Невеста княжича

— Да шучу я, — захохотал он, видя её смущение. — Но, как по обычаю, муж должен вносить в хоромы свою княжну на руках.

— До стен ещё с лихвой саженей сто. Сама могу дойти, не безногая.

Однако ж сорваться наземь Владе не удалось.

— Держись крепче лучше, — сказал он то ли играючи, то ли серьёзно — Влада так и не выяснила, но проверять не стала, послушно обняла за шею.

Посад спал, погружаясь в полночь, а посему почти никто не встретился им по пути. Горожанам не было дела до молодых, которые по обычаю возвращались с очередных гуляний. Владу ещё никто не знал, да и Мирослав не частым гостем слыл в городище. А посему они спокойно дошли до стен детинца, где неохотно открыл ворота сонный, ещё безусый гридень, а как увидел княжича с Владой, глаза-то вытаращил, вмиг проснулся. Наверняка поставили его на страже старшие ратники, а сами пировали за здоровье молодых. И пускай…

Влада всё гадала, когда её заговор ослабнет, и вступит в силу проклятие. Если в этот раз удалась избежать его, сможет ли в другой? Ловко же Ясыня сплела сети. Выходит, русалья сила очаровывала, а проклятие пожирало души, вытягивая жизненные токи жертв. Влада заволновалась, вспомнив о подруге. Надо было у русалок спросить заговор какой, чтобы от чар избавить Полелю. Но, припомнив, как они едва сами не утопили её, передёрнула плечами. Мирослав обнял Владу сильнее, думая, верно, что замёрзла она. Но было тепло прижиматься к горячей груди княжича. Жгло её и новое чувство. Уж теперь никакая ледяная вода не охладит любви.

Владу терзала и забота о Полеле. Всё ли в порядке с ней? Пришла ли в себя? Не стоило всё-таки одну её оставлять. Купаву нужно найти. Куда она подевалась? Как сквозь землю провалилась. А потом Владу пронзило: никак с витязем каким слюбилась?

Мирослав не выпускал Владу с рук, даже когда они взошли в горницу, и, право, не хотелось ей попадаться сейчас на глаза Агнии или, того хуже, Грефине. Но подтвердились опасения Влады, в горнице и впрямь были гости. Схлестнувшись взглядами с княжной Грефиной, Влада окаменела. Та осмотрела её в брезгливо.

— Стыдоба, — процедила она сквозь зубы, скривилось красивое лицо. — Замужняя да без покрова, непричёсанная, грязная.

Влада раскрыла было рот, но её перебил Дарён Святославович, который сидел за столом рядом с женой Любомилой, на вид приятной и тихой на удивление.

— Слава богам, явились! Мы уж думали, не выкрали ли вас тати?! Поначалу ждали, когда за стол соизволите выйти, не мешали. Уже и полночь подошла, а вас всё нет. Стучим, никто не откликается, не отзывается. Уже было хотели дружину собирать, благо стражники видели вас, голубков.

Влада отвела взгляд и обратила его на Мирослава.

— Я пойду, — только и промолвила она.

Он опустил её на пол и погладил по спине. Склонившись, коснулся губами щеки, одарил жену ласковым взглядом, вызвав тем уничтожающую ревностность Грефины. Не она ли хотела помочь Владе бежать из Саркила? Смеялась, что княжич блудливый. Что же так разгневало её теперь?

— Ступай, — ответил Мирослав на ухо. — Отдохни. После обедни, отбываем.

Влада отступила, направляясь к выходу, а за ней вереницей холопки поспешили.

[1] Верес — можжевельник.

ГЛАВА 10. Тревожная весть

Прикоснулся к сердцу —

Да почую камень,

Загляну в глаза —

В них печаль без края

Воды-зеркала

От меня воротят взор,

Да тоска на сердце

Чёрным каменем.

Alkonost

Проводив Владу тихим взглядом, Мирослав очнулся и прошёл к столу, опустился на лавку. Дарён дружественно хлопнул брата по плечу, придвинул чару. Челядь вмиг кинулась со скуделью, но княжич жестом остановил холопа, забрал с рук посудину и сам плеснул янтарного мёда брату.

— Пей, ешь с нами, ныне пиршество знатное, такое раз в жизни бывает.

Мирослав поднял глаза. Грефина, закутавшись в куньи меха, ежилась, будто замёрзла, смотрела пристально и сурово. Недаром родные нарекли её Грефиной, чей взгляд способен обратить в камень. Мирослав поднял серебряную чару и надолго припал к хмельному питью.

Слегка кислая и сухая на вкус медовуха согрела, а кровь вмиг заиграла, забурлила. Добрый мёд на пустое нутро одурманил быстро, расслабил мышцы. Мирослав отставил чару и потянулся к запечённой белорыбице, придвинув целый лоток к себе ближе, отщипнул тёплой мякоти и положил в рот, неспешно стал пережёвывать. За дверьми по-прежнему слышался весёлый шум — теперь пировать до зари будут. То и дело бегала через горницу челядь, хлопотали. И хорошо было бы выйти к отцу, и князю Будевою показаться, да только не было никакого желания... Хотелось поскорее в тишину, и лучше к Владе…

Перед внутренним взором предстали зелёные, как озёра глаза, чёрные косы, губы мягкие, податливые, и сама она, нежная, как лилия. Думал, что силком брать её придётся, но нет, отдалась сама. Не так проста пташка оказалась.

И чего она в воду кидалась?

Княжич понял одно, что любви её не так просто будет добиться ему. Напугала же, дева лесная. Вспомнил, как проснулся на берегу, Влады не оказалось рядом, а потом услышал всплески воды, всхлипы. Думал, не успеет, захлебнётся невеста. Оставлять теперь её одну опасно. Вольная голубка. Не просто будет удержать такую.

— Чего ты хмурый такой, Мирослав? — с насмешкой в голосе спросила княжна.

Мирослав поднял глаза на Грефину, та по-прежнему внимательно наблюдала за ним.

— Не уж-то жёнушка притомила? Или не по душе невеста тебе? Дикая, — повела плечом княжна. — Не согреет вовсе. По ночам холодно тебе будет, Мирослав.

Любомила заёрзала на лавке, робко покосилась на Дарёна, а тот жевал мочёное яблоко напряжённо, не вмешивался.

Поди ж злится Грефина до сих пор, что в стороне она осталась. Никто не приголубит красу...

— Если холодно будет, знаю, к кому идти, чтоб согреться.

Дарён поперхнулся. Грефина вспыхнула. Подивился княжич, что смог её в краску вогнать, никогда прежде не удавалось ему это. И впервые он видел багровый румянец на её щеках. Грефина растерянно моргнула, будто и правда робость на неё нашла. Но это недолго продлилось. Привстала и молча, с гордо поднятой головой, выплыла из-за стола, покинула горницу.

— Устала я, пойду… прилягу… — проронила невестка, грузно поднимаясь с лавки. Хотя и потяжелела Любомила, да только похорошела, к лицу ей материнство.

Когда наедине остались, Дарён напряжённо стиснул кулаки и повернулся к брату.

— Я уже устал повторять, что ты дурак Мирослав.

— Какой родился.

— Если б можно было умом поделиться, то не раздумывая поделился бы.

Дарён помрачнел, глаза его бусые[1] стали темнее грозового неба, а золотистые крапины, что молнии, сверкали в их глубине. Горница, утопающая в сумерках и озаряемая множеством свечей, поплыла. И Мирослав более не стал пить мёда, отодвинул чару, ощущая, как внутри становится гадко.

— Ладно, признаю, сболтнул лишка.

— То-то же. Ты не только Грефину обидел, но и Владу.

Мирослав обратил на Дарёна затуманенный взгляд.

— И не думал даже.

— Вот именно, что не думаешь, — Дарён подхватил лагвицу с сурицей, опрокинул к устам, осушил. Вытерев усы, огляделся по сторонам, придвинулся ближе и спросил тихо:

— Как тебе Влада, приглянулась? По нраву? Не соврали волхвы, красавица?

Мирослав даже вытянулся, с удивлением посмотрел на Дарёна, скользнув бегло настороженным взглядом. Тот улыбался, а глаза блестели.

— Уж не очаровала тебя она?

Дарён только челюсти сжал, что желваки дёрнулись.

— Не гневайся. Устал я. Влада пыталась убежать из Саркила. Хорошо, что поймал на реке…

Лицо Дарёна так и вытянулось.

— Как, убежать? Почему? — отставил он лагвицу.

Ясно же, почему. Но с другой стороны, какая девка может отказать от богатства несметного, имени и власти? Да наплевать на проклятие, помрёт муж, а ей останется и почёт, и слава, а там, глядишь, за другого князя пойдёт.

— Вот так, — ответил Мирослав мрачнея.

О том, что Влада в воду бросилась, не решился сказать брату.

— Правду ли ты говоришь? — посмотрел Дарён погасшим взглядом.

— А чего мне врать. Уж не знаю, какими силами Будевой привёз её сюда, и… ещё…

— Что? — Дарён взволнованно схватился за скудель с сурьей, плеснул в лагвицу.

— Не хотел тебе говорить, да видно придётся.

— Давай выкладывай. Прямо говори, как есть!

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

В дверях появился холоп, пробежал с пустой скуделью, скрылся в глубине дверного проёма. Проводив его взглядом, Мирослав приглушённо продолжил:

— Вчера ночью в баню пришла ко мне дева. Думал, русалка али холопка какая. Думал, что напоследок кто-то из дядек или бояр прислал, побаловать малость перед обручением. Думается мне, что это Влада сделала. А после застолья, прямо как только вошли мы в хоромы, нас бабы окружили, я Владу и потерял из вида, пошёл в опочивальню, а там та девка стоит в венце свадебном. Видимо, осерчала Влада, что не оттолкнул подосланную русалку, решила отомстить, а сама сбежала.

Дарён кашлянул и нахмурился, строго глянул на младшего.

— Мирослав, ты даже перед обручением умудрился дров наломать. Что я могу тебе сказать, очернил ты честь свою перед ней. Более доверять не будет, теперь знай это.

— Дарён Святославович, — братья повернулись разом. — Батюшка к столу кличет.

— Скоро будем, передай, — ответил брат.

— Прямо сей миг позвал, — настоял холоп. — Там гонцы с весточкой прибыли, что-то важное, говорят.

Княжичи переглянулась. Дарён поднялся первым, поправляя богатый пояс, ворот кафтана.

— А что там, в весточке?

— Не ведаю, о том мне не сказывали, — виновато склонил голову холоп.

— Пойдём к отцу, Мирослав. А я сегодня же Любомилу попрошу, чтоб она за молодой княжной приглядела, поговорила…

Показываться в таком виде князьям не хотелось. Пусть и немного обсохла по дороге одёжа, да без сапог, босым перед гостями показываться негоже.

— Погоди, Дарён, — Мирослав тяжело поднялся с лавки, голова его закружилось лихо. — Дай, хоть одежду сменю.

Брат оглядел его с головы до пят. Теперь-то понял Дарён, что не по резвости молодой Мирослав с Владой в реке плескались.

— Ступай, но только возвращайся скорее, — брат, развернулся и мерно пошёл к двери, за ним опашнем — холоп.

Постояв какое-то время в задумчивости, Мирослав дождался, когда утихнет подкатывающая тошнота. А ведь с Владой ему как-то и легче сделалось, теперь же вернулась прежняя немощь.

«Будь эта Ясыня трижды проклята!» — процедил сквозь зубы княжич.

Как добрёл до покоев, не помнил. Так же мутно он различил в полумраке прорубленное окно, в которое тускло бился лунный свет, что можно было выхватить взглядом только край стола, сундук и…

…Мирослав замер. На высоком ложе с дубовыми резными столбами по краям лежала Грефина, одетая в одну тонкую сорочку с глубоким прорезом на груди, расшитым тёмной каймой. Волосы были распущенны, без всяких украшений и лент, падали на плечи, перину. Лица её не разглядел, но было застывшим, неподвижно взирала Грефина на княжича. Однако внутри ничего не дрогнуло.

— Что ты здесь делаешь? — спросил равнодушно Мирослав.

Горло его вмиг пересохло и жутко захотелось пить. И что это с ним, такое?

Грефина глубоко и шумно вздохнула, погладила бедро, колено, привстала и, расправив плечи, легко скользнула с мягкого пуха на пол, будто утица с берега в запруду.

— Разве не видишь? Жду тебя, — сказала она, проплыв к нему.

— Протерпи и дождись мужа своего. Недолго осталось до свадьбы.

Мирослав отстегнул обручи, бросил на стол, те глухо звякнули. Потерев и размяв запястья, сбросил с себя и влажную рубаху, откинул крышку сундука, выхватил первую, что попала под руку, стал надевать.

Руки девичьи вдруг скользнули по груди, надеть не дали.

— Не торопись, Мирослав, — промурлыкала сладко Грефина, погладила его по щекам, очертила пальцами губы, заглядывая снизу вверх проникновенным взглядом.

В стеклянных глазах Грефины такие мерцали серебряные искры, что при виде их сознание помутилось. Красива была княжна, но Влада краше... Он погладил чёрные волосы, мягкие и гладкие, такие, как у его Влады. Взгляд княжича упал на грудь Грефины. Через тонкое полотно сорочки проступили затверделые соски. Накрыв упругие пышные груди, погладил жадно, смял. Комок жара тут же, против его воли, упал в пах, разливаясь тягучей истомой. Грефина блаженно прикрыла ресницы, обвила руками его шею, прильнув горячим телом тесно, обдав запахом череды. Княжна трепетно скользнула влажными губами по груди, зажав в зубах кольцо Владиславы, потянула. Мирослав жёстко обхватил её шею, заставляя смотреть на него. В холодных стальных глазах ожидал княжич по обыкновению узреть гнев. Но ошибся — Грефина смотрела покорно. Выпустив кольцо, она неожиданно подалась вперёд и вверх. Приподнявшись на носки, впилась твёрдыми губами в губы Мирослава. Целовала горячо и ненасытно, будто доселе долго ждала этого. И тут он почувствовал её тёплые руки на поясе. Девичьи пальцы ловко развязали верёвку, скользнули вниз, заставили княжича вдыхать через раз.

— Мирослав… — призывно взмолилась Грефина. — Любимый мой…

Но он слышал её через толщу одурманивающего тумана, который заполонил голову.

— Хочу твоей быть, возьми меня, скорее, — зашептала томительно Грефина.

Мирослав лихо подхватил её и опрокинул на перину, быстро стянул длинную сорочку. Белый стан Грефины сливался с белоснежной периной, и только чёрные волосы рассыпались длинными змеями по пуховому покрову. Княжич склонился, вобрав в рот сосок, слегка прикусил.

Грефина издала невнятный стон.

— Ну же... более не могу…

Мирослав готов был поклясться, что Грефина плачет, но в глаза той заглядывать не хотел, продолжил ласкать её.

— Моим ты должен быть. А не стал. И на кой сдалась тебе девка эта? Грязная, деревенская блудница, — прошипела княжна.

Он закаменел. Слова Грефины хлестнули, что плетью по сердцу. Он отстранился и грубо сжал хрупкие плечи, да так крепко, что девица всхлипнула испуганно.