Дикие истории. Дневник настоящего мужика

Была весна. Ну, там весна, а в Москве-то — лето. Прямо из Дудинки мы отправились в тундру. В нашем распоряжении был ГТС. Это гусеничная машина, созданная на основе танка техническим гением советских людей. Мы жили в кузове. Там были печка-буржуйка и нары. Тундра цвела и распускалась. Солнце не заходило. Всегда висело в зените. Это в Питере да в Петрозаводске белые ночи. А там — белый день.

Лето в тех краях короткое, но очень жаркое. Все растения ждут этого времени и моментально зацветают. А то до зимы плоды-ягоды не созреют. Там вечная мерзлота, то есть под слоем торфа лед. А слой небольшой — где тридцать сантиметров, а где и того меньше. Бывают исключения — метр или полтора, но это редко. Ходить по тундре сложно: кругом или болота — ног не вытащишь, или полярные березки да прочие стелящиеся кусты сплетаются сплошным ковром. Из них тоже ног не вытащишь, запутаешься, как в сетях.

Одним словом, для передвижения нужен вездеход, вертолет или нарты — сани, на которых ненцы ездят по тундре и зимой и летом. Ошибка думать, что сани не идут по кустам. Еще как. Умелый каюр так управляет оленями, что они мчат нарты не хуже телеги.

Долго ли, коротко ли, доехали мы до стойбища Ямкиных. Это большая семья. Отец Егор Ямкин — мужчина статный, молчаливый. Как и большинство ненцев, он почти никогда не снимал свою малицу.

МАЛИЦА — МЯГКИЙ, ВЫДЕЛАННЫЙ ИЗ ОЛЕНЬЕГО МЕХА ТУЛУП БЕЗ ЗАСТЕЖКИ. НАДЕВАЕТСЯ ОН ЧЕРЕЗ ГОЛОВУ. ОДЕЖДА СКРОЕНА МЕХОМ ВНУТРЬ. МЕХ КОРОТКИЙ. ОТ ПОСТОЯННОЙ НОСКИ МАЛИЦА ПРИОБРЕТАЕТ НЕОБЫЧАЙНУЮ МЯГКОСТЬ. НА ОЩУПЬ ОЧЕНЬ ПРИЯТНАЯ, МАСЛЯНИСТАЯ.

Лица у Ямкиных красные, обветренные. Егор отличный охотник. Как только мы разместились, он пригласил нас на гуся. Я быстро собрался, и мы сели в нарты. Шесть оленей на каждые сани. Егор взял шест и, прикрикнув, вонзил его в задний проход одного из оленей. Упряжка резво двинулась вперед по кустам.

Потом я узнал, что бить оленей по спинам или тыкать в ягодицы практически бесполезно. Упряжка будет шарахаться и не пойдет ровно. Нужно быстро и не целясь, как умелый бильярдист, тыкать именно туда, в лузу, где нет шерсти. Это залог уверенного и прямолинейного хода нарт.

Полозья уверенно резали кусты, олени вывалили языки, но бежали на золотую медаль. На пути нам встречались ручьи и даже небольшие реки. В ручьях олени шли по грудь в воде, в реках — плыли. Нарты давали изрядную осадку, но тоже двигались по воде, не тонули.

Мы приехали на край огромного водоема. Там стоял густой туман и было много снега. Егор с сыновьями стали скатывать снежные шары и быстро лепить детские крепости. С собой у них была белая ткань. Мы стали помогать. Вообще, кино много раз заставляло меня производить кажущийся бессмысленным труд на краю земли. Это был один из таких случаев. Забравшись в самый, кажется, дальний угол планеты, мы под вечер, не спавши, лепили снежных баб.

Когда крепости для Егора, его сыновей и для нас были готовы, мы накрыли их белой тканью. Потом из нарт извлекли стопку фанеры и лобзик. Егор достал из-за пазухи бережно свернутый, замусоленный лист бумаги с изображением гуся и копирку. Солнце светило сквозь туман, и ощущения времени не было.

Я догадывался, что на дворе глубокая ночь. И все же взял фиолетовую копирку и стал переводить гусей на фанеру. Когда портреты желаемой дичи были готовы, мы стали их выпиливать лобзиком.

Это было настолько абсурдно, что даже увлекательно. Тем временем младшие Ямкины надели под малицы болотные сапоги и пошли по кромке рыхлого снега и воды в туман. Они то и дело проваливались. Тихая ругань и хлюпанье удалялись, и в конце концов они окончательно исчезли из виду.

Егор рассказывал мне о росомахе. Я скрыл от него тот факт, что видел росомаху, ловил ее и даже дрессировал какое-то время. Но версию ненца об этом звере все же с интересом выслушал. Егор не раз добывал росомах. Его лыжи были подбиты росомаховым мехом. Это единственный мех, который не покрывается наледью в мороз. Вообще, охотничьи лыжи часто подбивают, направляя ость меха назад, это делается для того, чтобы лыжи не откатывались назад, очень удобно, например, когда идешь в гору.

В десанте лыжи подбиты лисьим мехом. У разведчиков — нутрией. Росомаха — это роскошь. Так вот, у Егора — росомаха. Он брал зверя и в капкан, и в петлю, и с подхода, и из засидки. Короче, видел неоднократно. Он не пытался обмануть меня, не хвастался. Просто сам верил в то, что говорил.

Так вот, сначала моя версия. Будем считать ее верной.

Росомаха — самый большой зверь из куньих, размером с немецкую овчарку, но в холке гораздо ниже. Лапы толстые, стопы искривлены внутрь в области коленей, а в локтях выгибаются наружу. Грудь и живот у этого зверя желтоватого цвета, редко — белые. Спина черная, бока темно-коричневые, к животу цвета молочного шоколада. Волос длинный, хвост составляет примерно треть тела и покрыт ниспадающим мехом. На лапах длинные когти. След напоминает медвежий, но спутать следы может только дилетант.

Морда очень осмысленная, продолговатая. Спереди словно рубленая. Нос — собачий, черный. Внушительный оскал и неизящные зубы. Очень толстые. Их много. Человеку, увидевшему впервые пасть росомахи, количество зубов может показаться чрезмерным.

Глаза крупные, очень умные. В отличие от медведя у росомахи богатая мимика и очень острый ум.

Егор описывал зверя так: «Черный, значительно больше медведя, росомаха — сын медведя. Тупой зверь. Хвоста ему Тенгри не дал. Тенгри не дает хвоста тем, кто нечист душой. Росомаха вонючий, пьет кровь и мяса в рот не берет. Негодяй-зверь ведет войну с ненцами и находится в сговоре со злыми духами. Каждый росомаха, когда вырастет, будет медведем».

Вот что предрассудки с серьезными людьми делают.

Туман, туман, седая пелена

Туман был настолько густым, что мы с трудом различали друг друга. Послышался плеск и голоса со стороны невидимой воды. Я понял, что плещут весла.

— Кто это? — спросил я.

— Сыновья возвращаются, за лодкой ходили, — ответил Егор.

Я спросил, как они ориентируются. И он рассказал мне массу интересного. Перед тем как поведать это вам, доложу.

Ненцы, по моему мнению, наиболее приспособленный к ориентированию народ. Они не учатся этому, а наследуют генетически. Любой из них без запинки, не сверяясь с источниками, назовет вам, где какие стороны света. Любой безошибочно укажет направление ветра и сообщит, где и когда взойдет любая из использующихся в навигации звезда.

В полном тумане лодка приближалась, а Егор рассказывал историю о том, как зимой вез жену в роддом.

ВООБЩЕ, НЕНЦЫ ОХОТНО РОЖАЮТ В ЧУМАХ. ОНИ ПРИСПОСОБЛЕНЫ К РОДОВСПОМОЖЕНИЮ И НЕ СЧИТАЮТ РОДЫ ЭКСТРАОРДИНАРНЫМ СОБЫТИЕМ.

Кстати, некоторые из них не проводят прямой причинно-следственной связи между половым актом и появлением ребенка на свет. Понятно, что это касается не всех и среди них много по-настоящему образованных людей. Я сейчас говорю о тех простых охотниках и погонщиках оленей, которые встречались мне во время странствий моей молодости.

Так вот, жена Егора попросила отвезти ее в роддом. И по этой «прихоти» Егор запряг оленей и повез. Расстояние от стойбища до города — двести тридцать километров. Зима. Полярная ночь. Мороз и туман. И хотя пурги не было, из-за тумана звезды на небе не проглядывали. Доехали. Успели. Как дошли олени, я даже не спрашивал. Меня волновал вопрос ориентирования. Я коллекционирую способы. Ненец охотно объяснил:

— Когда на нартах сидишь — ногу свешивай. Ветер в это время года всегда дует северо-западный, и все заструги на снегу смотрят на юго-восток. Ногой их проверяй постоянно да держи путь на пол-ладони к югу. Город там.

Я офигел.

Гусекрад и нарушитель конвенции

Лодка причалила. Мы стали расставлять фанерных гусей.

— Надо торопиться, — сказал Егор. — Через сорок минут туман уйдет.

Часов у него не было, но я поверил сразу. Мы воткнули весь комплект фальшивых гусей в берег и облепили их снежками.

— Скорее под тряпки! — скомандовал Егор.

Мы залезли в снежные крепости и укрылись тканью. Ровно через сорок минут туман ушел.

— Стрелять умеешь? — спросил хозяин, протягивая мне видавшую виды двустволку с расколотым прикладом, замотанным изолентой и бусинкой вместо мушки.

— Не жаловались, — ответил я и занял огневую позицию.

— Не туда, — сказал Егор и повернул ружье за ствол градусов на тридцать влево.

Туман как молоко. Гусей не было.

— Выше бери!

Я поднял ружье выше.

— Положе бери!

Я взял положе.

— Че сидишь? Давай по сигарете. Они только у фильтра прилетят…

Я достал табак. Мне было не по себе. Я думал о том, что такое могло случиться только с Алисой. Зазеркалье крепло. Абсолем Егор смаковал дым.

— «Ява»! — причмокивая, сообщил он и кивнул головой в мою сторону. Да, это были мои сигареты, я знал об этом, но засмущался. Почувствовал себя слишком богатым и городским.

— У нас только махра[14] здесь… — сказал Егор, не выдыхая. — А газеты плохие стали, все глянцевые. Горло дерет с них.

— Я вам оставлю… — смутился я.

— Нет, не надо, — сказал ненец. — А то я писать сидя начну.

Он заулыбался своей шутке. И я признал его превосходство.

Табак не догорел до фильтра на два-три миллиметра, и над нами послышалось кликанье. Из соседнего блиндажа раскатился звук дуплета: Егор бахнул из одного ствола и через секунду из другого. Четыре гуся шлепнулись на границу снега и воды.

— Почему не стрелял? — спросил Егор.

— Так гусей ведь не видно, туман… — пролепетал я.

Егор молча пошел подбирать дичь.

Подняв гуся за шею, он резко встряхивал его, разрушая позвоночный столб. Конвульсии у подранка сразу прекращались. Потом он воткнул в снег палочки-рогатины и положил мертвых гусей рядом с фанерными фальшивками так, чтобы голова была в развилке. Вернувшись, Егор объяснил, что так натуральнее. Теперь гуси будут лететь под выстрел охотнее, так как настоящий гусь для них привлекательнее фанерного.

По часам туман рассеялся. Я ничему больше не удивлялся. Достал сигареты, но Егор сказал, что перекурить не успеем, сейчас дичь снова полетит. И точно. В воздухе показались силуэты. Я прицелился. Левее! Выше! Положе! Я выстрелил. Гусь закувыркался и шлепнулся в воду. Я был горд собой. А Егор недовольно поморщил нос, но ничего не сказал. Раздалось еще пять выстрелов, и пять трупиков упали на снег. Только тогда Егор сказал:

— Я знал, что ты стрелять не умеешь. Поэтому послал сыновей за лодкой. Смотри: наши все на снегу, а твой в воде.

Я осознал свою ничтожность и вытер руки об штаны.

НАСТОЯЩЕМУ МУЖЧИНЕ ВСЕГДА ЕСТЬ ЧЕМУ ПОУЧИТЬСЯ

Кровь, пот и слезы

Обратно мы поехали, видимо, другой дорогой. Тундра казалась одинаковой, но на нашем пути не встречались ручьи и реки. Я поинтересовался, где мы едем, и Егор сказал, что Тенгри гневается и нужно изменить путь. На вопрос: «Что разозлило Тенгри?» — Егор ответил: «Тенгри не хочет диспансеризаций».

У ненцев две напасти — диспансеризация и школа.

— Скоро прилетят вертолеты, — сказал ненец. — Станут ловить детей и повезут их в город. Через две недели вернут больных.

— Почему? — спросил я.

— Не знаю, — ответил он, — Но потом дети болеют… До осени. А осенью вертолеты опять прилетят. От них в тундре не спрячешься. Всех соберут и увезут в интернат. Там дети не видят тундры. Неба. Едят плохую, непривычную пищу, не пьют оленьей крови. Они не учатся закону тундры и не могут познать мудрость белых людей. Их вернут весной. Слабых, больных. Они отвыкнут от стойбища, не смогут поймать оленя. Будут мерзнуть и плакать. А потом — диспансеризация. Вот Тенгри и гневается. Смотри.

Мы подъехали на санях по кустам к берегу небольшой реки. Русло имело отвесные берега и ширину шесть-семь метров. Недалеко проходил зимник и через реку был построен мост. Мы спешились и пошли по цветущему ковру к переправе.

— Смотри в воду, — тихо сказал Егор.

Я глядел с моста. Подо мной бурлила прозрачная как стекло вода. В тундре реки чистые — дно ледяное.

Вдруг вода вскипела. Пошли пузыри, и река окрасилась в багровые тона. Вода стала алой и маслянистой, кровавые брызги падали на прибрежную растительность. Я вопросительно посмотрел на Ямкина.

— Тенгри гневается, — ответил он.

Это надо было снимать. Я спустился к реке, окунул ладони. И поднял полные горсти крови. Я попробовал ее на вкус, и она была солоноватой с металлическим привкусом. У моста стоял указатель «Далдыкан», переводится как «Ждущая крови». Через полчаса вода вновь стала прозрачной. И только с листиков стелящихся берез падали капли крови, уносясь багровыми нитями вниз по течению.

Почему на самом деле произошло это событие, я не знаю. Мне говорили, что это микроорганизмы, что это тектонические сдвиги и просто что это глину смыло. Но я думаю, что не надо мешать коренным народам жить в их доме. И тогда Тенгри будет заниматься другими делами.

Кладбище вечной мерзлоты

Мы вернулись в стойбище и легли спать в чуме. Это очень уютное переносное жилище.