глубоко враждебной системы, но вместе с тем отдаю должное его уму. Для меня настоящего и для маски одновременно – интересное в этом месте уже кончилось. Поэтому я не стал отрицать очевидного, но заодно поинтересовался, не нужно ли мое участие на соседних участках работы. Забавно, что я имел в виду разработку целей второго порядка, на ближайшую перспективу. Оказалось же, что содействие требуется там, где вроде как не стоило ожидать проблем.
– У Сомченко что-то не заладилось, – вздохнул, сообщил Руцис. – Звонил мне, доложил, что арестовал Устинова, что он заговорил, но… Настаивает на открытом аресте, уверяет, что это будет лучшим выходом из сложившейся ситуации.
– Ситуации? Какой именно ситуации? – Вот чует душа, что во втором адресе явные проблемы. Но вот какие именно, о том ни я, ни даже Руцис не ведает. – Неужели кого-то при задержании застрелить ухитрились?
– Не знаю. Поэтому и посылаю тебя выяснить. – Мрачный тон чекиста свидетельствовал, что и он ничего хорошего от таких смутных дел не ждет. – Езжай, разберись и немедленно доложи. На адресе оставишь Петрова, пусть присмотрит, пока не приедет человек на смену. И помни, что операция не должна сорваться по чьей бы то ни было вине! Действуй от моего имени, если понадобится.
– Можете на меня положиться, Аркадий Янович.
И сразу же, едва прозвучали эти слова, собеседник повесил трубку. Беспокоится, однако, раз вот так вот эмоции не сдержал, позволил истинному отношению к происходящему прорваться сквозь заботливо выстроенную личину. В ином другом случая я мог бы и позлорадствовать. Но только не сейчас. В данной ситуации он мне нужен. Равно как и его достижения, успехи… Так что руки в ноги и вперед, навстречу непонятным сюрпризам.
Глава 6
Большевики с самого начала определили характер Гражданской войны: истребление.
Если вы еще не сидите, то это не ваша заслуга, а наша недоработка.
Путь от Красной Пресни до улицы Кропоткина вроде бы и не столь длинный, особенно в пору, близкую к ночной, а все равно – время тянулось слишком уж медленно. Виной тому мое хорошо развитое воображение, которое с усердием представляло все новые и новые варианты неприятностей. Хорошо еще, что Федор, видя кислое выражение на моем лице, даже не пытался влезать с неуместным сейчас разговором.
Вот так и доехали, в полном молчании. Естественно, остановились не у самого адреса, а за несколько домов от него. Но на сей раз я не собирался оставлять водителя в машине. В конце концов, он не только рулить способен, но и худо-бедно выстрелить сможет, и просто засвидетельствовать, коли понадобится. Ничего не хотелось исключать, и уж тем более я не собирался ставить себя в невыгодное положение.
А вот кое-кто другой явно собирался. Это я понял сразу, едва только увидел, что автомобиль, на котором выехал Сомченко, красуется прямо около дома Устинова.
– Дубиноголовый, – процедил я, потому как сейчас можно было и не сдерживать эмоции при виде явного нарушения. – Федор, ты вот
– Вижу, – эхом отозвался тот. – А что?
– А то, что товарищу Сомченко, как и мне, рекомендовалось оставить машину не у нужного дома, а в отдалении. Вот только не то не услышал, не то пренебрег.
– Это плохо.
– Ты прав, агент второго разряда Федор Панфилов. Так что хвалю за правильные мысли и желаю, чтобы они и дальше в голове проскальзывали. Очень полезными могут оказаться. А пока подойди к коллеге по баранке и скажи, чтобы отъехал куда подальше. Потом возвращаемся и идем на адрес. С черного хода идем.
Стуча в дверь спустя минут этак семь, я морально был готов к чему угодно. Однако оказалось, что нет предела безумию рода… не слишком человеческого.
Дверь открыли не так чтобы сразу. Сначала на стук явно не обращали внимания, потом послышались тяжелые шаги и раздался весьма знакомый голос:
– Кто здэсь?
– Свои, открывай.
– Какой-такой свои? – Халилов то ли придуривался сверх обычной своей тупости, то ли и впрямь окончательно лишился остатков разума. – Иди отсюда, а то я…
– Халилов, сын барана! Это Фомин. И если ты сейчас не откроешь, вылетишь в родные края помощником участкового!
Открыл. И тут, увидев этого, кхм, Магомеда во всей красе, я понял – дело не просто плохо, тщательно спланированная операция окончательно покатилась в тартарары. Мечтательное выражение на лице и кровь на костяшках пальцев. Эти два признака могли означать только одно: садист получил свою дозу наслаждения, словно наркоман укол морфия или понюшку кокаина. Стало ясно, почему так вилял Сомченко, ссылаясь на необходимость открытого ареста фигуранта и не желая прояснять обстоятельства. Вот они, обстоятельства. Стоят передо мной с улыбкой витающего в облаках идиота и с трудом реагируют на реальность.
– Халилов! Смир-рно! Доклад!
Какой там… Остатков рефлексов еще хватило, чтобы попытаться принять подобие стойки «смирно», но никаких слов я так и не дождался. Зато уже спустя несколько секунд нарисовался сам Сомченко. И рожа у него была, как у той собаки, которая знает, чье мясо съела. Оставалось лишь брать дело в свои руки и на корню давить любые попытки пойти наперекор. Благо и карт-бланш у меня имеется.
– Панфилов, закройте дверь. Сомченко… Что тут творится, раз мне приказали сюда птицей лететь? Показывайте!
– Понимаете, товарищ Фомин, – голос Сомченко был не заискивающим, но необычно для него мягким и дружелюбным. – Задержание пошло не совсем так гладко, мне пришлось использовать Халилова. Чтобы арестованный, значит, не запирался. И сначала все было хорошо, признание он получил, подписанное, но потом я решил…
– Что решили?
Я намеревался было пройти в комнату, но как-то сложно было в довольно узком коридоре пройти мимо заслонившего проход чекиста, продолжавшего отбрехиваться от им же созданных проблем. Пока я их не видел, но догадывался. И догадки эти мне очень сильно не нравились.
– Понимаете ли, Алексей, – вновь завел шарманку насчет понимания Сомченко, – с первого раза никогда все не говорят, стараются приберечь… А если воздействовать…
– Халиловым? – Презрительные интонации в моем голосе, уверен, ощущались всеми присутствующими. – И теперь придется иметь дело с измордованным до полусмерти фигурантом! Вы молодец, Сомченко, ибо умудрились изгадить простейшее дело. И подвиньтесь, наконец!
Отстранив с дороги несколько опешившего чекиста, я сделал несколько шагов и… Нахлынувшую жажду убийства удалось подавить привычным усилием, но вот волна брезгливости и омерзения к господам чекистам, пусть тоже привычная, вновь окатила душу зловонным и гнилым валом. Мордобоем, пусть и жестким, дело здесь не ограничилось.
Валяющийся в беспамятстве хозяин квартиры, Устинов Виталий Арсеньевич. Хорошо так избитый, до той степени, когда опознание по фотографии выходит с большими сложностями по причине неузнаваемого лица. Обстановка в комнате, когда-то неплохая, сейчас напоминала пословицу о прошедшем мимо Мамае. Да бес с ней, с обстановкой, меня беспокоило другое, а именно безжизненное тело женщины лет сорока. Совсем недавно тело было вполне себе пристойного вида блондинкой лет сорока, ухоженной и явно следящей за собой. Сейчас же… Пятна на шее и неестественно повернутая голова однозначно свидетельствовали о том, что ее сначала душили, а потом свернули шею. Как куренку. Х-халилов, гнида абрекская!
Нет, ничего в ЧК-ОГПУ не меняется. Как с восемнадцатого года начали резвиться, так и не оставили свои садистско-душегубские привычки. Не по необходимости же все это делают, а исключительно ради собственного удовольствия. Как таких земля носит? Хотя… именно такую погань она лучше всего и носит. Грязь к грязи крепко прилипает, порой аж оторвать сложно. Но можно, проверено!
Донесшийся из соседней комнаты не то стон, не то всхлип. Как, и это еще не все? Спокойно, Алекс, спокойно, ты знал, на что шел и что предстоит в течение долгого, очень долгого времени! Поэтому всполохи эмоций внутрь, под засов, и иди смотреть, что за очередные «подарочки» тебе приготовили временные «коллеги».
Поделиться книгой: