Вдова села

— Мы начинаем с шести утра, — прохрипел Дяпаи и, клокоча от ярости, выскочил вон. Даже председатель недоумевающе уставился ему вслед.

Должно быть, желая сгладить грубость бригадира, председатель протянул Агоштону руку и вернул ему рекомендательное письмо.

— Ну что ж, молодой человек… научитесь сами уважать себя, тогда и другие вас уважать станут… А формальности уладьте в бухгалтерии.

Агоштон уехал взять расчет с прежней работы и сняться с квартиры. Жофия понимала, что надо как-то объяснить родным, но у нее не хватало духу отправиться к свекрови. Она радовалась двум дням отсрочки, поскольку на субботу-воскресенье в помощи свекрови не было нужды и та оставляла Жофию в покое. Но в понедельник, возвратясь с работы, она застала свекровь в мрачном настроении. Детишки играли в песке, а старуха, сидя подле них, чинила спортивный костюм.

— Целую руки, мама, — поздоровалась Жофия с наигранной легкостью. — Как себя чувствуете?

Свекровь, облаченная в черное платье, пожала плечами. Лично она носит траур и снимать его не собирается.

— Идет тебе эта голубая кофточка, — язвительно заметила она. — Давно ты ее справила?

— Жара в теплицах сорок градусов, мама, — попыталась было оправдаться Жофия. — В черном платье свариться можно.

— Не от черного платья тебя в жар бросает… — проворчала Буркалиха.

Сознание собственной вины придало Жофии дерзости.

— Может, вы что прослышали обо мне, мама? Тогда так прямо и скажите!

Буркалиха опустила на колени рукоделие.

— Якобы ты спуталась с каким-то чужим мужиком!

— А если и спуталась? — спросила Жофия.

Буркалиха сочла за благо не принимать ее слова всерьез.

— И то верно, возвести напраслину на одинокую женщину — дело нехитрое… Стоит с вечера кому в доме припоздниться, или ночью с пьяных глаз кто стукнет у калитки, а народ уж и рад стараться наплести бог весть чего, уж я-то знаю… А ты, дочка, не давай пищи злым языкам. К чему до срока траур снимать?

— Но это правда, мама, — сказала Жофия, зная, что сейчас на нее рухнут небеса.

Буркалиха застыла.

— Правда?

— Правда.

— Уж не тот ли это мужчина, что в четверг вечером тебя дожидался?

— Он самый. А что, разве он вам не по нраву пришелся? Вы ведь тоже с ним разговаривали.

— Разговаривать-то разговаривала, но не знала, что у вас до этого дело дошло… Никак ты и на работу его устроила?

— И на работу устроила.

Буркалиха вскочила на ноги; красный спортивный костюм, ножницы, нитки, вырезанная заплатка — все попадало у нее с колен.

— Как ты можешь? Ведь еще и году не прошло! Что люди скажут?

— Мама! — усмирила ее Жофия. — Я своему мужу смерти не желала. Уж вам-то хорошо известно, что я чуть не помешалась с горя. Но если так случилось, то не оставаться же мне на всю жизнь одной. Этого мне не вынести, да и люди не вправе от меня этого требовать. Я молодая и не хочу погребать себя заживо. Я жить хочу, и на любовь я имею право!

— Гуляй, коли приспичило, но не на глазах у всего села! — грубо оборвала ее Буркалиха. — Не боишься брать грех на душу, так путайся с кем угодно, лишь бы никто не знал! Избавь нас от этакого позора! Что люди скажут: моя невестка — распоследняя шлюха?

— При чем тут позор, мама? — улыбнулась Жофия. — Я не собираюсь делать из этого тайну. Я люблю этого человека, и мы будем жить вместе.

— Вместе?.. Где же это?

— Здесь, — Жофия развела руками.

— Здесь?! — захлебнулась гневом старуха. — Да здесь ничего твоего нет! Здесь все принадлежит моему сыну! А что не его трудами нажито, то всем селом в дом принесено! Решила на все готовенькое чужого мужика привести? Ну уж дудки!

Жофия пришла в себя, услышав отчаянный рев ребятишек: их напугали крики бабушки. Не дай бог еще соседи услышат! Жофия содрогнулась, к глазам у нее подступили слезы. Она подхватила детей и потащила их к дому. Свекровь кричала ей вслед о поруганной памяти сына, упрекала в бесчестье, неверности, в бесстыжем поведении. — Еще, глядишь, и костюмы моего сына чужому достанутся!.. И пальто кожаное!.. И часы наручные!..

— Не кричите, мама, — умоляла ее Жофия. — Войдите в дом или совсем уходите отсюда.

— Это правда, что он из тюрьмы вышел? — завопила в ответ старуха. — Теперь я верю: нечего сказать, ловко присмотрел, кого можно обобрать, где есть чем поживиться.

Жофия в ужасе обернулась с порога:

— Неправда!.. Что вы говорите?.. С чего выдумали такую нелепицу?

Буркалиха решительно двинулась к калитке.

— Я этого не допущу!.. Рано радуешься… Я внуков своих не оставлю… Родного сына моего дети кровные…

Остальных слов ее Жофия не слышала, она захлопнула за собою дверь. Какое-то дурное предчувствие точно сковало ее, даже не было сил утешить перепуганных детей.

По пути с работы мужчины еще какое-то время заглядывали к Жофии: «Не надо ли чего, Жофика?» — но, неизменно встречая вежливый отказ незнакомца: «Спасибо, мы ни в чем не нуждаемся», постепенно отстали. Агоштону попался на глаза старый, потрепанный молитвенник, и по вечерам он приводил его в порядок с помощью немудрящего станка для ручных переплетных работ. Габорка, мальчик постарше, взобравшись на табуретку, внимательно наблюдал за его работой. Жофия прибирала в доме, запускала голосистую стиральную машину, гладила, стряпала обед на следующий день. Ложились они рано и в постели не могли насытиться друг другом: женщина, которая лишь теперь по-настоящему познала любовь, и мужчина, которому десять лет было отказано в любви.

Однако счастливы они были только по вечерам и ночами. Жофия заметила, что относиться к ней стали гораздо прохладнее.

В цветоводческой бригаде, не считая подсобных рабочих в разгар сезона, трудилось семь женщин. Среди них была Бори Чирмас, мужеподобная старая дева лет пятидесяти с гаком; ходила она в холщовых штанах и кепке, курила самокрутку из дешевого крепкого табака и не пренебрегала выпивкой, благодаря чему приятелей-собутыльников у нее было хоть отбавляй. Она все про всех знала и любую сплетню, переврав, передавала дальше. И все-таки всегда находились охотники послушать ее; должно быть, людям казалось, что сами они несравненно лучше тех, кому перемывают кости. Солоно приходилось лишь тому, кто дал пищу для пересудов. Как-то раз, перед началом работы, Жофия нечаянно услышала из раздевалки пронзительный голос старой сплетницы:

— …До сих пор только пастуху-цыгану строили дом всей общиной, да ведь у него двенадцать человек детей на шее… Зато и он в долгу не остался: пятеро сыновей на кирпичном заводе работают. А эта шлюха ловка, нечего сказать! Дом ей отгрохали со всеми удобствами, будто барыне какой, — я бы, например, нипочем на такие подачки не согласилась! — а она на все готовенькое привела проходимца какого-то. Между прочим, в тот дом и мои денежки вложены, да и ваши трудовые тоже… А она подцепила бандита с большой дороги, и теперь голоштанник этот все имущество Яни Буркали к рукам прибрал, худо ли ему живется — как сыр в масле катается… Вот помяните мое слово: он еще перережет глотку кому-нибудь, с такого бандюги станется… Не зря мужики в корчме грозятся, что вдове это даром не пройдет…

У Жофии щеки горели, как от пощечин; неловко было, что она нечаянно подслушала чужой разговор, но теперь по крайней мере стало ясно: селу известна ее тайна. С этого дня Жофия замкнулась в себе, работала молча, сама ни с кем не заговаривала, да и к ней больше не обращались с вопросами: «Как ты? Как тебе живется? Что детишки, подрастают?..»

Виктор, молодой агроном, сторонился ее, и Жофия не знала, из ревности или от презрения к ней.

Как-то раз, когда Жофия зашла в ясли за ребятишками, воспитательница, с которой они когда-то вместе учились в школе, увлекла ее в сторонку и встревоженно зашептала:

— Сегодня заходил Кирайфёльди, районный врач. Это, говорит, нетерпимое положение, что воспитанников на десять человек больше, чем законных мест. В корне неправильно было принимать детей, когда матерям пока еще положен оплачиваемый отпуск. Могли бы и дома посидеть с ребенком.

— Меня это тоже касается? — спросила Жофия. — Но ведь он самолично дал разрешение, чтобы моих детей приняли вне очереди.

— Я напомнила ему об этом, — сочувственно ответила воспитательница. — Но он возразил, что тогда, мол, была другая ситуация. Тогда ты была одна, а теперь у тебя появился… сожитель.

— Мы поженимся… — вспыхнула Жофия.

— Есть, говорит, и другие женщины, которые с радостью вернулись бы на работу, — продолжала воспитательница. — И пользы от них было бы больше, они могут не только в земле копаться…

— Кто, например?.. — У Жофии даже горло перехватило от обиды. Долгие недели после обрушившегося на нее несчастья доктор лечил ее от нервного расстройства, и даже после того, как ее жалобы на бессонницу, чувство страха, приступы истерии прекратились, заботливый страж здоровья время от времени навещал ее. Выходит, и его побуждениями двигало лишь мужское любопытство, мужская страсть!..

— Хидегкути, уборщица в школе. — И бывшая одноклассница сочувственно посоветовала: — Хорошо бы тебе самой поговорить с врачом…

Неужели он подложит мне такую свинью? — думала Жофия.

Когда она шла по улице, ей чудилось, будто люди шушукаются у нее за спиной; стоило ей войти в лавку, и казалось, будто разговоры смолкают при ее появлении. Она не позволяла этому болезненному чувству отверженности возобладать в душе и утешила себя тем, что любое чудо в диковинку не дольше трех дней, а там люди свыкнутся и стерпятся с переменами в ее жизни. Как ей хотелось, чтобы что-нибудь случилось сейчас в селе: пожар, кража со взломом, самоубийство…

Агоштону она не стала пересказывать свои страхи, к чему тревожить его. А вдруг все это ей мерещится? Виктор сторонится ее, потому что у него у самого сердце ноет; злопыхательство Бори Чирмас и мнение села — не одно и то же, да и доктор, возможно, опасался проверки, вот сгоряча и сорвалось у него с языка…

После рабочего дня они с Агоштоном обихаживали сад: окапывали, опрыскивали, поливали. Вместе радовались первым зеленым помидорам, первой спелой черешне. Каждый вечер они начисто подметали двор, поливали цветы в палисаднике и негромко обсуждали свое житье.

— Откуда все об этом узнали? — размышляла вслух Жофия. — Неужели председатель разболтал-таки?

Агоштон чуть заметно пожимал плечами.

— Может, и так. Ведь в документах у меня значится, что я вышел из исправительной колонии…

— А на работе… как к тебе относятся?

— Я стараюсь уживаться с людьми, да и ко мне относятся по справедливости, видят, что я от дела не отлыниваю. Спрашивать ни о чем не спрашивают, только… смотрят. Кому в глаза ни заглянешь, в ответ — испытующий взгляд. Пытливый и сочувственный: что же ты натворил, черт твою душу знает! Или недоверчивый: чего на этот раз от тебя ждать?.. На другое отношение я и не рассчитывал, офицер-воспитатель не раз предостерегал: легко поскользнуться, трудно потом на ноги встать…

Еще как трудно-то, думала про себя Жофия.

— В похоронной конторе и то на меня смотрели свысока, — продолжал Агоштон, как бы примирившись со своей участью. — Может, на их месте и я вел бы себя точно так же… Но мне пришлось бы пройти через это, даже не будь тебя со мной. Вдвоем легче…

— А бригадир?

— Дяпаи?.. Он не слишком-то жалует меня, норовит к каждому пустяку придраться. «Ты зачем пинаешь свинью? Будет вся в синяках — не возьмут на экспорт!» Черта с два ее пнешь, как же! Но ведь если не подгонять, одними уговорами ее в кузов не загонишь! Скверный характер у человека… Я уж стараюсь не давать ему повода к придиркам.

Счастье еще, что Дяпаи не председатель, думала Жофия, и не в его власти уволить удачливого соперника.

Однажды субботним полднем, когда у Жофии был выходной, к ней заявилась свекровь. Жофия развешивала белье во дворе, когда одетая во все черное старуха распахнула калитку и вошла как к себе домой. Может, мириться пришли? Но когда свекровь приблизилась, по трагической маске боли, застывшей на ее лице, стало ясно, что хорошего не жди. Жофия постаралась поскорее провести ее в кухню.

— Садитесь, мама, — насилу выдавила она из себя.

Старуха, выпрямившись, точно кол проглотила, уселась на самый краешек табуретки. Она была настолько уверена в своей правоте, что заговорила, не повышая голоса:

— Он — убийца. Ты знала об этом?

Для Жофии померк белый свет. Выходит, прознали… Теперь все кончено!

— Неправда! — бессильно прошептала она.

— А я тебе говорю — убийца, — повторила женщина. — Вчера я наведалась в его деревню. Думаю, дай разузнаю, что это за птица такая выискалась… С матерью потолковала. Даже мать родная и та его не оправдывает… Несчастная женщина, ее только пожалеть можно… А потом я зашла в кондитерскую, и заведующая мне все как на духу выложила. Она тоже родом из Вамошсигета и всю семейку Чер знает как облупленных. — Надо помешать, не дать ей досказать, чувствовала Жофия, но не решилась и рта раскрыть; безвольно, охваченная каким-то странным любопытством, слушала она свекровь. — Случилось все в субботу вечером. Был у этого Агоштона закадычный дружок, Тиби Варга его звали. Уж до того они были дружные, водой не разольешь, вместе за девушками ухаживали, вместе в кино ходили и на мотоцикле к Балатону ездили тоже вместе. Вот и в тот раз они вместе попивали вино в корчме, вдвоем за столиком, остальные посетители только тогда спохватились, когда эти дружки уже за грудки́ хвататься начали… Из-за чего они поссорились, так и не выяснилось, потому как Агоштон и на суде не признался, знай твердил, что был, мол, выпивши и ничего не помнит. А в корчме люди слышали только, как Агоштон заорал не своим голосом: «Врешь ты все! Не верю, она не такая!» Их разняли, и Тиби этот самый вроде как домой отправился. Чер пропустил еще стаканчик и тоже пропал из корчмы куда-то. Тиби обнаружил шофер, который на рассвете молоко отвозил, на полпути между корчмой и домом, на обочине шоссе, в луже застывшей крови. Его ударили ножом в бок. Убийца еще спал, когда за ним явилась милиция.

Жофия подавленно молчала. Буркалиха явно была довольна произведенным впечатлением.

— Говорят, что удар был нанесен сзади, — злорадно добавила она. — Рана у парня оказалась с правого бока, под мышкой, а в такое место попадешь только сзади… Если, конечно, не левша… Он левша?

— Не знаю… Но он не убийца, — сбивчиво заговорила Жофия. — Верно, он ударил ножом, но в драке, а это совсем другое дело!

— Выходит, ты знала? — Свекровь оторопело уставилась на нее. — Ты знала, что он убил человека?

— Он не нарочно… выпивши был… Он и сам не помнит, как у него в руке нож очутился.

— По-твоему, получается, он вовсе и не виноват, что ли? — Буркалиха в себя не могла прийти от изумления. — Безвинный убийца — да нешто такое бывает! Мне тоже иной раз кажется, что в сердцах убить готова, а рука вот не поднимается. Но если кто человека убил, тот и есть убийца, по-другому не назовешь.

— Значит, и тот обходчик, который спьяну уснул и мужа моего на тот свет отправил, тоже убийца? — спросила Жофия. — Ведь он тоже человека убил!.. Только его все жалели: ах, бедняга! Он не виноват, ведь он не нарочно! — Начала она несмело, но затем решительно ухватилась за эту мысль. — Агоштон тоже не желал смерти другому. Он повинен в том же, в чем и обходчик: что был выпивши… И за вину свою поплатился.

— Стало быть, ты знала, что он убил человека, — не скрывая ужаса, свекровь подвела итог их разговору. — И у тебя хватает духу касаться руки убийцы! — Она резко поднялась и с отвращением отодвинулась подальше. — Дело твое, Жофи. Этот грех — на твоей совести. Но я не позволю, чтобы внуков моих, детей моего сына, гладил по голове убийца! Чтобы убийца воспитывал их! — Старуха направилась было к двери, но внезапно остановилась и испуганно оглянулась на невестку. — А ты не боишься, что в один прекрасный день он опять… Нет, я не оставлю своих внуков в этом доме!

— Чего же вы хотите, мама? — испуганно крикнула Жофия ей вслед.

— В суд пойду!

Ясно как белый день, что назавтра об этом будет знать все село. Старая Буркалиха станет искать себе сторонников — и кто не посочувствует матери, потерявшей сына и защищающей его поруганную память? Переходя из уст в уста, эта история будет с каждым разом все больше искажаться, пока не обретет окончательную форму в таком варианте: Агоштон наперед замыслил убийство, нанес предательский удар в спину и постарался замести следы, подкинув труп на середину шоссе, под колеса молочного фургона… Но больнее всего ранило ее одно обстоятельство: где произошло это несчастье — в корчме, в пылу драки, или же позднее, на безлюдной улице, без свидетелей; скупое признание Агоштона не во всем совпадало с рассказом свекрови.

Агоштон сразу же заметил, что она взволнована.

— Что стряслось, Жофика?

Она тянула с ответом, потому что сама не была уверена, стоит ли говорить об этом. Не лучше ли просто выбросить из головы это небольшое расхождение?

Но вечером, когда они легли спать и Жофия не смогла ответить на ласки мужчины, а тот, потрясенный, безмолвно примирился с этим, у нее невольно вырвалось:

— Скажи, Агоштон, та… история случилась в корчме или потом, на улице?

Она почувствовала в темноте, что мужчина приподнялся на локте. Не поворачивая головы к ней, он глухо спросил:

— Ты проводила дознание?

— Не я, — измученным голосом произнесла она. — Все село.

Агоштон долгое время молчал, а Жофия с замиранием сердца ждала. Если он ответит: на улице, она спросит: «Зачем же ты рассказал мне по-другому?» — «Мне не хотелось вдаваться в подробности, потому что тяжело говорить об этом, надеюсь, ты и сама понимаешь?» И тогда она успокоится, потому что понимает, как тяжело ему ворошить прошлое.

— В самую первую ночь, — заговорил наконец мужчина, — мы договорились с тобой, что больше к этому разговору возвращаться не станем… Только начни — и не будет ни конца, ни края… У меня была возможность за десять лет обдумать происшедшее. Я и сам не знаю, как все вышло. Поверь мне, Жофика: ума не приложу, что заставило меня схватиться за нож… Но что бы это ни было — какое-то допотопное чудище, затаившееся в подсознании и неожиданно вырвавшееся на волю, — я жестоко раскаялся и искупил свою вину. Нет! — запальчиво перебил он себя. — Такой вине нет искупления! Я сам, в собственных глазах — как ни крути — всего лишь преступник. Не хочу и в твоих глазах быть только им, не хочу, понимаешь?! Надеюсь, что во мне есть что-то и другое: любовь, нежность, доброта, трудолюбие, выдержка, любознательность… Если мы будем снова и снова вытаскивать эту тему, нам из нее не выкарабкаться… Не мучай меня, Жофика! Лучше помоги мне, облегчи мою участь!

Жофия разочарованно молчала. В конечном счете безразлично, произошло это в корчме или на улице… но если безразлично, то почему бы ему и не ответить одним словом? Не легче ли произнести одно слово, чем пускаться в эти долгие оправдания?

— Я только одного не понимаю: почему ты сказал, что в корчме…