Невеста княжича

— Такого говорить больше не смей, поняла?

Грефина хлопнула ресницами, рассеивая пелену, удивлённо раскрыла рот. К груди Мирослава хлынула неудержимая злость, но девку он выпустил.

— Уходи, — велел он.

Княжна, придя в себя, быстро кинула через голову просторную сорочку, одёрнула подол, поднялась с ложа. Сжав гневно губы, спесиво вскинула подбородок. Вот теперь Миролав её узнавал.

— Ты буесть свою для другого прибереги, — сказала она надменно, разочарованно, унимая дрожащее дыхание. — Намаешься ещё с ней, зря ты отверг меня. Ох, как зря, обиды не прощу, пожалеешь, будешь валяться у моих ног, всё вспомню. Ради этой куры ты меня, княжну земель Саркилских оттолкнул? Сущеглупый ты, княжич.

— Что же ты тогда в штаны мне лезешь? Дождалась бы умного мужа.

Глаза Грефины, к его великому удивлению, заблестели. Бессильная сдержать слёзы, княжна кинулась к двери.

И как только та громыхнула, Мирослав порывисто и зло подхватил с пола рубаху, от чего резко заболела голова и потемнело в глазах. Перетерпливая резь, облачился в рубаху и сухие порты, нацепил на ноги низкие из бархата сапоги и поспешил скорее ко двору. Вылетев на лестничный спуск, столкнулся налету со служанкой. Наградив её тяжёлым взглядом, успел заметить обрезанную косу. Не раз княжич встречал в хоромах Будевая эту челядинку, верно прислуживает она Грефине. Холопка отшатнулась, и, распугивая своим хмурым видом челядь, княжич пересёк горницу.

Вспомнил, что и сам Владу называл дурой деревенской, помрачнел. Как не прав он был тогда. Влада чиста, как роса утренняя, и нежна, как первоцвет. Мысли о ней развеяли мрак. На душе сделалось тепло и хорошо, как весной. Новые чувства его только подивили. И когда вышел под открытое небо, стал спокоен, как море в ясный, безветренный день.

Отыскал отца сразу, тот сидел под дубом, на мехах, в окружении бояр и Будевоя с его мужами. Горячо о чём-то судачили.

Грозный взгляд Будевоя хмуро скользнул по княжичу.

— Мирослав, присаживайся, — пригласил правитель.

Княжич сел подле Дарёна, ему тут же вручили братину, и по обычаю он испил сбитня, утоляя сильную жажду.

— Разузнали мы, где ныне засели веренеги, — проговорил Святослав. — У острога Раскряжа, русло реки Скол. Числом их под сотню насчитали лазутчики наши.

— Да это ещё неизвестно точно, сколько их, — сразу вмешался Верша. — Их-то сосчитать успели во время набега на деревеньки соседнее, а так, мыслю я, их более в два раза будет.

— Вестно их двести голов поганых, — отозвался басистый боярин Пасмур. — А наших кметей пятисот супротив маловато, не выстоим, коли нападут.

— Так предлагаю своих воинов, — откликнулся Будевой.

— И сколько дашь? Ну, посадишь в сёдла сотню. А если враги к стенам Саркила подступят, не приведите Боги Светлые, кто защищать будет, отстаивать? Обидно будет, что как раз полсотни-то не хватит! — Пасмур погладил усы, задумчиво поглядел в землю.

— Вот что я решил, — твёрдо произнёс Святослав. — Пойдём другим путём. Окольным. Через Акселевскую крепость да по берегу Солки. Ныне там спокойно.

— Дык это ж вы когда доберётесь? Путь неблизкий, — возразил Князь Будевой.

— К третьему дню зелом доберёмся, — подхватил Пасмур. Видно было по его просиявшему взгляду, план Святослава по душе пришёлся боярину. — Главное, чтобы в безопасности пройти нам до острога Волока, а там уже, налегке, и до Кавии рукой подать!

— А как возвратимся, соберём рать и на врага грянем! — всколыхнулся пылко Дарён.

— Добре, — отозвался Верша. — И мне замысел сей по сердцу.

— Лучше не торопясь, но верно, — подхватил Дарён.

— Поди ж выведали, проклятые, про обручение, за золотом охотятся. Подарков вон немало у нас, — рыжебородый боярин Батура взял в руки чашу, отпил.

— А ещё весть пришла с берегов южных, — продолжил Будевой. — Скальдовские племена схлестнулись с веренегами. Битва там идёт тёмная, лагеря по всему Алийскому побережью. Деревни жгут, как соломины. Коли прорвутся тати, так и вовсе заполонят реки да токи. Ни торговли из Вяжера, и с ветерком вольным не прокатишься, а всё с дружиной да с оглядкой, — Будевой явно на что-то склонял бояр отцовых.

Князь не заставил долго ждать в догадках и продолжил:

— Коли нынче мы в родстве, Святослав, думаю, объединяться нам нужно, да своими силами ворога идти крушить.

И Мирослав всё понял. Ну конечно, пуд золота ему выплати да защиту впридачу подавай. Однако Святослав задумался, а потом сказал:

— Твоя правда, князь. На то нам совет старейшин созывать нужно, бояр и волхвов, да решать, как нам ныне быть. Посему говорить пока ничего не буду, но обещаю в скором времени ответ. А пока не тот повод, не тот случай, чай свадьба у моего сына.

На дворе было уже не так шумно, однако расходиться никто не собирался. Уединялись кто под козырьком крыльца, кто на башни забрался на звёзды поглядеть, иные возле костра смеялись тихо, о чём-то мирно разговаривали. Остались на дворе только молодые отпрыски бояр.

Но ночную русалку златовласую не выискал княжич взглядом. Видно Влада прячет её. Грефина тоже более не вышла, но с ней понятно. Теперь не увидит, пока случай важный не посулит встречу. Обиделась. При мысли о Грефине Мирослав, сам того не ожидая, вновь разгневался.

Вот неймётся бабе! Замуж идёт не за прихвостня какого, а за князя Скальдовских весей. Немало вотчин имеет князь Вечезар Гориславович. Правда, далеко не молод он, но рука твёрдая. А меч, что огонь живой, сечёт головы татей справно. Ощутил, как внутри заклокотало всё, и голова заболела нестерпимо. С горьким сожалением княжич заметил, что недуг беспокоит всё чаще. Неизвестно ещё, сколько продлится он. Неведомо, когда покинет его проклятие и покинет ли вообще? Влада не чает, как сбежать. Какая уж тут любовь? Даже и не веет светлым чувством. А жизнь, она так коротка… Глубоко осознал это, от чего дыхание его невольно надсадилось. Неужели он обречён по жизни быть заточённым в городище и, как немощный старик, ждать своей кончины? А ведь недуг рано или поздно доберётся до самого нутра. Мирослав уже чувствовал его мёртвое касание, обращающее жизненную силу в зыбучий пепел. Помалу стал накатывать на душу ледяной страх, который как бы ни пытался княжич отбрасывать, настигал и душил, подавляя волу.

Взяло его вязкое, как болото, отчаяние.

Мирослав ощутил на себе взгляд отца, поднял голову. Святослав смотрел с тревогой и, верно, хотел справиться о здоровье сына, да только не стал.

— Ступай, отдыхай, сын, — только и сказал он и перевёл взгляд на Дарёна, который рассказывал что-то боярам. — Дарён, проводи.

Брат увлёк за собой быстро. Покинув круг бояр и князей, Дарён заговорил о чём-то отвлечённом, повёл прямиком в баню.

Мирослав видел огненную печь. Она, как огромное жерло, полыхала, сжигала хворобу, заставляла потеть и дышать глубоко. Постепенно стал он приходить в себя. Огонь всегда очищал, но только ненадолго...

— Пошли, завтра надо собираться в путь, вставать рано, а нам бы лучше поспать малость.

Они вместе поднялись в горницу. Холопка с подрезанной косой прибирала остатки яств со стала, заметив княжичей забеспокоилась, но виду не подать постаралась. Пригляделся лучше. Та самая, с которой столкнулся на лестнице.

— Ты чего? — тряхнул за плечо Дарён, но, пронаблюдав за взглядом брата, выпустил.

— Ты ступай, я вернусь скоро.

Тот не препятствовал.

— Хорошо, но только… а хотя, как знаешь.

Мирслав, прислонившись к косяку дверному, выждал, когда холопка управится с посудой. Та вздрогнула, когда княжич преградил ей дорогу, вскинула на него смущённый взгляд.

— Что княжна Владислава делает? — сухо спросил он.

— Так спит уже давно, поди десятый сон видит.

— А делала что?

— Как пришла, пожелала, чтобы на капище её проводили.

— Для чего?

— Незнамо мне, прогнала меня княжна. А что делала там, не сказывала. Не ведаю, прости, княжич. Вечерять не стала, только до перинки добралась и уснула…

Значит, пока он с Грефиной был, Влада на капище ходила. Богов молить…

— Будить прикажешь? — вырвала из задумчивости холопка.

— Нет, — ответил сразу Мирослав. Сегодня делить постель с женой не будет. — Как зовут тебя?

— Званой, — зарделась холопка, глаза опуская.

— Скажи мне, Звана, что за девица вчера ходила в тереме, с пшеничными волосами и карими глазами?

— Знаю, Мирослав Святославович. Это калогостовская, Полелей звать, подружка княжны Владиславы.

— Вот как…

Значит, всё верно. Влада подослала её. Но зачем? Чего добивалась?

Звана перемялась с ноги на ногу, видно, хотела ещё что-то сказать, да не решалась.

— А где же сейчас Полеля?

— С княжной в опочивальне. Там и Купава. С рыжей косой. Тоже подруга её.

— А кто ещё из Калогоста с ней прибыл?

— Более никого. А хотя, девки её дворовые, Квета и Млада.

— А княжна Грефина где… — он не договорил, челядинка подхватила его вопрос.

— В опочивальне своей, занедужила малость, хмельного мёда перепила. Велела не беспокоить её.

— Ступай, Звана, да вели Квете и Младе не отходить от Владиславы ни на шаг. Поняла?

Та кивнула растерянно, но не спешила уходить, таращилась во все глаза. В иной раз пощупал бы он холопку, но ныне не до игр ему было.

— Иди же.

Холопка вздрогнула и, юркнув за спину княжича, скрылась в сумерках перехода.

Устало оглядел Княжич пустую, тонущую в сумерках горницу. Постояв немного в задумчивости, развернулся и направился в свои покои.

[1] Бусые — серо-дымчатые.

ГЛАВА 11. Заболотье

Опустели

Грады по земле:

На сто дён пути

Не сыскать живой души.

Время застывшее,

Роды угасшие

Вмиг унесло с собой

Пламя небесное.

Alkonost

Потянувшись сладко и подбив подушки из лебяжьего пуха, Влада сквозь дремоту разглядывала залитую светом опочивальню. Так хорошо ей было и спокойно, что не пожелала так скоро из постели выбираться, вновь закрыла глаза, погружаясь в водоворот воспоминаний. Наслаждалась тем, как разливается по телу тепло и блажь. Заново ощущала горячие объятия Мирослава, а проникновенный мягкий голос окутывал, эхом проносясь где-то между сном и явью. Что ж, раз так вышло — на берегу простилась с девичьей честью своей, значит, суждено было. Нежась от прикосновения ткани, Влада вспоминала ласки пылкие. Руки сильные Мирослава то нежно гладили, то порывисто сжимали, губы горячие целовали, обжигая кожу. Как вспомнила она ночь свою с княжичем, так и застыдилась да взбудоражилась одновременно. И чего разволновалась? Разве есть в том постыдное — следовать огню своему? Коли горит буйно. Вот и новая её жизнь настала, с этого дня станет всё по-другому, и так, как раньше, уже никогда не будет. Предчувствие перемен и холодило, и колыхало. Боязно было Владе, но вместе с тем готова она была идти без оглядки вперёд.

— Княжна просыпайся, — шепнул Владе кто-то на ухо.

Влада оторвала голову от подушки, размыкая ресницы. Звана уже держала в руке гребень берёзовый и ковш воды. Подружки ещё крепко спали. Рыжие кудри Купавы, рассыпанные по белому покрову, что языки пламени, горели.

И где она вчера пропадала?

Полеля тоже спала крепко, но бледное лицо её даже во сне не покидала тень.

— А где Млада и Квета? — зевнув и потянувшись, спросила Влада.

— Так собирают приданное, готовятся к отъезду.

Приданное? У неё же не было ничего, из Калогоста она выехала в одном лишь платье своём. Неужели Будевой решил похлопотать? От такой вести Влада окончательно проснулась, соскользнув с ложа, прошла к столу, усаживаясь перед зеркалом, и не угадала отражения своего. Глаза, будто каменья драгоценные, икрились изумрудами, на щеках румянец, и улыбка так и сияла, делая её лицо стократ краше. Влада глянула в окно, солнце уже вовсю лучилось, и птичьи трели влетали в опочивальню, заполняли утреннюю тишину.

Звана провела гребнем по волосам, раздирая спутавшиеся за ночь пряди. Вчера не удалось ей причесать Владу, та уснула быстро.

— Нынче велели упредить, княжна, что путь Ваш будет пролегать через Акселевскую крепость, поэтому дорога не близка, два, а то и три дня в пути маяться придётся.

— А что так? — забеспокоилась Влада.

— Тати на путях торговых бесчинствуют. От того безопасным ходом пойти решено было.

Заплетя две тугие косы, Звана принялась раскладывать одежду. И пока она возилась с вещами, в опочивальню успели принести яства, на этот раз молоко парное да ржаной хлеб, пахнущий вкусно и сладко. Пока Влада ела его, запивая тёплым молоком, думала о том, увидится ли она перед отъездом с Будевоем, выйдет ли он провожать дочь? Но судя по тому, как снова яства принесли в опочивальню, надеяться на это не стоило.

А Мирослав ночью остался с братом в горнице. Её после не позвал к себе… Видимо до утра засиделись. Но Влада не успокоилась, спросила у задумчивой Званы сначала издали.

— Долго ли пировали вчера княжичи?

— Долго, — отозвалась та, разбирая сундук. Выуживая одни платья и рубахи, откидывала в строну, другие, наоборот, сворачивала бережно на лавке.

Мокрое её свадебное платье холопка забрала — видимо выстирать решила. Лицо Званы было напряжённым, и вместе с тем рассеянно хлопала она ресницами. И тут внезапно руки холопки выронили рубаху и безвольно упали, скомкали передник, сдерживая сильное волнение.

— Ты не серчай на меня, Владислава Будевоевна, коли что не так… — на выдохе проронила холопка, поднимая голубые, полные вины глаза на Владу. — Так я привыкла к тебе за эти дни, что расставаться тяжко.

Влада даже хлеб выронила, стало жаль холопку, но заставила себя остаться сидеть на месте. Негоже ей теперь успокаивать челядь.

— Да я не серчаю, с чего ты так решила?

— Мне-то неведомо, как невестой быть, теперь уже и не буду никогда, как бы ни хотелось. Но таить не могу, ком в груди становится, уедешь ты, так и останется на сердце камень. Буду корить себя, что не сказала...

— Так говори, коли есть, что сказать, — а у самой сердце так и зашлось от волнения.

— Пусть хозяйка мне Грефина, но ты обещай, не раскроешь ей, что я скажу тебе.