Морской фронт

Над Балтикой сгущались тучи… В то же время Гитлер продолжал выступать по радио и в печати, распинаясь в своей лояльности по отношению к Советскому Союзу. Но факты говорили совсем о другом.

Некоторую разрядку в сложную и тревожную обстановку, царившую в те дни в Прибалтике, внесло одно событие в начале нового, 1941 года.

Утром 11 января заходит в кабинет мой заместитель капитан 1 ранга Николай Алексеевич Питерский и торжественно кладет на стол свежий номер «Правды».

— Вот, товарищ адмирал, читайте, замечательный документ. Удар по фашистской агентуре! Неплохо сделано!

Впиваюсь в строки, отчеркнутые красным карандашом. Газета сообщает, что СССР подписал с Германией соглашение о переселении германских граждан и лиц немецкой национальности из Литвы, Латвии и Эстонии в Германию.

— Да, — согласился я, — это действительно удар по фашистской «пятой колонне».

Позднее один из видных буржуазных специалистов по разведке писал, что «мероприятие Советского правительства было форменной катастрофой для немецкого военного атташе в Москве».

Мы, однако, не переоценивали масштабов этого поражения фашистской агентуры в Прибалтике. И действительно, вскоре немецкая разведка активизировалась, видимо стремясь возместить понесенный ею урон.

Нарушения нашей государственной границы начались с конца 1940 года, но с февраля 1941 года немецкие самолеты стали беспрерывно появляться над нашими пограничными районами и военно-морскими базами. Тревожили нас и сведения из штаба Ленинградского военного округа о значительной концентрации немецких войск на советской сухопутной границе.

В такой напряженной обстановке проходила наша первая зима 1940/41 года в Таллине. Мы, командиры штаба, уже тогда прекрасно понимали, какая серьезная угроза нависает над нашей Родиной, и стремились максимально поднять боевую готовность флота. Работа в штабе кипела с утра и до поздней ночи. Я мог полагаться на моих ближайших помощников.

Душой штабного коллектива была его партийная организация. Опираясь на нее, мой заместитель по политической части полковой комиссар Сидоров настойчиво и умело воспитывал у каждого коммуниста чувство ответственности за свою работу.

Пожелтевшие, выцветшие листки моей рабочей тетради воскрешают в памяти отдельные моменты деятельности нашего штаба в те дни. Зимой, в начале 1941 года, нами была проверена оперативная готовность всех основных штабов и соединений флота. Были разработаны наставления по обороне устья Финского залива силами всего флота во взаимодействии с авиацией и по обеспечению выхода и входа подводных лодок из баз.

Март и апрель принесли новое осложнение обстановки. Немецкий флот в те месяцы проводил свою боевую подготовку уже в средней части Балтийского моря — его подводные лодки появлялись у нашей военно-морской базы Либавы. Вблизи нее в начале апреля был замечен линкор «Бисмарк». Позднее крейсер «Адмирал Хипер» с тремя миноносцами и пятью подводными лодками провел учение в районе Клайпеды (Мемеля), недалеко от советской границы.

Все это никак не свидетельствовало о дружественном отношении Германии к СССР. Выводы напрашивались сами собой. Доклад штаба, утвержденный командующим и посланный в Москву, критично и правдиво освещал состояние готовности Балтийского флота. В частности, в нем говорилось о значительной нехватке тральщиков и о других существенных недостатках в нашей подготовке к возможной войне. Это был не первый доклад подобного рода. Так, еще в августе 1940 года штаб флота доносил в Главный Морской штаб о необходимости создания сухопутной обороны баз, особенно Ханко и Либавы.

В апреле мы проверили состояние боевой подготовки у морских пограничников. Начальник тыла генерал-майор М. И. Москаленко провел интересную игру, в ходе которой были вскрыты многие наши неполадки. Выяснилось, например, что в наших новых базах не хватает хранилищ для жидкого топлива. Малочислен был наш танкерный флот, располагавший всего четырьмя судами. Проверили мы и состояние железнодорожной артиллерии флота…

Слово «война» еще нигде нами официально не произносилось, но многие прекрасно понимали всю напряженность обстановки. Только за апрель и май немцы через порт Турку перевезли в Финляндию около сорока трех тысяч солдат. Часть из них осела в Рованиэми, остальные расположились значительно восточнее, ближе к советской границе. Все транспорты следовали под усиленной охраной миноносцев и самолетов, хотя на Балтике. Германия ни с кем не воевала. Гитлеровские корабли и самолеты с весны 1941 года стали совсем открыто и нагло, нарушая все нормы международного права, вести-разведку наших баз и побережья. «Неизвестные» подводные лодки вновь были замечены у Либавы, острова Даго и даже у острова Сескар.

7 мая получено было разрешение Главного Морского штаба установить в устье Финского залива и у военно-морских баз корабельные дозоры. Но весна выдалась затяжная, залив еще сплошь покрывали льды. Лишь во второй половине мая мы смогли выслать корабельный дозор на подступы к Ирбенскому проливу — туда вышла подводная лодка «С-7». С 27 мая в устье Финского залива заняла дозорную позицию подводная лодка «Щ-309». На подходах к Ханко, Либаве, Таллину и Кронштадту также были выставлены базовые дозоры.

Наглые провокации фашистской разведки, продолжавшиеся в воздухе, на море и на суше, побудили флот рассредоточить корабли на случай внезапного удара. Во второй половине мая все крейсера и миноносцы отряда легких сил, а также большая часть подводных лодок и их плавбаза были переведены из Либавы в Усть-Двинск, где противовоздушная оборона была несколько сильнее. Из Либавы в Таллин перешел минный заградитель «Ока», а из Таллина в Кронштадт — линкор «Марат».

С группой командиров штаба флота я выехал в Ригу, чтобы вместе со штабом недавно сформированного Прибалтийского особого военного округа обсудить ряд оперативных вопросов.

Вместе с армейскими товарищами мы долго сидели над картой. Всего восемь месяцев прошло после вступления республик Прибалтики в Советский Союз. За такой короткий срок много не сделаешь. Укрепления у новых границ все еще строятся. В округе не хватает войск, техники — танков, зенитной артиллерии, самолетов. Армейцы жаловались, что медленно перестраиваются аэродромы под новые типы самолетов. Ведут эту работу организации НКВД, повлиять на которые невозможно — они подчиняются только Берии…

У нас тоже много недоделок. Медленно строятся береговые батареи. Новые базы для флота пока еще в стадии организации. Кстати, к созданию военно-морской базы в Риге мы смогли приступить лишь 25 мая 1941 года.

Глядеть в оба!

А данные нашей разведки были все более тревожными. В финские порты прибывали германские подводные лодки, торпедные катера, тральщики, минные заградители, сторожевые корабли, миноносцы. Ударная немецкая авиация заняла ряд южных и восточных аэродромов Финляндии.

Однажды фашистский гидросамолет кружил над Либавой. У него Закапризничал мотор, и летчик посадил машину на воду, почти у самого порта. Попытки немцев завести мотор не удались. К самолету подошел советский катер. Летчики были арестованы, все документы и карты у них отобраны, а самолет прибуксирован к берегу. О случившемся немедленно сообщили в Москву. Каково же было наше общее удивление, когда примерно через час комфлот получил по телефону приказание — оказать летчикам полное содействие в ремонте мотора, снабдить их горючим и продовольствием, ничего у них не отбирать, накормить, из-под стражи немедленно освободить и отпустить на все четыре стороны!

Приказание, конечно, пришлось выполнить. Немцы плотно пообедали, поблагодарили нас за ремонт и помощь и к вечеру, «взмахнув крылом», уже были дома.

Нелегко было нашим политработникам объяснять людям такое благодушие стремлением не осложнять отношений с Германией. Ведь в районе той же Либавы наши пограничники в середине июня наблюдали простым глазом большие танковые учения по ту сторону границы. Стало известно, что в Мемеле сконцентрировано до четырехсот немецких танков…

И в штабе флота, и в кают-компаниях кораблей командиры живо обсуждали события последних дней. Из Ленинграда без причины срочно уехала большая группа немецких морских инженеров, наблюдавших за достройкой корпуса корабля, купленного нами в Германии. Затем без каких-либо вразумительных объяснений прекращены были технические поставки для этого корабля. Наконец, стало известно, что все германские пароходы срочно покидают ленинградский порт и после 14 июня прихода к нам транспортов из Германии больше не ожидается.

Тем более странным казалось появление на улицах Таллина нескольких фашистских офицеров в полной форме. «В чем дело?» — без конца спрашивали нас по телефону.

Приходилось спокойно разъяснять, что с разрешения наших властей на остров Эзель прибыла немецкая шхуна для перевозки в Германию праха немецких солдат, захороненных там когда-то в далеком прошлом.

Конечно, при этом соблюдались правила пограничного режима, но само присутствие фашистов в те дни на Эзеле (Сареме) было совсем нежелательным. Во многих местах острова шло усиленное строительство батарей береговой обороны, подвозились для этого в большом количестве необходимые материалы и детали, прокладывались дороги. Скрыть все это от опытного глаза разведчика, открыто следовавшего через весь остров в Таллин, конечно, было невозможно.

И Военный совет и штаб флота видели и понимали, что Германия теперь уже открыто готовится к войне с Советским Союзом. Надо было глядеть в оба. С 16 июня мы установили корабельный дозор на входе в Финский залив и на линии мыс Тахкуна — Ханко. По настоянию начальника минно-торпедного отдела тыла капитана 2 ранга Попика прибуксировали из Кронштадта блокшив — старый корабль, переоборудованный под плавучий склад, — с запасом мин заграждения. Боевую готовность наших двух минных заградителей мы проверяли с особой тщательностью. На складах шли неутомимые тренировки. Моряки учились быстро грузить мины на корабли.

Заблаговременно была разработана и утверждена вся система конвойной службы. Это было крайне важно, ибо Моонзундские острова и военно-морская база Ханко снабжались только морским путем. Не меньшую роль играли морские пути, связывавшие наши новые базы в Прибалтике с тылом флота на востоке, с Кронштадтом.

Решено было соединения подводных лодок комплектовать однотипными кораблями. Строящиеся и капитально ремонтирующиеся лодки свели в отдельную бригаду. Все это значительно облегчало управление подводным флотом.

Тихий Таллин рано погружался в ночную дремоту, нигде в окнах уже давно не видно света, только до поздней ночи ярко блестел огнями большой дом штаба флота.

Подолгу засиживались у меня в кабинете мои ближайшие помощники — оператор Григорий Ефимович Пилиповский, начальник боевой подготовки флота Сергей Валентинович Кудрявцев и мой заместитель Николай Алексеевич Питерский. Часто захаживал к нам по вечерам и заместитель начальника управления политпропаганды бригадный комиссар Василий Васильевич Карякин, всегда спокойный и сосредоточенный. Мы все ценили его большую эрудицию, искренне его уважали. В наших поздних беседах подытоживалось сделанное и вновь и вновь вставал вопрос: готов ли флот к надвигающимся грозным событиям?

Как я уже говорил, с вхождением в августе 1940 года республик Прибалтики в состав СССР стратегическая обстановка на Балтийском море для нас улучшилась. Однако, чтобы реализовать все наши стратегические преимущества, требовалось прежде всего время. В Либаве, Виндаве, Риге, Палдиски и Таллине, а также на островах Моонзундского архипелага, острове Гогланде, на Ханко и в Выборгском заливе надо было построить базы флота и создать им надежную артиллерийскую оборону с моря и с воздуха. Все это грандиозное строительство намечалось по плану завершить в 1943–1946 годах, и совершенно очевидно, что к июню 1941 года могла быть осуществлена лишь его небольшая часть. Широкого размаха требовало строительство аэродромов для флотской авиации. До полной реализации всех этих планов было еще далеко, и флот, развернутый соответственно новой обстановке, опирался пока на совершенно не оборудованные базы, не имевшие к тому же никакой сухопутной обороны.

В предвоенные годы, после XVII съезда партии, советский Военно-Морской Флот был на подъеме. За один только 1940 год было построено сто боевых кораблей, а в 1941 году на различных заводах страны находились в постройке 269 боевых кораблей различных классов; часть их успела войти в строй перед самой войной. Крейсера строились главным образом для Черного моря и Тихого океана. Балтика же получала большую часть эскадренных миноносцев и торпедных катеров.

К сожалению, меньше всего строилось тральщиков и сторожевых кораблей. Отставали мы в части трального дела, акустики и радиолокации, а ведь в прошлом минное дело в русском флоте находилось на высоком уровне, у русских минеров учились иностранные моряки. Не хватало флоту вспомогательных судов, водолеев, танкеров, транспортов, буксиров и даже барж. На весь флот мы имели только четыре танкера и два водолея.

Береговая оборона новых западных районов получала от промышленности отличные орудия всех калибров, а также приборы управления огнем. Батареи наши строились, как правило, вне населенных пунктов — на островах и побережье, где не имелось дорог, что всегда было связано с очень трудоемкими подготовительными работами. Новые флотские базы не имели необходимого количества зенитной артиллерии. Не были они обеспечены ремонтными средствами и топливными складами.

Много времени требовалось на освоение новых кораблей и береговых батарей, на обучение их личного состава. И конечно, к началу войны далеко не все из них были доведены до боевого совершенства. Но к лету 1941 года все же основные соединения Балтийского флота были хорошо подготовлены и оснащены вполне современной техникой и оружием. Так обстояло дело на эскадре, которой командовал контр-адмирал Д. Д. Вдовиченко, в отряде легких сил под командой контр-адмирала В. П. Дрозда, в бригадах подводных лодок капитана 1 ранга Н. П. Египко и капитана 2 ранга А. Е. Орла, также в бригадах торпедных катеров, которые возглавлялись капитанами 2 ранга В. С. Чероковым и В. А. Соломатиным, и в ряде других соединений. Несмотря на слабость зенитной артиллерии, наши корабли были, лучше немецких. В этом все убедились после первых же боевых столкновений.

Отличными, хорошо обученными кадрами располагала и авиация Балтийского флота, которой командовал генерал-майор В. В. Ермаченков. Но с ее материально-техническим оснащением обстояло намного хуже. Хотя в 1940 году она значительно пополнилась, но главным образом самолетами устаревших типов. Новые бомбардировщики и истребители, созданные к тому времени советской промышленностью, стали понемногу поступать в части только в 1941 году. К началу войны летный парк Балтики все еще состоял в большинстве своем из устаревших машин, причем ударных самолетов было в нем менее четверти. Недостаток истребителей во флотской авиации значительно ограничивал действия кораблей в море в отдалении от берегов. К тому же восемьдесят процентов воздушных сил Балтики еще оставалось на, старых восточных аэродромах, удаленных и от новых баз флота и от вероятных районов морских операций. 10 апреля 1941 года я доносил начальнику Главного Морского штаба после очередного нарушения наших воздушных границ: «Зенитная артиллерия не достает до немецких самолетов, а истребители отстают по скорости». Это был крик души.

У нас были замечательные люди. Многие из них прошли суровую проверку в войне с белофиннами. Ряды моряков надежно цементировались мощной партийной организацией флота. Единству тактического мышления командного состава во многом способствовали новый Боевой устав флота и Наставление по ведению морских операций, изданные в предвоенные годы. В этих основных оперативно-тактических документах концентрировались многолетний опыт наших кадров и проверенные жизнью теоретические положения советского военно-морского искусства.

О силах нашего вероятного противника на Балтийском театре мы располагали довольно точными сведениями и легко могли сопоставить его возможности с нашими.

В июне 1941 года в немецких базах Балтийского моря и в Норвегии находились один линкор, четыре крейсера, тридцать четыре миноносца, около восьмидесяти подводных лодок и большое количество торпедных и сторожевых катеров. К этому надо добавить 71 боевой корабль флота Финляндии, имевшего два броненосца береговой обороны, пять подводных лодок, минные заградители и торпедные катера.

Как видите, силы немалые, хотя бывшие фашистские адмиралы в своих мемуарах и пишут сейчас, что Гитлер якобы не предполагал держать на Балтике мощный флот.

Фашистский флот располагал разветвленной сетью баз, вполне оборудованных и хорошо прикрытых системой морских и зенитных батарей.

А наши новые базы в Прибалтике совершенно не были готовы к приему и обслуживанию флота. Беспокоились мы и за важнейшую морскую коммуникацию Кронштадт — Таллин. Проходила она по сравнительно узкому, вытянутому с запада на восток Финскому заливу. Весь северный его берег от Выборга принадлежал Финляндии. Побережье это изрезано густейшей сетью шхер с большим числом закрытых бухт, оборудованных портов и баз. Внутренние шхерные фарватеры, невидимые с моря, обеспечивали скрытый маневр финскому флоту и возможность внезапного появления его на наших коммуникациях.

Мы же не располагали укрытыми от наблюдения с моря фарватерами. Навигационные опасности (банки, мели, острова) ограничивали плавание в заливе лишь строго определенными курсами. На нашем южном берегу мы не имели ни портов, ни бухт для хотя бы временного, но надежного укрытия кораблей на переходе.

Нам было ясно, что мы должны быть начеку. Вот почему далеко за полночь светились окна штаба.

Вплотную к нашему зданию примыкал Дом управления политпропаганды КБФ. Начальником его был тогда старый балтийский моряк, опытный политработник Петр Иванович Бельский. Всегда спокойный, жизнерадостный, остроумный, он умело наладил совместную работу этих двух ведущих органов управления флота. Все вопросы решались совместно, дело спорилось.

Командующий приказал мне детально проверить подготовленность флагманского берегового командного пункта, заранее оборудованного за городом в укрытом месте. Почти целый день пробыли мы там с начальником связи флота полковником Зерновым и офицером штаба капитаном 2 ранга Богдановым. Командный пункт, все его линии связи: радио, телеграф и телефон — были в полной готовности. Туда завезено было все необходимое, вплоть до топлива для кухни. Штабы военно-воздушных сил и береговой обороны получили приказание провести без шуму подобную же проверку своих командных пунктов.

Спустя несколько дней я вылетел в Ленинград, чтобы согласовать некоторые вопросы со штабом Ленинградского военного округа. Начальника штаба генерал-майора Д. Н. Никишева я застал в возбужденном состоянии.

— Вы посмотрите, что делается! — Держа в руках несколько только что полученных телеграмм, он подвел меня к карте: — Вот здесь по всей границе финнами убраны пограничные столбы, наши повалены и поломаны. Финские пограничники и все местное население ушло в глубь страны… Граница открыта… Это же война!

В кабинет беспрерывно входили офицеры, звонили телефоны. Люди были заняты. Я постарался побыстрее закончить дела.

Наш гидросамолет МБР-2 не спеша летел над гладью залива. В небе ни облачка. Слева и справа видны берега, но берег правый — финский — уже не казался уютным и приветливым.

Благополучно сев на морском аэродроме и быстро добравшись до штаба, я доложил Военному совету флота, что в штабе Ленинградского военного округа нет сомнений в реальности войны. Во время моего доклада поступило донесение, что с утра над Либавой и ее окрестностями опять беспрерывно летают на небольшой высоте нацистские самолеты. Пограничники сообщали, что концентрация немецких войск на границе продолжается.

В приемной меня ожидал моложавый подполковник— начальник штаба отряда пограничных войск. Лицо его озабочено. Войдя в кабинет, он доложил, что в последние дни задержано небывалое количество нарушителей границы.

— И с неба сыплются, и пешим ходом проникают, и из-под воды вылазят! Ловим и организованные банды, иногда переодетые в нашу форму. Имеют задачу нарушать средства связи, взрывать мосты и дороги, убивать наших офицеров. А сегодня, — продолжал подполковник, — привели перебежчика-эстонца, твердит одно: «фашисты через два дня нападут на Советы». Если, говорит, я наврал, расстреляйте меня на третий день!

О том же предупреждали нас в последние дни разными путями и из различных мест. Мы получали письма от людей, видимо искренне желавших Советской стране добра. Наши самоотверженные друзья с опасностью для жизни переходили границу, чтобы предупредить о надвигающейся беде. Мой старый сослуживец, капитан 1 ранга М. Воронцов — наш военно-морской атташе в Германии, сообщил о том же в Москву по дипломатической линии.

Мы по своей инициативе предприняли некоторые меры. Запомнился мне день 19 июня 1941 года, когда Военный совет Балтийского флота решил привести флот в повышенную оперативную готовность. Записав в рабочую тетрадь указания командующего, я хотел уже уходить, но адмирал меня задержал. Он позвонил в Москву и вызвал Народного комиссара Военно-Морского Флота Н. Г. Кузнецова.

— Товарищ Нарком, — говорит Трибуц, — у меня сложилось мнение, что нападение Германии возможно в любой час. Надо начинать ставить заграждения, иначе будет поздно! Считаю необходимым повысить оперативную готовность флота… — Положив трубку, адмирал облегченно вздохнул. — С повышением оперативной готовности флота согласился, но… приказал быть осторожными, не лезть на провокации. А с постановкой мин велел подождать. Давайте действовать!

Я пулей полетел к себе. Меня уже ждал начальник оперативного отдела Г. Е. Пилиповский.

— Ну как?

— Все в порядке, объявляйте готовность номер два.

Через несколько минут наш штабной дом был объят деловой суетой. Готовность номер два — это еще не боевая тревога, но делать надо было многое. Во дворе гудели автомашины. Командиры так называемого первого эшелона штаба торопливо выносили чемоданы и портфели с оперативными документами. Матросы грузили имущество. Все делалось быстро, бегом, ибо для перехода на береговой командный пункт существовал определенный норматив времени. Люди понимали, что это уже не учебная тревога.

На командные пункты переходили все штабы и учреждения флота. Тылы готовились к снабжению кораблей всем необходимым.

У нас состоялось короткое партийное собрание. Коммунисты штаба обсудили свои задачи. Обстановка была сложной, явно пахло порохом. Объяснять это товарищам не требовалось. Секретарь парторганизации напомнил о бдительности. Фашистская агентура уже распускала по городу самые нелепые слухи, пытаясь прежде всего воздействовать на семьи военнослужащих и посеять в их рядах панику. Получил и я анонимные подлые письма, по стилю и слогу написанные явно нерусской рукой. «Пятая колонна» поднимала голову.

На собрании выступили почти все коммунисты штаба — и командиры, и матросы. Гнев и ненависть к врагу, готовность отдать жизнь за любимую Родину, за нашу партию звучали в каждом слове. Глубочайшей верой в правоту нашего дела, в великую мощь страны социализма были наполнены сердца.

— Заверяем партию, что пощады врагу не будет. Если фашизм рискнет на нас напасть, то в наших водах он найдет свою гибель! — так закончил свою краткую речь старшина 1-й статьи Ивакин, скромный, голубоглазый крестьянский паренек. Как он был суров и величав в эти минуты!

Звезды уже гасли в светлом ночном небе над Балтикой, когда мы расходились с собрания. Нагретая июньским солнцем земля дышала теплом. Не верилось: неужели завтра война?

В 16 часов 15 минут Краснознаменный Балтийский флот перешел на оперативную готовность номер два.

20 и 21 июня прошли относительно спокойно, в море обнаружено было даже значительно меньше немецких торговых кораблей, и шли они почему-то без охранения. Настораживало, однако, сообщение, что некоторые советские пароходы задержаны при выходе из германских портов под разными «деликатными» предлогами: то затянулось оформление документации, то портовое начальство попросило взять дополнительный незначительный груз.

Наши планы всегда предусматривали, что оборонительные минные заграждения надо ставить немедленно при возникновении угрозы войны, чтобы упредить противника и преградить его подводным лодкам и минным заградителям доступ в Финский залив. Это касалось и подходов к Моонзундским островам, базам и входу в Рижский залив. Однако нам категорически запрещали постановку мин без особого разрешения. Не раз пришлось и мне по этому поводу вести телефонные разговоры с заместителем Наркома ВМФ адмиралом Л. М. Галлером.

— Товарищ Пантелеев, будьте во всем осторожны, — неизменно напоминал он. — Какие вы там задумали мины ставить? Не поддавайтесь провокациям и, пожалуйста, не шумите раньше времени.

Раньше времени… А может, уже поздно?.. В течение всего дня 21 июня из Ханко и Риги командующий флотом получал доклады и донесения, проникнутые желанием дать провокаторам крепко по рукам. Командир Либавской военно-морской базы капитан 1 ранга М. С. Клевенский настойчиво просил разрешения открыть хотя бы предупредительный огонь по немецким самолетам, появляющимся над базой. Командующий дал телеграмму всем командирам соединений. В ней указывалось, что провокации фашистов в районах наших военно-морских баз и в территориальных водах не прекращаются, что необходимо повысить бдительность и усилить боевую подготовку. «Меньше говорить о военной опасности, а больше делать, чтобы поднять боеспособность кораблей» — такими словами заканчивалась телеграмма. Эти указания комфлота пришли на корабли, стоявшие в Либаве, на рассвете 22 июня — в момент, когда их уже бомбила немецкая авиация.

Глава вторая

БАЛТИКА В ОГНЕ

Готовность номер один

Тревожные донесения следовали одно за другим. Мы уже знали, что Финляндия объявила мобилизацию. С минуты на минуту ждали по телефону или телеграфу грозного слова — война!

Около полуночи меня срочно вызвал командующий. «Свершилось!» — мелькнула мысль. В его кабинете уже находился член Военного совета флота дивизионный комиссар М. Г. Яковенко. Вице-адмирал Трибуц сидел, откинувшись в кресле, и нервно постукивал по колену длинным карандашом. Только это и выдавало его волнение.

— Сейчас говорил по телефону с Наркомом, — сказал он мне без всяких предисловий. — Сегодня ночью надо ожидать нападения на нас Германии.

Я бегом вернулся к себе, и через несколько минут необходимые указания уже передавались на соединения флота, в штаб авиации и начальнику тыла.

В 23 часа 37 минут 21 июня 1941 года на Краснознаменном Балтийском флоте была объявлена оперативная готовность номер один. И это еще не означало войну, но уже обязывало огнем отражать любое нападение. На подходах к главной базе флота дополнительно установили ближний корабельный дозор. Первым вышел на линию базовый тральщик «Крамбол». А на море и в воздухе казалось все спокойно: тревожных донесений было меньше, чем в прошлые дни. «Затишье перед бурей», — невесело шутили дежурные офицеры штабных постов. В ту ночь никто не ложился, никто не спал. Береговой флагманский командный пункт (БФКП), куда в полночь перебрались в полном составе Военный совет и штаб флота, находился у взморья. Здесь, вдали от города, было совсем тихо. С моря веяло сыростью и прохладой, с близких полей доносился аромат некошеных трав. Белая июньская ночь незаметно переходила в утренние сумерки.

В 1 час 40 минут 22 июня я донес начальнику Главного Морского штаба:

— Флот и базы переведены на оперативную готовность номер один.

По ходу событий уже чувствовалось, что в ближайшие дни флот будет сконцентрирован в Риге и Таллине. Туда необходимо было срочно завезти дополнительное количество топлива. Начальник тыла флота генерал-майор Митрофан Иванович Москаленко доложил командующему свои расчеты. Тут же в полночь запросили у Наркома разрешение танкеру «Железнодорожник» с полным запасом мазута, принятым в Либаве, немедленно следовать в Усть-Двинск (Даугавгрива), а танкеру № 11 — из Кронштадта в Таллин. Уже к двум часам пришло из Москвы согласие; одновременно нам позволено было расходовать мобилизационные запасы.

Командиру Либавской базы я передал приказание командующего: все оставшиеся подводные лодки типа «М», кроме дозорных, перевести немедленно в Усть-Двинск, а остальные — в Виндаву. Командиру же военно-морской базы Ханко приказано было все подводные лодки и торпедные катера перевести в Палдиски. Это предусматривалось нашими планами.

В Таллине стояло несколько новых кораблей, почти закончивших свои государственные испытания. Их решено было принять в состав флота и утром поднять на них Военно-морской флаг. Менее готовые корабли срочна направлялись в Ленинград на заводы. Судостроители, конечно, возмутились. Они привыкли к тому, что командование флота принимает все зависящие от него меры для обеспечения заводских, а тем более государственных испытаний новых кораблей. А сегодня вдруг, да еще ночью, лаконичное приказание: «Все испытания прекращаются — немедленно следуйте в Ленинград». Пришлось мне отправиться на корабли и разъяснить главному сдатчику инженеру А. В. Сидоренко обстановку. Все корабли благополучно дошли до своих заводов и уже в ходе войны были приняты флотом.

Наши дозоры что-то молчат. Значит ли это, что в море все спокойно?

Около часу ночи поступила телеграмма от Наркома ВМФ. Она предупреждала, что в течение 22–23 июня возможно внезапное нападение немцев, которое может начаться с провокационных действий. Поэтому Нарком требовал бдительности, осторожности и снова предупреждал: не поддаваться провокациям. Телеграмма запрещала разведку в чужих водах и любые активные действия без разрешения Москвы, в том числе и постановку оборонительных минных заграждений.

В воскресенье, 22 июня, в 4 часа утра упали первые бомбы на наши города и военно-морские базы. Полчища врага вторглись на советскую землю…

В 4 часа 50 минут нам сообщил из Либавы капитан 1 ранга Клевенский:

— Бомбы упали на военный городок и в районе аэродрома. Особых повреждений нет…

Донесение капитана 2 ранга Ф. В. Зозули из Кронштадтской базы: «Сброшено шестнадцать мин на входе на Кронштадтский рейд. Фарватер остался чистым…»

Телефоны продолжают звонить, сообщают о замеченных силуэтах неизвестных кораблей, об обнаруженных перископах подводных лодок, о сброшенных парашютистах, о воздушных десантах — о чем только не доносили в ту первую ночь войны, в ее первые часы! Это был не поток, а водопад донесений! Все их надо было проанализировать, отобрать достоверное от вымысла — и как можно скорее, ибо на войне время — это все!