Сад неведения

С недавних пор в доме поселился шайтан, даже не в доме, а в одной комнате с ним, и к тому же еще спал в его кровати, которую Бакы уступил как воспитанный, гостеприимный мальчик, а сам устроился на раскладушке. Шайтан принял любезность мальчика как должное, и это насторожило Бакы. С того дня началось их единоборство. Шайтан сразу приступил к своим обязанностям, устраивая бесконечные козни, провоцируя его на плохие поступки и мысли, пробуждая в нем низкие страсти.

Позднее Бакы поймет, что это было единоборство с самим собой, с шайтаном в себе.

Шайтан явился из-за реки в облике родственника Ямана. Правда, имя Яман, в переводе — Плохой, намекало на его сущность, но Бакы не сразу придал этому значение.

Не дослужив в армии — симулировав болезнь, он добился досрочной демобилизации,— навестив родителей на острове, приехал в городок и попросил разрешения пожить у родителей Бакы. У Ямана были свои планы. Городок, который рос и скоро мог стать городом, предоставлял возможность выбиться в люди. А на острове можно заняться разве что охотой и рыбалкой, сбором корней лакрицы и пастушеством. Среди многочисленных братьев Яман считался наиболее подающим надежду — смышленым и честолюбивым, и потому наиболее уважаемым в семье. Другие его братья не имели особых притязаний в жизни.

Еще он намеревался жениться, а на острове разве найдешь достойную невесту! Надеялся, что родители Бакы, пользовавшиеся уважением, пристроят его куда-нибудь на хорошую службу, самому сделать это непросто, нужны связи. Походит у них во дворе, помогая по хозяйству, это верный путь к сердцу родственников, а там, гляди, они женят его на девушке из семьи уважаемых людей.

Расчет его окажется верным.

Яман стал работать на районной хлопковой базе товароведом. Бывшего до него товароведа посадили за кражу. Общеизвестно, что хлопбаза — золотое дно. Только успевай протягивать руку, но с умом, и не ленись брать то, что лежит перед носом! Соблазн велик, хотя понятие соблазна знакомо только людям совестливым, а все бывшие товароведы устраивались туда с уже протянутыми руками и, слава богу, попадались. Товароведы связаны с районными властями и платят им дань, но никакая проверка сверху до них не докопается, цепочка оборвется на товароведе; во-первых, потому, что выше бывают только нарушения, но не преступления, а во-вторых, товаровед это лицо, которое добровольно берет на себя обязательство быть последним звеном в преступной цепочке за определенное вознаграждение и за обещание начальства вызволить из тюрьмы в случае чего.

Бакы бывал с мамой в гостях у жены бывшего товароведа, когда он считался еще уважаемым человеком, а не вором. Это был не дом, а дворец. Богатое убранство комнат не поддавалось описанию. А когда Бакы заглянул к ним перед обыском, в доме было пусто, хоть шаром покати. Заблаговременно узнав об обыске, жена товароведа все ценные вещи спрятала у соседей, родственников и знакомых, чтобы не конфисковали. Было странно слышать, как жена товароведа божится перед следователями, что они бедные люди и едва сводят концы с концами.

Яман успешно проработает на хлопковой базе много лет, пока сам оттуда не уйдет, получив повышение. Женится на хорошей девушке из хорошей семьи, построит особняк, не менее роскошный, чем у предыдущего товароведа. «Головастый!»— похвалят его жители.

У Ямана была прямая спина, поднятая гордо голова. Приехал он в аккуратной военной форме, с чемоданчиком, в который Бакы не мог не заглянуть, раздираемый любопытством. В нем оказались щетки, обувная и одежная. Пользуясь ими, Бакы их путал. Какая из них, мягкая или жесткая, для обуви? И, сомневаясь, чистил ботинки то мягкой, то жесткой. В чемоданчике был еще одеколон «Шипр», с острым запахом, одеколон не нравился, но все же от одежды Бакы исходило его благоухание. Одного только Бакы не мог понять, почему одеколон назвали «шифером» (по-туркменски — «шипр»), какое он имеет отношение к крыше? Еще был там бритвенный прибор, пользоваться им пока рановато, но все же он нашел ему применение — брил пушок на руках и ногах, чтобы быстрее покрыться растительностью. Далее — колода карт с раскрашенными полуголыми девицами, купленная у глухонемого в поезде по возвращении, толстый роман «Небит-Даг» Кербабаева (невозможно читать), а также гуталин, зубная щетка и осыпающийся мятный порошок.

Яман уходил на работу рано утром, а приходил к двенадцати ночи, включал лампу и начинал наводить марафет перед зеркалом, думая, что Бакы спит. Бакы не спал, он не мог спать. Мысль о том, что Яман придет в полночь и начнет причесываться, не давала заснуть. Он причесывался долго, регулярно очищая расческу. Полчаса и больше. Кто же перед сном причесывается!

вычесывал из волос хлопок, будто завтра не будет то же самое! Бакы делал вид, что спит. А Яман и не догадывался, что мешает.

Днем в карманах брюк, которые Яман оставлял на вешалке, можно было найти мелочь.

Бакы долго перебарывал в себе желание взять оттуда копеек двадцать-тридцать на кино, хотя мог обойтись и без них. Но горсть монет, белевших серебром, имела притягательность.

Он был уверен почему-то, что Яман оставляет деньги нарочно, заранее пересчитав, что деньги приманка, провокация. И за это его не уважал.

Яман ничего не говорил, но, кажется, внутренне торжествовал. По глазам было видно. Так он его мучил. Так долго держал над ним верх.

Бакы нашел выход. Украденные монеты стал перекладывать в карманы других, висящих рядом брюк, которые Яман не носил. Он крадет на хлопбазе, я краду у него! — так оправдывался Бакы перед собой.

С каждым разом он увеличивал число монет, потому что и Яман оставлял все больше и больше. Теперь Бакы смотрел на него, вызывающе ухмыляясь. Скоро Яман перестал ухмыляться. Мама как-то сказала о Ямане: пьет молоко с сахаром. Сахарить молоко — это было новинкой в тс годы. Молоко само по себе уже роскошь, и сахар роскошь. А молоко с сахаром — роскошь вдвойне. Такое, наверное, позволяют себе только министры. Мама не от жадности это сказала, а просто удивилась. Традиция была нарушена. Яман выступил смелым «новатором». А до Ямана дошли слова ее в искаженном толковании. И теперь обиженный Яман считал, что расплачивается таким образом за молоко и сахар,— то есть позволяя себя обкрадывать их сыну.

Бакы не уважал его еще за то, что он ездил на его велосипеде. Хлопковая база находилась в другом конце городка, идти пешком далеко и долго. И Яман каждый раз брал его велосипед, не думая, что и Бакы хочется ездить. Хотя сначала Бакы сам предложил Яману велосипед. Как-то невольно это получилось, может, тогда на него еще не действовало снадобье Зулейки. А может, это была простая любезность, и Бакы думал, что Яман откажется? Яман не отказался — наоборот. Бакы предложил ему велосипед только на один раз, а Яман стал каждый день брать!

Потом родители купили Бакы новый велосипед, сказали: пускай он ездит, мы тебе купим другой. Наконец Яман не выдержал, этого Бакы и ждал.

— Если нужны деньги, скажи прямо, я дам! — сказал спокойно и протянул десятку.

— Не надо мне ваших денег!

— Не надо? — спросил товаровед испытующе.

— Не надо! — ответил подросток вызывающе. Яман на минуту осекся, не решаясь раскрыть карты,

и снова сунул ему под нос десятку. Бакы даже ощутил, как пахнут деньги. Просто отвратительно. Сразу видно, что грязные, ворованные!

— Уберите свои деньги!

— Нет, возьмешь!

Бакы больше не хотелось быть безобидным. Он бросил десятку на пол и растоптал.

— Вор! — бросил ему в лицо родственник. И еще раз с удовольствием процедил.— Вор!

В сущности, Яман сам себя обзывал. Бакы хотел быть совершенным, поэтом. Но вместо этого отдался стихии своей натуры. Пусть все просочится, все проявится! Иначе как избавиться от плохого в себе?

— Что вы имеете в виду? С чего это взяли?

— А куда деваются деньги из моего кармана?

— Я что, сторож вашим деньгам?

Какое удовольствие уметь так отвечать! Как Парша, как Циклоп! И все же попутно думал: я ведь притворяюсь, как противно!

Что его ненависть в сравнении с ненавистью Ямана! Яман бы убил его, задушил, но рядом за стеной родители.

— Ух-х, ворюга! — с наслаждением процедил товаровед.

— Поищите хорошо, прежде чем наговаривать!

И, сорвав с вешалки одежду, кинул в него. Брюки, в карманах которых были все ворованные монеты, кинул последними, чтобы Яман не понял его маневра. И посыпалась по комнате, звеня, горсть серебра.

Яман обмяк, сел. И равнодушно взирал на рассыпанные по полу монеты, на свои штаны.

Наконец Бакы протрезвел: с чего он взял, что Яман хотел его проверить? Не зашел ли он далеко в своей мнительности? Бакы выбежал из комнаты. Стыд, ощущаемый как грязь на теле, гнал его прочь от дома.

Так внезапно вспыхнувшая в нем страсть что-либо украсть, не получив развития, сошла на нет. Сама по себе. Как легкое недомогание, без причин и без последствий. Несколько изюмин и урючин, украденных на базаре, и монеты, переложенные из одних карманов Ямана в другие, а также два мысленных греха: стащить книжку из библиотеки и вынуть деньги из кармана врача (об этом речь впереди) — вот все случаи.

На минуту Яман забыл о своей выправке. Бакы убедился, что выправка его нарочита. Сейчас он выглядел естественнее.

Через год Яман женился и переехал в дом тестя. Бакы иногда встречал его в центре на велосипеде. Он очень выразительно смотрелся на нем с поднятыми до предела рулем и сиденьем: прямая спина, гордая посадка. Яман его не замечал, впрочем, как и других. «Кто на коне, тот и отца родного не узнает!» — ворчал обиженно старый Разык.

А спустя много лет Бакы увидит его на «Ниве», высокой машине, удивляясь постоянству его вкуса. Та же посадка! Волосы такие же черные и лицо молодое, нисколечко не постарел!

5. «Живые» поэты

Поэт лежал в саду на траве.

Столичный поэт, родом из этих мест, автор нескольких книг, приехал в отпуск и все дни проводил в саду. Его рано облысевшая голова торчала из травы, как тыквочка для жевательного табака, отполированная до блеска руками «курильщиков».

Бакы обходил поэта на почтительном расстоянии, чтобы не спугнуть его музу. Только один раз он приблизился к нему, спрятавшись за акацию, чтобы увидеть, как работает настоящий поэт, на какой бумаге пишет, какой ручкой, пером или волшебным каламом, какие блокноты предпочитает?

Записная книжка, форматом и толщиной с настоящую книгу, в твердом кожаном переплете, лежала на траве. На обложке золотыми печатными буквами были вытиснены имя и фамилия поэта. Из книжки торчало золотое перо авторучки. Рядом валялась пачка «Беломора».

Мальчик был обескуражен: поэт держал в руке небольшое зеркальце и любовался собой.

Спустя много лет Бакы подумает, прочитав книжку лысого поэта: почему они лгут, какая нужда в них, почему они плодятся, и почему плодят гладкую фальшь, почему они живут припеваючи, почему никто не поставит их на место — и не найдет ответа. Почему они вершат судьбу литературы, почему они не позволяют, чтобы были таланты, почему они не пропускают правду, почему они накладывают в штаны от правды?

Бакы не мог допустить мысли, что поэты обычные люди. Себя он не считал поэтом, так как не был еще совершенен, но изо всех сил пытался искоренить свои недостатки, чтобы соответствовать предполагаемому образу поэта.

Неделю спустя на одной из светлых аллей сада он увидел другого живого поэта, правда, менее известного — литератора из области. Имя его изредка мелькало в областных газетах.

Литератор, глядя на небо, направлялся к гостинице. Был вечер, над аллеей висели электрические лампочки. Бакы шел с Суром в летний кинотеатр, посмотреть с дерева «Тарзана». Услышав «полундра», они кинутся врассыпную и рассосутся по темным аллеям сада, где вершатся темные дела, но куда милиционеры не суются, успокаиваясь разгоном безбилетчиков, и, когда минет опасность быть выдранным за уши, кто-то из ребят свистнет, и они опять заберутся на дерево.

Но сегодня Бакы не суждено было занять свое облюбованное место на суку. Он увязался за поэтом. Так, чтоб поэт услышал, он сказал:

— Поэт Октай Суван!

Но поэт не обернулся. Суру было безразлично, кто там впереди. А Бакы взгорячился. Он еще раз, торжественно, с расстановкой слов, как объявляют артистов, воскликнул:

— Поэт Октай Суван!

Но поэт и на этот раз не обернулся. А ведь не мог не услышать, значит, не придал значения такой мелочи, как узнавание его персоны в захолустном городке.

Бакы не мог успокоиться, ему хотелось довести все до крайности, до абсурда, что-то с ним стало, он завелся. Неужели снадобье Зулейки ударило в голову?

Он вплотную подошел к прохожему и прямо у затылка поэта громко крикнул:

— Поэт Октай Суван!!!

Кто-нибудь другой — не поэт — после подобной выходки развернулся бы и влепил такую затрещину, что на всю жизнь запомнилась бы, а Октай Суван наконец обернулся и спокойно спросил:

— Что, узнал, да?

Бакы кивнул, еще весь во внутреннем напряжении.

— Узнал!

— Сам небось пишешь?

— Пишу.

Дальше они пошли рядом, беседуя как равный с равным. Нет, конечно, они не были равны, наверняка Октай Суван так не считал, но среди всей остальной толпы, прогуливающейся в саду, они были собратьями, и Бакы в этом убеждался. Сур шел за ними, ничего не понимая из их разговора. Бакы захотелось блеснуть перед профессионалом своими знаниями «тарабарских» слов и теории стиха:

— Амфибрахий! — сказал он.

— Дактиль! — ответил Октай Суван.

— Аруз! — сказал он.

— Анапест! — ответил поэт.

Бакы исчерпал свои знания, на кончике языка вертелось одно слово — «норсульфазол», но хватило здравого ума не произнести его.

— Ямб! — окончательно добил его поэт, и сам завелся: — Хорей! Верлибр!

Бакы махнул Суру, нечего обременять друга сложной беседой, и друг отстал.

Поэт пригласил Бакы в номер. И они пили чай из граненых стаканов, за тумбочкой между койками, отщипывая от буханки черного кислого хлеба, испеченного в районной пекарне, и подслащивая его кусочками сахара-рафинада.

Бакы читал Октаю свои стихи. Октай делал замечания. Потом Бакы его попросил почитать, думая, что так положено, и Октай читал как маститый поэт, то срываясь на крик, то вдруг переходя на шепот, а Бакы хлопал ушами, ничего не понимая,— стихи были сложные, да и сам поэт сказал «элитарные».

— Спиркин — мой кумир. И Юрку Бочкина обожаю. Только не путай с Васей Бочкиным!

О первых Бакы не слышал, даже в богатой районной библиотеке не было их книг, а книги последнего были — около десятка названий.

— Васю знаю! — радостно воскликнул он. Октай поморщился, как от зубной боли.

У Бакы такая реакция вызвала недоумение: как же так, его же печатают!

— Да он печатается, пока сидит в журнале! Сами себя печатают, сами себя хвалят! Круговая порука! Посторонним не пробиться.

Но Бакы все равно ничего не понял.

— Бальзак, Диккенс, Эренбург... — перечислил он.

— Любишь прозу? — улыбнулся Октай. Оказывается, и он их знает.

Имя Октая исчезнет со страниц газет. Что произошло? Неужели перестал писать? Или разуверился в себе и занялся стоящим делом где-нибудь в торговле? А может, умер? Тогда бы дали некролог, хотя, нет, Бакы следил за периодикой. Не всякому дают некролог. Спустя несколько лет он заметит его имя под незначительной корреспонденцией в газете. И воспримет это как самоунижение поэта.

Октай Суван будет одним из многих встретившихся ему в печати имен, которые, тут и там мелькая, навсегда уходят в небытие.

6. Раса

Чаще всех пропадал в бильярдной один приезжий инженер, высокий элегантный казах. Девушки были от него без ума. Его широкие скулы и узкие глаза, на которые пытались обратить их внимание местные парни, не смущали девушек. Тогда местные парни стали называть чужака-инженера «узиком».

Одну из девушек, самую красивую, казах увезет потом на свою родину. «В дикую степь! — осуждали девушку, сидя за чаем, женщины, забыв о том, что сами — жительницы пустыни.— Так ей и надо! Пусть помучается в юртах!» — забыв о том, что сами недавно вырвались из глиняных кибиток.

Инженер был интеллигентным, образованным, и во всех смыслах превосходил парней городка. «Расовый недостаток скрашивает культурным достоинством!» — объяснил Пузанчик.

— Разве узкие глаза недостаток? — спросил Бакы, забеспокоившись: вдруг и у него глаза узкие?

— Да нет,— почему-то сердито ответил Пузанок— Разве у него не может быть таких соображений? Я имею в виду психологию расовых ощущений. Вообще-то проблемы нет! Это я особо подчеркиваю!

— Дядя,— осторожно спросил Бакы.— А мы к какой расе относимся?

— Пшеничного цвета.

Ответ не удовлетворил:

— Это какая раса?

— Южная ветвь белой расы.

— Но мы же не белые?