Куриный бульон для души. Я решила – я смогу! 101 история о женщинах, для которых нет ничего невозможного

На миг мне захотелось так все и оставить. Не нужно, чтобы охранница поняла, кто я такая. Она училась в меня в седьмом классе, когда я преподавала в средней школе «Нортист».

– Ой! Миссис Кларк! Я вас не узнала. О, Боже мой! Что вы здесь делаете?

– Э-э… ну… Я вроде как приняла неправильное решение… совершенно для меня нехарактерное, и… э-э, да… вот, собственно, и все.

Я солгала. Это как раз было характерным для меня решением. Я когда-то начинала с пары бокалов вина по выходным, чтобы помочь себе справляться с работой… и стиркой, и приготовлением ужина, и купанием, и домашними заданиями, и ссорами между детьми, и бейсбольными тренировками, и футбольными тренировками, и балетными репетициями, и т. д. и т. п. Вскоре я уже пила каждый день – но не раньше, чем дети укладывались спать. Потом начала пить после четырех дня, потом после двух, а закончилось все добавлением кокосовой водки в утренний кофе.

Алкоголь был моим энергетиком. Он не вызывал у меня усталости или апатии. Облегчал боли в спине. Снижал тревожность. Делал меня спокойной, счастливой и достаточно терпеливой, чтобы позволять дочерям помогать мне с ужином. А после возиться с рассыпанными и разлитыми продуктами.

Когда я пила, мне казалось, что я становлюсь лучше как мама. У меня появлялись время и энергия, чтобы посидеть на полу и поиграть в куклы или покидать бейсбольный мяч на заднем дворе. И я не видела проблемы в том, чтобы сесть в таком состоянии за руль. Я не хуже, чем какая-нибудь безумная мамаша, что строчит эсэмэски за рулем, обманывала я себя. По крайней мере, я езжу медленно и не отрываю глаз от дороги, когда выпью. Алкоголь был похож на очень плохого друга, который дает совершенно неправильные советы.

Вскоре я пила уже каждый день – но не раньше, чем дети укладывались спать.

Натиша крикнула другим охранникам:.

– Эй, ребята, это миссис Кларк. С ума сойти, она была моей любимой учительницей! Учила меня правильно употреблять времена и тому подобной ерунде.

Мое лицо вспыхнуло пятьюдесятью оттенками розового. Желудок перевернулся и скатался в шар острой, режущей боли. Я подумала, что не смогу со всем этим справиться. Помню, как стыдила одноклассников Натиши за драки и хулиганство, говорила, что если они не возьмутся за ум, то рано или поздно окажутся за решеткой. Ха-ха! Теперь в тюрьме я, а оформляет меня бывшая ученица!

– Миссис Кларк, – стеснительно произнесла Натиша. – Мне нужно, чтобы вы сняли всю одежду, потом присели на корточки и покашляли.

– Присела на корточки и… что? – переспросила я.

– Присели и покашляли, – повторила она. – Мы должны убедиться, что вы ничего не прячете в… Простите, миссис Кларк, НЕ ПРЯЧЕТЕ ничего в… ну, вы понимаете…

– Господи, да что я могла бы там прятать? – изумилась я.

– Ой, да вы не поверите, чего там только не прячут! В основном наркотики, но иногда бывают ножи, сладости, деньги.

Я не могла поверить, что это происходит на самом деле. Я стояла там совершенно голая. Мне никогда не было так стыдно… какой позор!

Проверив меня на контрабанду, Натиша сковала наручниками мои запястья и щиколотки и повела в блок P. Взяв под мышку одну пятнистую простыню, грубое одеяло толщиной с ту самую простыню и тоненький матрас, я пошла за ней по длинному коридору.

В блоке было темно и прохладно. Около десяти камер располагались вокруг голой цементной площадки, так называемой зоны общего пользования. Там можно было свободно ходить по часу в день, заниматься физическими упражнениями, общаться.

– Итак, миссис Кларк, здесь вы проведете пару дней, а потом мы переведем вас в блок М. Все будет хорошо. Не волнуйтесь.

Я видела, что она не больно-то уверена в том, что все будет хорошо, но ее добрые слова мне немного помогли.

Когда Натиша подвела меня к моей камере, красивая молодая негритянка с бритой головой выкрикнула сквозь крохотное окошко в двери:

– Эй! Это она будет моей сокамерницей? Черт, хороша-то как! Щас мы этой новенькой цыпочке сделаем реальный макияж. Ну, разве не красотка? И вся моя!

Натиша вручила мне мой пакет с одеждой и книгами, потом отперла тяжелую металлическую дверь моего нового дома размером чуть побольше банки с сардинами.

– Это Саманта, но ее все зовут Король Икс. Она неплохая, – объяснила Натиша.

Натиша велела мне войти и застелить свою койку. Сказала, что около семи вечера я смогу выйти в общую зону на свой час квазисвободы. Я спросила ее, который час. Было только девять утра. Я испуганно подскочила, когда металлическая дверь захлопнулась за моей спиной.

– Не боись, – ухмыльнулась Король Икс, – не покусаю. Ты лесби? Я – лесби. Ты красивая. Мы с тобой отлично поладим. Ты хорошенькая, хоть и немолодая. Сколько тебе? Мне двадцать один.

– Ээээ… Я Дана. Я не лесби. Мне нравятся мужчины. Мне тридцать восемь, – ответила ей, немного ошарашенная ее напором.

– Тебя сюда за что? – спросила она.

Я рассказала ей правду, и она кивнула: мол, понятно. Ее уже арестовывали за пьяное вождение, но на этот раз она была здесь за домашнее насилие. Поколотила свою подружку, пояснила она. За то, что та флиртовала с другими женщинами. Сказала, что сама не понимает, с чего так взъярилась. Еще сказала, что у нее есть пятилетняя дочка, прижитая от полицейского, который часто наведывался в ее район. Ей было всего шестнадцать, когда она забеременела. По ее словам, никто не знал, что у нее ребенок от полицейского. Поначалу он был добр к ней, но потом стал игнорировать. Впрочем, ей плевать, потому что она все равно больше любит женщин.

Она сказала, что я могу занять верхнюю койку – мол, ей не нравится быть сверху. Я начала застилать ее, гадая, как у меня, с моей больной поясницей, получится забираться на «второй этаж» без лесенки.

– Эй, это че, правда? Дай-ка я покажу тебе, как мы здесь заправляем койки. Простыня будет слезать, если ты не свяжешь концы – вот так.

Она встряхнула мою простыню и начала оборачивать ею матрас, как рождественский подарок, связав все концы вместе в середине, точно бантик.

Потом она показала мне еще много разных хитростей – например, как сохранить белье белым.

– Ни в коем случае не давай этим дурам стирать за тебя белье. А то будет все бурое. Вот, глянь-ка, делаешь так: берешь капельку этой дешевой зубной пасты – всего каплю – и немножко шампуня. Смешиваешь с водой и трешь этим делом свое бельишко. Очень беленькое получается, видишь? Я простирнула свое вчера вечером.

Она достала футболку, трусы и пару носков и с гордостью продемонстрировала их. Разрешила мне брать ее зубную пасту, когда понадобится, потому что мне своих средств гигиены не видать еще неделю.

Потом Король Икс достала из кармана пакетик «Скиттлз», который купила в передвижной тюремной лавке, приезжавшей раз в неделю, выбрала фиолетовую и зеленую конфетки, дала им растаять в руке, а потом нанесла цветную глазурь как тени на веки.

– Видала? Вот как мы красимся. Дай-ка мне карандаш, он вон там, на моей койке.

Я взяла карандаш размером с клюшку для гольфа и протянула ей. Она подвела карандашом глаза, им же очертила контур рта, а потом закрасила губы красной конфеткой. Велела попозже напомнить ей, чтобы она показала, как делать постоянные татуировки с помощью карандашного грифеля, скрепки и лосьона.

Я решила, что с ее стороны очень мило вот так взять меня под крыло. Она совершенно меня не знала, а уже обращалась как с подругой.

Тот день пролетел быстро. Мы с Королем Икс разговаривали до самого вечера, прервавшись только на безвкусный обед, который нам просунули через небольшое окошко запертой двери. Я узнала, что мать ее бросила – оставила в переноске на крыльце дома бабушки. Она пояснила: ее мать сидела на наркотиках и не могла о ней заботиться. Но она иногда навещала ее, в Рождество и День благодарения.

Кто ее отец, Саманта не знала. Бабка не слишком ее любила, хотя еды и одежды хватало всегда. Родной дядя, который жил с ними вместе, начал растлевать ее с трех лет. Сейчас с ними живет дочка Саманты. Король Икс сказала, что каждое утро и каждый вечер просит Господа уберечь малышку от сексуальных хищников. Саманта заверила, что всегда старалась быть хорошим примером для дочери, но у нее это редко получается.

– Я не хотела, чтобы это случилось с моей дочкой – ну, ты понимаешь, чтобы ее воспитывала не собственная мать, – говорила она, и по ее лицу текли слезы. – Клянусь, как только выберусь отсюда, я стану лучше.

Я начала думать о собственных детях – о том, что из-за пьянства они сейчас не со мной. О том, что подвергала их серьезной опасности. Так ли сильно я отличаюсь в этом от Саманты? Имею ли право осуждать ее или поучать?

Родной дядя начал растлевать Саманту с трех лет.

Король Икс сказала, что познакомит меня с другими женщинами, когда мы в семь часов выйдем «на прогулку». Я немного нервничала, не зная, чего ожидать от этого знакомства, но мне казалось, что, поскольку на моей стороне Король Икс, ничего страшного со мной не случится.

В семь часов дверь камеры распахнулась – так же внезапно, как выпрыгивает чертик из табакерки. Ее лязг был резким и ошеломляющим.

– Пошли. Давай сделаем это, – сказала Король Икс.

Я боязливо вышла вслед за ней в общую зону. Там меня представили примерно пятнадцати женщинам, многие из которых были совершенно обычными – точь-в-точь как я сама или моя младшая сестра.

– Слушайте все, это миссис Кларк! Она моя новая сокамерница. Она крутая. Будет рассказывать нам о Шекспире.

Я познакомилась с малышкой Лили, хрупкой женщиной с длинными рыжими волосами и конопушками. Ее взяли с поличным на производстве метамфетамина. Она выросла в благополучной семье и не могла и подумать, что когда-нибудь станет наркоманкой. Но попробовав метамфетамин в коллежде, на вечеринке за компанию, она продолжила периодически им баловаться, пока не заметила «положительный» эффект. У нее появились силы и энергия учиться, подрабатывать, а потом еще и веселиться всю ночь. К тому же она начала худеть, что было весьма кстати, потому что все детство над ней смеялись из-за пухленькой фигуры. Я сказала ей, что у меня есть дочка по имени Лили – младшенькая. И что для каждого из своих детей я придумывала песенки, которые пела, когда укачивала их на руках. И спела ей свою песенку для Лили: «Лили, Лили, моя любимая. Лили, Лили, доченька моя. Мой цветочек маленький на большой воде, точно-точно знаю я, больше нет таких нигде».

– О-о-о, миссис Кларк! Мне так нравится эта песенка! А для меня вы песенку придумаете?

– Да, миссис Кларк, – подала голос Юрика, очень худенькая чернокожая девушка с длинными косами, – а мне сочините детскую песенку с моим именем?

Меня захлестнула нежность к этим двум молодым женщинам. Все, что я прежде думала о женщинах-заключенных, начало рассыпаться и разваливаться. Они не были злыми, или жестокими, или испорченными.

Со временем нас перевели в блок М, где можно было выходить в общую зону с десяти утра до полудня, с двух до четырех дня и с шести до восьми вечера. В эти часы я познакомилась со Стейси, пожилой женщиной-врачом. Она приобрела зависимость от обезболивающих и была поймана на выписке фальшивых рецептов. Ее приговорили к одному году тюрьмы.

Я познакомилась с Лори, Табитой и Лидией. Все они были зависимыми от героина и торговали своим телом, чтобы покупать наркотики. Я познакомилась с чудесной латиноамериканкой по имени Мария. Она вела курсы по изучению Библии с двух до четырех. А еще она рисовала красивые поздравительные открытки и обменивала их у других заключенных на сладости или шампунь. Я познакомилась с Кексиком и Ти-Ти, которые обожали делать себе и другим заключенным невероятно сложные прически из косичек. Еще мне очень понравилась Сара, которую поймали на краже подгузников. Сара обладала ангельским голосом и пела лучше многих популярных исполнительниц.

Примерно 90 % женщин, с которыми я познакомилась в тюрьме, были зависимы либо от наркотиков, либо от алкоголя. Я приняла решение пройти курс лечения, когда выйду из тюрьмы.

– Ты же меня не забудешь, нет? – говорила Король Икс, когда мы с ней вместе в последний раз вышли за дверь камеры.

– Нет, Король Икс, я тебя никогда не забуду! – со слезами воскликнула я. – Ты прекрасная женщина с прекрасным сердцем. Давай, будь Супермамой для своей маленькой дочурки! Ты ей нужна.

После тюрьмы я провела девять месяцев в «Бетани-Хаус II», центре реабилитации для женщин, где научилась применять программу 12 шагов, узнала, как справляться с депрессией и тревожностью без ущерба для здоровья и жизни, а самое главное, научилась любить и прощать себя.

Эти женщины изменили мой мир. Позволили понять: то, что мы совершаем ошибки, еще не делает ошибкой нас. Я научилась отказываться от своих предубеждений и начала понимать красоту и потенциал каждой женщины вне зависимости от ее прошлого. И именно в этих уроках я впервые в жизни обрела истинную свободу.

Дана Д. Кларк

Больше не могу!

В каждом из нас кроется глубокая мудрость, но иногда мы не знаем, что она у нас есть.

Шакти Гавейн

– Как бы я ни старалась, я просто не успеваю, – призналась Джули – и расплакалась. – У меня нет сил, ни физических, ни душевных. Прошлой ночью Чарли почти не спал. По всему дому горы грязного белья. Я уже который день не могу принять душ. И не помню, когда я в последний раз смотрела детям в глаза – по-настоящему смотрела.

Ее голос дрожал, по лицу текли слезы.

Я вручила Джули коробку с салфетками. Некоторые посетительницы ретрита[3] прозвали эту коробку с салфетками «костылем для разговоров». Когда приходило время рассказывать, вместе со словами неизбежно лились и слезы. В прошлый раз Джули от салфеток отказалась, заявив, что плакать не будет. Но теперь приняла их с благодарностью.

Это был пятнадцатый по счету ретрит, который я проводила для матерей маленьких детей. Я могла по пальцам пересчитать мамочек, которые не плакали, когда приходило их время делиться наболевшим. Господь свидетель: я не так уж часто плачу, но за время материнства плакала больше, чем за всю предыдущую жизнь.

Пять лет назад я проплакала целую неделю. Моим детям было тогда восемь, шесть и два года. Как правило, они вели себя послушно, и я вполне справлялась с материнскими обязанностями, но в ту неделю все шло наперекосяк. Их капризам и истерикам не было конца. Казалось, они вдохновляли друг друга вести себя все хуже и хуже. Это было похоже на настоящую бурю. Я казалась себе полной неудачницей – и как мать, и как человек. Мне хотелось навсегда убежать от своей жизни!

В конце той невыносимой недели муж сказал мне:

– Уходи. Просто уйди, побудь где угодно. Столько, сколько тебе нужно. Я здесь буду держать оборону.

Ему не пришлось повторять дважды. Я схватила свой дневник, Библию и ключи от машины и выбежала за дверь.

В конечном итоге я оказалась в ретрит-центре в 25 минутах езды от своего дома. Не то чтобы я сама решила туда пойти; скорее, меня что-то вело. В здание я вошла только для того, чтобы спросить разрешения побыть на территории. И все остальное время, которое провела там, бродила по этой Божьей красоте.

Я гуляла по лабиринту под открытым небом, петляя по его рисунку, запутанному, как мои мысли. Я бродила по пешеходным тропкам, едва обращая внимание на растущие повсюду деревья и цветы. Наконец, дошла до открытой часовни на берегу озера. Сидя там, лицом к кресту на фоне озера Кочичевик, я плакала, писала в дневнике и молилась. И снова плакала, писала и молилась.

Я чувствовала себя скороваркой, с которой наконец сняли предохранительный клапан. Три полных часа я просидела на той скамье, позволяя всем чувствам разочарования, отчаяния, растерянности и фрустрации свободно выливаться из меня.

Возвращаясь к машине, я с изумлением поняла, что чувствую себя легкой и свободной, как птичка. Мне не терпелось вернуться в свою материнскую жизнь, хотя я буквально убежала от нее считаные часы назад.

По пути домой мне пришло в голову, что каждой матери на свете необходимо то, что только что пережила я. Место, где они могут выговориться или побыть в уединении. Тогда и родилась идея ретрита, который я назвала «Мозаика Веры».

Вечером (когда есть возможность оставить детей с мужем) молодые мамы приезжают в ретрит-центр. После объявления темы вечера и расслабляющей медитации мы все ненадолго расходимся, чтобы побыть наедине с собой. Кто-то пьет вкусный кофе, кто-то гуляет по территории, кто-то полулежит на креслах-мешках. Далее мы садимся в круг, и каждая мама по очереди выговаривается. При этом никто никого не перебивает.

Это важное правило, ведь женщины всегда перебивают друг друга. Обычно мы делаем это с самыми благими намерениями – поддержать, дать совет, поделиться похожими историями, чтобы доказать, что мы понимаем собеседницу, что нам не все равно. Но когда мы перебиваем человека, мы сбиваем его с пути к открытию.

Я искренне верю, что большинство ответов, которые нам нужны, уже есть где-то глубоко внутри нас. Но шум и хлопоты жизни заглушают их шепот. Если же (и когда) нам удается улучить минутку тишины и покоя, мы уже настолько обессилены, что нам не хватает уверенности в себе, чтобы поверить в те ответы, которые мы слышим.

Большинство ответов, которые нам нужны, уже есть где-то глубоко внутри нас.

Вот почему так важно проговаривать эти ответы вслух. Возможность выговориться беспрепятственно позволяет нам выплескивать сильные эмоции. Делая это, мы достигаем большей объективности; наше зрение проясняется. И внезапно все обретает смысл. Мы не только видим решения своих проблем, но и понимаем, почему вообще эти проблемы возникли. А самое главное, мы признаем и благодарим и проблемы, и их решения – как необходимые аспекты нашего собственного пути.

То же было и с Джули. Пока она продолжала, никем не прерываемая, рассказывать свою историю, слезы шли на убыль, а ее взгляд становился все острее. Без всякой нашей помощи – если не считать искреннего принятия и настоящего слушания – Джули находила одну идею за другой, придумывая, как ей изменить подход к своей повседневной жизни. С каждой озвученной мыслью ее голос становился сильнее и увереннее. Вскоре слезы на ее глазах сменились блеском надежды и уверенности.

Потом, когда мы уже расходились по домам, Джули подошла ко мне, обняла и, отстранившись, сказала:

– Знаете, я на самом деле даже не представляла, что во мне есть все эти ужасные эмоции. Спасибо вам, что создали такое место, где можно со всем разобраться, посмотреть ясным взглядом и избавиться от этого. Я сегодня ухожу отсюда с верой, что смогу справиться с материнством – и справиться хорошо. Спасибо, что помогли мне это понять!

– На здоровье, Джули, – ответила я со всей искренностью. – Спасибо за то, что вы копнули так глубоко и доверили мне все эти мысли. Для меня высокая честь быть свидетельницей того, как вы обнаружили ответы, которые созрели в глубине вашей души.

Клэр Макгэрри

В первых лучах рассвета…[4]

Если ты должна это сделать, значит, ты поступаешь правильно.

Кэти Валентайн

– Полковник хочет вас видеть, – сказал командир нашего звена, когда я поставила на стол свой оливково-зеленый рюкзак. Было без пары минут семь утра, и прямое распоряжение от начальства, как правило, могло означать одно из двух: либо меня хотят повысить, либо я где-то серьезно напортачила.

Насколько я знала, повышение мне точно не грозило. По спине пробежал холодок паники, и она явно отразилась на моем лице.

– Расслабьтесь, лейтенант, – посоветовал мне командир. – Думаю, она хочет просто дать вам какое-то поручение в связи с церемонией присвоения новых званий, которая состоится на следующей неделе.

– А-а!.. Ффух, – облегченно выдохнула я, чувствуя, что сердце начинает биться спокойнее, а плечи опускаются. И действительно, когда я явилась в кабинет полковника, она подтвердила, что у нее есть ко мне просьба.

Приказ был прост. Съездить в типографию, взять программки для церемонии, вычитать их и, если все нормально, принести в ее кабинет.

В своей части я работала с документацией, так что вполне логично было попросить меня вычитать программки, и все же что-то в этом приказе казалось мне странным. Я словно ждала какого-то подвоха.

Поначалу все шло согласно плану. Программки отпечатаны, обложка – яркая и привлекательная, и лежали они в двух запечатанных коробках, ну просто забирай и иди.

А потом я открыла программку, чтобы вычитать, и, когда пробегала глазами текст, буквально выпала в осадок.

Последовательность программы мероприятия изложена верно, список почетных гостей подробный и полный, звания и имена награждаемых – все без ошибок.

Обнаружилась только одна проблема: имя певицы, которая должна была вживую исполнять национальный гимн. Я была с ней знакома лично. Она не смогла бы спеть мелодию чисто, даже если бы от этого зависела ее жизнь.

В армии все церемонии начинаются с исполнения «Знамени, усыпанного звездами». В зависимости от обстоятельств и звания военнослужащего, получающего повышение, гимн может исполняться полным военным оркестром, иногда – одним певцом, а иногда используется записанная инструментальная версия, транслируемая через колонки.

Тот факт, что в программке указан один исполнитель, – не было проблемой.