Сад неведения

Был однажды у него такой сон, который показался ему реальнее, чем сама реальность, осязаемая им изо дня в день. Обычно с пробуждением сны рассеивались и забывались, этот же запомнился.

Видя сон, он думал, что это не сон. Чтобы убедиться в своем предположении, он даже открывал глаза. Но все равно оставался во владениях сна. Потом выяснилось, что он выплывал из внутреннего сна, сна во сне, и попадал снова в сон. В этом убедился, когда окончательно открыл глаза — он лежал в своей комнате, яркие лучи солнца пробивались даже через плотные шторы, со двора доносились голоса сестер и матери.

...Среди бескрайнего простора пустыни в мареве жары возвышалась одинокая скала. На вершине скалы, над пропастью, стоял человек. То ли махал руками, чтобы удержать равновесие, то ли пытался подняться в воздух, воспарить. Бакы был внизу и в отчаянии кричал ему: бегите, вас схватят! Двое, таясь за камнями, приближались к человеку со спины. И вот они схватили его, вырывающегося, скрутили руки и потащили назад.

Когда злодеи увели человека, Бакы вскарабкался на скалу и подошел к краю пропасти. Перед ним открылись безбрежные просторы. На самом краю скалы он увидел небольшой гладкий камень и вдруг понял, что если встанет на него, то получит нечто доселе неиспытанное — благодать. Но со всех сторон дули сквозные ветры, которые могли сбросить его в пропасть. Он почувствовал: этого не случится, если искренне поверит в то, что не сорвется, преодолеет страх. Он сделал шаг в сторону гладкого пятачка. И со всех сторон на разных уровнях дующие ветры, скрестившие свои токи на нем, удержали его в равновесии и внезапно затихли. Его охватил невыразимый восторг. Сердце билось со всей силой — ив самом деле, сквозь сон Бакы это слышал.

Вдруг он оторвался от камня, неописуемое ликование подняло его и понесло ввысь, ввысь. Внизу все тонуло в переливе лазури и пурпура.

Он уже не чувствовал притяжения земли и понял, что оторвался от нее и теперь обозревает небеса. Поток силы понес его в сторону. Он летел в вертикальном положении, как и стоял на скале, со сложенными руками на груди, застывший в полном покое.

Началось снижение. И вот он пролетел над удивительным, безлюдным садом, а потом и мимо деревьев, которых он не видел, но присутствие которых остро ощущал. Это был сад.

Плавное торможение у дерева, и даже не дерева, а, скорее, куста с округлыми золотыми листьями, казавшимися жухлыми.

Без слов он был представлен Дереву. Он видел, что перед ним не дерево, а кто-то в его образе. Потому что оно смотрело на него внимательно, человеческими глазами. Вся его внутренняя сущность была освещена этим взглядом.

Потом легкий толчок, и он полетел дальше, дальше, ниже, ниже, весь изнутри озаренный взглядом Дерева. Он твердил: надо сохранить этот свет, надо сохранить этот свет!

И наконец вырвался из той сферы, позади сомкнулись губы воздуха. Во сне он еще лежал под впечатлением внутреннего сна, прокручивая каждый эпизод. И только потом открыл глаза.

Часть вторая

Темные дорожки

1. Заключенные

Поезд   остановился   на   затерянном   среди пустыни разъезде. Занавеска на открытом окне перестала трепетать. Дышать стало нечем. Он выглянул: на перроне ни души. Только четыре бравых солдата в панамах стояли у дверей соседнего вагона, держа наготове автоматы.

Дома, покрытые пылью, казались нежилыми. Шиферные крыши парили в раскаленном, дрожащем воздухе. Пахло испарениями размягченного асфальта, мазута, грязных товарняков. Кусты стояли без колыханья.

Пассажиры высунулись из окон, надеясь хоть на небольшое дуновение, глотая воздух, как рыба на суше.

У вагона, где стояли солдаты, прогремел замок, заскрежетали двери. На подножке появился мужчина в черной полотняной робе, в кирзовых ботинках. Его бритая голова была странной формы. Он медленно спустился, сделал несколько шагов и остановился на указанном дулом автомата месте. За ним сошел так же одетый, тоже бритый человек и присоединился к первому...

Бакы сел и, придерживая занавеску, продолжал смотреть. Сердце колотилось. Соседи по купе тоже подошли к окну.

— Зимой их держат на морозе в Сибири, а летом здесь в жаре,— сказал пассажир в подтяжках, который все комментировал с видом всезнайки, как бы между прочим, с той минуты, как появился, волоча пузатый чемодан. Другой пассажир доверчиво его слушал, кивая головой.

Солдаты стояли, направляя дула автоматов на людей в черном. У солдат были гладко выбритые лица, начищенные ботинки. Они перемигивались друг с другом, шутили, смеялись.

Бакы всегда вглядывался с жалостью в седых людей с тяжелой походкой, похожих на этих в черных робах. Ему казалось, что они пережили тысячи страхов, бессонных ночей, испытали всякие ужасы совести, унижения и другие нечеловеческие муки. Он вглядывался в их изрезанные морщинами лица, словно осыпанные солью, выдубленные солнцем и морозом, и стыдился своего чистого лица.

Стволы автоматов подали знак опуститься. И люди в черном, как овцы безмолвные, кротко, послушно опустились на корточки.

— Общество умеет усмирить своих строптивых детей!

Должно быть, дали «вольно», заключенные вдруг ожили. Постепенно стали вырисовываться не совсем уж безобидные, не совсем уж одинаковые лица. И неприязнь Бакы к солдатам сменилась неприязнью к этим людям. Среди других выделялся крепкий пожилой человек с массивным черепом, насмешливыми глазами, державшийся уверенно-развязно.

— Зубр! — услышал Бакы за спиной голос соседа в подтяжках.

Другой, щупленький, с шерстью под шеей, был лакейски угодлив. Третий паясничал. Четвертый держался особняком. Во всем его облике сквозило страдание.

— Иногда и  невинного человека могут сгноить. Много в стране несправедливого!

Остальные сидели к ним спиной. Один из них казался слащавым, другой — гадливым. Они заигрывали с пятым, который противоестественно ломался.

— Козел!

Подъехала машина с высокими бортами, столбом подымая пыль. Заключенных подняли и посадили в кузов. Приказали опустить лица. По углам встали четыре солдата, и машина поехала в сторону миража вдали. Мираж — высокие тенистые тополя в тихой сверкающей воде, лодки, плывущие из тени в тень.

Скоро и поезд тронулся. Соседи заняли свои места. Послышалось, как полилась вода на раскаленные шпалы. Занавеска снова затрепетала. Бакы прикрыл лицо книжкой.

Он предвидел, что рано или поздно будет эта остановка, и тогда придется ему кое-что твердо для себя решить, чтобы не оказаться среди высаженных из поезда, как тот невинный страдалец.

Надо впредь быть осторожным! Надо быть осторожным! — твердил в нем упорно кто-то под стук сердца и колес.

Другой с таким же упорством возражал первому: трус! трус! Надо броситься в полноводное, яростное море жизни с непреклонностью!

Первый: много дурных соблазнов вокруг. И в себе еще откроешь дурные наклонности. Ты себя наставляешь сейчас на верный путь, ты даешь обет!

Второй: те были уголовники, тебе это не грозит!

И спустя годы этот спор в нем продолжится. Первый твердит: надо сдерживать себя! Нельзя себе много позволять, нельзя многое брать на себя. Это опасно! Нельзя говорить вслух полную правду, это могут не понять, не оценить, и ты будешь наказан, опозорен, проклят своими же детьми.

Второй: не надо ничего бояться. Подвиг спасает. Общество нуждается в подвигах граждан, в полной подлинной правде, для его же здоровья это необходимо. Сперва могут не понять, не оценить, но если ты принесешь себя в жертву во имя здоровья общества, тебя потом поймут и простят.

И однажды этот спор прекратится. «Смотри, решай сам, что тебе дороже: твоя жизнь или жизнь вокруг!» — услышит он слабенький голос первого. «Я уже решил!» — скажет твердо второй.

2. Навет

Перевалило за полдень, наступило самое жаркое время дня. Стояла духота, дышать было нечем, ни одного дуновения. Листья, даже ветки поникли.

Родители ушли в свою комнату, где прохладнее от глиняных стен и затемненных, чтобы мухи не влетали, окон. Слышался храп папы. Сестры спали в своей комнате, мокрые от пота. Пес лежал в холодке, вырыв ямку, вбирая грудью прохладу сырой земли.

Бакы сидел в тени во дворе. Тяжелая, непреодолимая тоска навалилась на него. Казалось, весь мир сдвинулся с места, перешел в другое измерение, поплыл как ковчег, а он выпал и остался — совершенно один в другом, всеми покинутом мире.

Страшно было. Такое ощущение посещало его не впервые.

Он вышел на улицу и побрел по горячей пахучей пыли босиком, по обыкновению волоча ноги, как в колодке. Не было ни души, все ушли, спрятались от жары. Он добрался до городского сада. Сад тоже пустовал. Но тут его оставило тягостное состояние, он почувствовал время, и ухватился за него, и оказался вновь в привычном мире. Что сказали бы Курбан или Довран, расскажи он им о том, что чувствует иногда многомерность мира? Они бы, наверное, не поняли его, высмеяли или приняли за сумасшедшего.

Бакы пересек сад вдоль и поперек и убедился, что он действительно уменьшается.

Выйдя из сада со стороны канала, широкого и мутного, он перебрался через мост на другой берег и побрел по узким, кривым улочкам старинного квартала, наиболее сохранившегося в городке. Здесь он бывал редко. Он шел, не замечая неровных дувалов, облепленных кизяком- Из дувалов торчали балки. И вдруг очутился у странного дома и остановился, привлеченный необычным его видом. Сразу трудно было и определить, чем же он его привлек.

Дом, видимо, стоит с давних времен — так уже давно не строят. Окна без рам, небольшие, овальные, со сплошным стеклом. Снаружи дома зачем-то ниши. Не побелен, а вымазан начисто глиной. Дувал глухой, под рост взрослому человеку, в нем низенький, узкий лаз калитки. Под забором — дыра, через нее арычок несет журчащую воду во двор.

Он вспомнил, что в этом доме живет таинственная женщина Салтан-ханум, у которой своя, особая жизнь. Никогда ни к кому она не ходила в гости. От имени ее тоже веяло таинственностью, величественностью, не все женщины удостаивались обращения «ханум». И сама она была имени под стать. Высокая, стройная, с царственной походкой. Не ходила — плыла.

В кроне карагача чирикали птички с разноцветными гребешками. Такие птицы в других дворах не водились. Листья карагача свежи и шелестели от дуновения. К удивлению Бакы, здесь дул ветерок. Он нагнулся к воде, чтобы освежиться, и вода заиграла волшебными прозрачными брызгами, она оказалась прохладной и хорошо освежила. Он пил и не мог напиться.

Ему показалось, что на него смотрят. Он поднял голову и вздрогнул, увидев в проеме калитки Салтан-ханум. Она так неожиданно появилась, словно привидение. Волосы были распущены. Из-под волос глядели на него, не мигая, два бесцветных глаза.

Он хотел было попятиться назад, а там бежать, пуститься наутек, но ноги не слушались, будто был заворожен ее гипнотическим взглядом.

— Мальчик, что ты здесь делаешь? — спросила она с дрожью в голосе.

— Водичку пью.

— Нет, ты ответь мне, мальчик, почему ты здесь, а? — Салтан-ханум вышла из калитки, обдала его волной аромата.

— Я не буду больше...— испугался он.

— Пойдем, угощу дыней.— Она потянула его за руку.— Дыня хорошая, сладкая. Любишь дыню?

— Спасибо, не хочу,— ответил он настороженно. Сами вы дыня, хотелось ему бросить ей, какой-то блеск в ее глазах не понравился.

— Пойдем, пойдем, — шепнула она. — Что, боишься?

— Еще чего! — Он последовал за ней.

Резные двери закрылись на щеколду, он очутился во дворе среди цветов, потом в комнате. Ковры со всех сторон, подушки, ложе, покрытое красным бархатом.

Она бесшумно скользнула в соседнюю дверь, которую Бакы сперва не заметил. Наверное, пошла за дыней. В углу курились благовонные палочки. От незнакомых ароматов кружилась голова, ковер поплыл под ногами и он полетел на нем, как на ковре-самолете, куда-то в розовый дымок.

Пери вынырнула из этого розового дымка, на ней были прозрачные голубые шальвары, распахнутый шелковый халат. Он увидел ямочку пупка, а над ним две опрокинутые фарфоровые пиалы. Пиалы приблизились и оказались очень близко перед глазами. Он с удивлением заметил на каждой пиале по одной сморщенной изюминке. Он стоял посреди комнаты, дрожа от страха. Она присела на колени. Так это же Салтан-ханум! — догадался он. Где складки на ее шее, где морщины вокруг глаз? Что она хочет делать? Где дыня? Рука ее плавно потянулась и стала шарить по нему. Он попятился назад. Она обхватила его, говорила странные слова, обжигая его жарким дыханием, горячими прикосновениями.

— Любишь персиковую косточку? Из надкушенного сладкого плода? — спрашивала Салтан-ханум.

При чем тут персиковая косточка! Была же обещана дыня!

— Пустите!

Почему-то брюки сползли и связали ноги. Он схватил их и — бежать, на ходу застегиваясь. Ноги его больше не будет на этой улочке!

На следующий день класс послали в мясхоз помочь работницам чистить навоз. Совковыми лопатами поднимали толстые, затвердевшие слои навоза и вилами собирали в большие кучи. От червивых куч поднимался пар. В пару роились мухи и москиты. Одна из работниц была глухонемая. Ребята подшучивали над ней. Она, и так богом обиженная, обиделась на них и ушла.

После ужина папа и мама остановили его ледяным тоном:

— Сядь, есть разговор... Бакы сел.

— Может, тебя пора женить? — начал папа ехидно. Он ничего не понимал.

— Что, научился притворяться? Он был в полном недоумении.

— Зачем тебе эта глухонемая, девчонок мало? Выяснилось, что днем приходила таинственная женщина и заявила родителям, что Бакы приставал к ее несчастной снохе и чтобы его, кобеля, убрали, женили, кастрировали, иначе пеняйте на себя!

3. Убийство

Белой акации гроздья душистые.

Одни аллеи сада освещенные, ухоженные, людные, другие — темные, заросшие дикой колючей джидой, бамбуком, камышом.

В центре сада, на площадке, очищенной от зарослей, стоял памятник, огороженный штакетником. Планкой, вырванной из ограды, с длинными ржавыми гвоздями, два пьяных хулигана испещрили тело третьего хулигана. Очевидцы говорили, что убийцы накололи на спине убитого какой-то знак, который выступил на рубашке кровавыми потеками. Убитым оказался удалой Рза, единственный сын стареющих родителей, уважаемых людей, старых активистов. Мать его — одна из тех освобожденных женщин Востока, впервые оседлавших коня и после никогда не слезавших с седла.

Приговор, высшая мера наказания, всколыхнул зал, народ аплодировал.

Убийство в последние годы было редкостью, событием, тем более такое чудовищное, и народ сбежался на заседание суда со всего района. Даже большой зал клуба, где проводились самые важные собрания, не мог поместить всех желающих. Многие стояли в духоте, обливаясь потом, но не покидали зала, хотя бы чтоб немного проветриться в тени раскидистых тополей, освежиться в арычке.

У Рзы — первого хулигана в городке, но хулигана доброго, хулигана по недоразумению, да и вообще хулигана ли? — осталась молодая жена, известная своими длинными косами ниже колен. Это были самые длинные косы в районе.

Впоследствии она станет судьей.

Когда она училась на юрфаке, Бакы заглянул к ней в гости на правах земляка. Она по-прежнему была с длинными косами. Когда она, нагнувшись, расстилала сачак, косы ее падали на хлеб. Она была без пяти минут выпускница, он же приехал только поступать. Она ему казалась загадочной, он не знал, что она думает, пережив такую трагедию.

Увидев ее еще через десять лет женой Салора, ответственного работника, побывав как-то у них дома, Бакы поймет, что никакой загадки в ней нет, судейской строгости тоже. Салор тоже окажется без загадки. А тогда, в школе, выглядел загадочным — серьезный конферансье на концертах художественной самодеятельности. Бакы удивлялся тогда его имени и фамилии. Имя — название племени, фамилия в переводе — копье, хотя в этом ничего особенного. Скорее, смешно. Дело в том, что его одноклассника звали Баят — название племени, а фамилия в переводе — щит. При виде Салора Баят дрожал, напрягался: Салор идет! Племена эти когда-то враждовали, как щит с копьем.

Убийц, как нарочно, звали: одного Азат — Свобода, другого — Бегенч — Радость.

У Азата осталась молодая жена, учительница Нина, дождавшаяся мужа. Расстрел позднее был заменен пятнадцатилетним сроком, а пробыли убийцы в заключении всего по восемь лет, причем половину этого срока они провели вольнопоселенцами в горнорудном поселке, живя с семьями в отдельных квартирах.

Много позже Бакы выяснит, что убийство Рзы было не случайностью: очень уж он мешал кое-кому своей честностью.

Бегенч был младшим братом редактора районной газеты. Бакы раньше хорошо относился к редактору, потому что тот регулярно его печатал, но после убийства перестал носить стихи.

В день приговора убийцы были в белоснежных рубашках, таких стерильных, как халаты у хирургов, таких невинных, как платья у невест. Головы острижены наголо, и черепа их были деформированными, с шишечками. Рукава засучены, как у мясников, и на тонких, нервных, как у музыкантов, кистях их волосатых рук он искал следы крови. Облик убийц вызвал у Бакы слабость и головокружение, как от потери крови. Такое ощущение он испытывал на донорском пункте, когда сдавал кровь по собственному желанию, каждый месяц полстакана. Никто ему не говорил, что так много нельзя, с радостью принимали.

Рза, убитый в двадцать лет, был славным парнем. Открытое красивое лицо. Всегда кидался в драку на помощь избиваемому, обижаемому. Нигде никакая драка не обходилась без него, в каком бы конце городка она ни начиналась. Всегда и везде Рза вступался за слабых и обиженных. Он пытался установить справедливость, наказать зло с помощью своих кулаков. Когда закон оказывался неуместным и неповоротливым, чиновники — подкупленными, тогда появлялся Рза, которого называли в шутку «санитаром духа», и восстанавливал справедливость.

Видя, как мальчишек гоняют с дерева, на котором они никому не мешали, Рза покупал всем билеты.

Аман, рефлексирующий человек, самого себя огромным усилием, самомнением, самобичеванием сделавший инструктором райкома, утверждал, что Рза мог бы стать известным художником, дипломатом, легкоатлетом, музыкантом, гроссмейстером... будь он немного расчетливее, честолюбивее, благоразумнее.

Пост инструктора прочили Исе, но Иса не вернулся из армии, и пост этот занял Аман.

Иса тоже был необычным человеком, как и Рза. Но в отличие от Рзы — не горячился, не кидался кулаками восстанавливать справедливость, то есть, по словам жителей, «не хулиганил». Но все же как-то действовал на окружающих: достаточно было оказаться вблизи него, чтобы это почувствовать. При нем никто не мог ругаться, грубить, лгать — язык не поворачивался.

Даже самолюбивому Аману, любителю отыскивать в людях недостатки, не удавалось найти в Исе плохое. А ведь угодить Аману было нелегко — он предъявлял людям большой счет, он ненавидел в людях плохое, он не прощал людям их недостатки!

Более того, Аман признавал в Исе много достоинств, правда, при этом пытался разобраться в них. Но достоинства Исы не поддавались его анализу. Возможно, Аман признавал Ису потому, что его уже не было в живых. Аман говорил всем, что Иса был его лучшим другом. И Амана почитали, как лучшего друга покойного.

Иса запечатлелся в памяти Бакы в солнечные светлые дни. Однажды Иса приехал на каникулы. Бакы и другие мальчики прибежали к его дому. И Бакы увидел: Иса как бы светится. Он сидит со своими ровесниками на веранде. Вокруг него, как мотылек вокруг лампы, вьется мать, Карима-апа. Иса тоже был сыном одинокой матери, вдовы, как и Энвер, уехавший в Москву, чтобы стать большим ученым, а умерший там дворником.

Бакы и другие мальчики остановились у калитки, стесняясь подойти к взрослым, и, не отрывая глаз, любовно стали смотреть на Ису. Иса сразу заметил их, встал, подошел к ним, поздоровался с каждым, узнал каждого, хотя мог и не узнать их, так как учился в большом городе и редко бывал дома, повел мальчиков к столу и угостил их такими сластями, какие в городке не продавались.

Иса служил в десантных войсках, и, когда совершал прыжок, а было это перед самой демобилизацией, парашют не раскрылся. Наверное, он летел, как птица, и легко, мягко обнял ставшую родной латвийскую землю, потому что ни единого повреждения на теле не обнаружили, а на лице был покой.

Карима-апа ездила хоронить сына. Бакы ходил с торбой по домам и собирал деньги ей на дорогу. Не нашлось ни одной души, кто хотя бы пятачок не кинул в торбу.

4. Шайтан