Морской фронт

Как Известно, Гитлер решил напасть на Советский Союз в 4 часа 22 июня, но некоторые его генералы отошли от немецкой пунктуальности, нарушили приказ своего фюрера и начали боевые действия раньше установленного срока.

Начальник штаба Кронштадтской базы капитан 2 ранга Ф. В. Зозуля доносил, что наш транспорт «Луга», шедший из Ханко, был на подходе к Кронштадту неожиданно обстрелян фашистскими самолетами в 3 часа 30 минут. Корабль получил двадцать пробоин, среди экипажа есть раненые.

Трагичнее сложилась судьба латвийского парохода «Гайсма», шедшего в Германию с лесом. Еще в 3 часа 20 минут, находясь у шведского острова Готланд, он был без всякого предупреждения обстрелян с четырех фашистских катеров, а затем дважды торпедирован. Взрывной волной большая часть экипажа была выброшена за борт. Фашистские катера расстреливали моряков, плававших в воде, смертельно ранили капитана и многих членов экипажа. Но команда вела себя героически. Радист Степан Савицкий в последний момент успел передать в эфир радиограмму: «Торпедирован. „Гайсма“ тонет. Прощайте». Двадцать четыре человека, среди них были раненые, на спасательном вельботе через четырнадцать часов достигли нашего берега у маяка Ужава. Там похоронили капитана судна коммуниста Николая Георгиевича Дувэ, тело которого моряки доставили на родную землю.

Длинное сводчатое помещение — потерна береговой батареи, стоявшей здесь еще в первую мировую войну. Вдоль стен — столики операторов. А посредине — большие «столы обстановки» с разложенными на них картами.

Мой стол у самого входа.

Много света (электрического: окон нет). Шумно, хотя офицеры говорят вполголоса, а телефоны звонят еле слышно. Это береговой командный пункт флота.

4 часа 50 минут. Быстрыми шагами проходит к своему столу В. Ф. Трибуц. Поднимает на меня усталый взгляд и берет в руки свой любимый большой карандаш. Я молча протягиваю ему бланк телеграммы. Вице-адмирал медленно вслух читает:

— «Германия начала нападение на наши базы и порты. Силой оружия отражать противника».

Вздохнув, он ставит свою размашистую подпись. Офицер Кашин берет телеграмму. Вскоре она понеслась по проводам и эфиру в Ханко, Ригу, на остров Эзель, в Кронштадт соединениям, частям и кораблям. Странное дело, мы облегченно вздохнули, будто с плеч спала тяжесть. Кончилась неизвестность. Все стало на свое место. Теперь оставалось действовать.

Торопливо отстукивал телеграфный ключ под рукой молодого насупившегося старшины.

Отдав распоряжения, командующий убыл в гавань, на корабли — в эти минуты ему хотелось быть среди матросов и офицеров.

Я вышел на воздух. Уже рассвело. Море было тихим. В Суропском проливе пыхтел буксирчик с баржей, направляясь в Таллин. Его моряки торопятся домой. О войне они еще ничего не знают.

На кораблях и в частях проходили митинги. Матросы и офицеры клялись выполнить долг перед Родиной. Беспартийные подавали заявления в партию, хотели идти в бой коммунистами.

Из штаба шли распоряжения. Мы держим экзамен. Все, что мы готовили, подсчитывали, прикидывали, уже сегодня начнет проверяться в действии.

Флагманский штурман капитан 2 ранга Иосифов докладывал, что все маяки погашены, снимается плавучее ограждение с банок и отмелей. На морских просторах не будут больше приветливо мигать кораблям белые, красные, зеленые огни. Утроенное искусство кораблевождения потребуется от командиров и штурманов.

Прибыл начальник разведки подполковник Н. С. Фрумкин. Сообщил, что фашисты открыто, по радио, объявили о минировании моря между островами Эланд и портом Клайпеда. Капитан-лейтенант Лукьянчиков быстро нанес данные на карту. Покачал головой:

— Это же поперек всей южной части Балтики. Не может быть. Очевидно, очередная фашистская липа!

Начальник оперативного отдела, как бы продолжая мысль офицера-оператора, выразил догадку:

— Пытаются задержать развертывание наших подводных лодок в Балтийском море…

Как позже выяснилось, это так и было: фашисты поставили в этом районе три тысячи мин и минных защитников. И все-таки они не смогли воспрепятствовать развертыванию наших подводных лодок.

Я принимал поток докладов, запросов, просьб, отдавал распоряжения. Трудностей было много, главным образом потому, что еще не была объявлена мобилизация и гражданские организации продолжали работать по-мирному. Капитан 2 ранга Иван Николаевич Ганцов, наш начальник отдела военных сообщений, беспрерывно звонил в управление Балтийского морского пароходства и в торговый порт, требуя выделить необходимые флоту суда. Но его никто не слушал, ибо сверху не было указаний…

Звонил директор театра, спрашивал: «Можно ли сегодня играть спектакль?» Подшефная школа беспокоилась: надо ли свертывать пионерские лагеря? Куда девать студентов гражданских вузов, недавно прибывших в Таллин на стажировку?

Слово «война» медленно внедрялось в сознание и быт людей. Меньше всего мы хотели и собирались воевать. Как говорилось в песне: «Мы мирные люди, но наш бронепоезд стоит на запасном пути». Однако не так-то легко было развести пары этого бронепоезда…

Только после гибели транспорта «Гайсма» под нашим энергичным нажимом пароходство приказало всем своим судам немедленно следовать в ближайшие советские порты. К счастью, два парохода — «Луначарский» и «Вторая пятилетка», следовавшие в Германию, успели вернуться обратно.

Трагично сложилась судьба наших моряков, находившихся в это время в Германии. К сожалению, не считаясь с напряженной обстановкой, Наркомат морского флота всего за несколько дней до нападения фашистов направил в командировку в Германию десятки своих моряков. Ушли туда и наши транспорты с грузами. Впервые же часы войны фашисты арестовали и отправили и концлагеря около девятисот советских моряков. Противник захватил более сорока советских кораблей общим тоннажем свыше ста двадцати трех тысяч тонн. Германские же корабли и немецкие специалисты, как уже говорилось, своевременно покинули наши порты и встретили войну у себя на родине.

На командный пункт прибывали для получения указаний командиры соединений. Одним из первых появился высокий худощавый контр-адмирал Д. Д. Вдовиченко, командующий эскадрой, всегда спокойный и прямой в суждениях. Его басовитый голос слышен был издалека и терялся разве только перед сочным басом начальника тыла флота генерал-майора М. И. Москаленко.

Поздоровался и скромно сел на стул капитан 1 ранга Н. И. Мещерский — командир минного заградителя «Ока». Почти сразу за Ним прибыл командир охраны водного района главной базы капитан 2 ранга А. А. Милешкин.

Я смотрел на эти давно знакомые мне лица. Те же улыбки, те же приветствия, только совсем мало слов… Каждый подходил к офицеру-оператору и получал документы. В тишине шуршали карты, кальки…

Контр-адмирал Вдовиченко, просмотрев документы, аккуратно уложил их в папку, завязал ее и, шумно хлопнув по ней широкой ладонью, прогудел своим басом:

— Начальник штаба! Мне все ясно, разрешите следовать. — И тут же исчез.

Авиация флота, береговая оборона, тыл флота и Военно-Морские базы хранили оперативную документацию на месте. Штаб флота давал этим соединениям только сигнал, и там немедленно вскрывались специальные пакеты. Поэтому прибытие на БФКП начальника тыла флота генерал-майора М. И. Москаленко меня обеспокоило. Он сел в стороне и что-то писал, подсчитывал. Это был мой старый приятель еще по службе на Черном море в далекие годы юности. Москаленко хорошо знал хозяйство флота, руководил им оперативно и уверенно, всегда знал обстановку и умел поддерживать самый тесный контакт в работе органов тыла со штабом флота.

Уловив мой вопросительный взгляд, Митрофан Иванович сделал успокоительный жест рукой:

— Ничего, ничего. Все в порядке, машина завертелась и в тылу. Но у меня есть серьезный разговор. Отпустите всех флагманов, я подожду.

Я насторожился, зная, что по мелочам Москаленко никогда в штаб не обращался — слишком самостоятельный человек.

Позвонил начальник штаба авиации полковник Д. И. Сурков:

— Самолеты вылетели на разведку в Финский залив и в Балтийское море.

Я обрадовался. Наконец-то! Теперь-то уж не упрекнуть нас, что мы «лезем» на провокацию.

Докладывали дежурные офицеры штабных постов: подводные лодки начали выходить на позиции; бомбардировочная авиация вылетает для нанесения ответных ударов по военно-морским базам фашистов.

Наконец почти все флагманы разъехались.

— Пойдем на воздух, надо посоветоваться, — сказал генерал Москаленко.

Мы вышли из потерны. Москаленко сразу приступил к тому, что его волновало:

— План минных постановок в Ирбенском проливе не меняется?

— Все остается, как намечено. А почему ты спрашиваешь?

— В Усть-Двинске, откуда должны выходить корабли на минную постановку, не хватает топлива. Его везет из Либавы танкер «Железнодорожник», но он не прошел еще и половины пути…

Да, тут поневоле задумаешься. Вот когда сказалось отсутствие хранилищ топлива! Кто в этом виноват, сейчас выяснять поздно и бесполезно, надо немедля что-то предпринимать.

Вернувшись на командный пункт, мы произвели расчеты на карте. Возникло предложение: направить танкер на рейд Кюресаре (остров Эзель), а четырем миноносцам с минами заграждения выйти сюда на имеющемся запасе топлива, с тем чтобы произвести здесь полную заправку. Так мы сбережем почти сутки времени.

Доложили командующему флотом. Он еще раз проверил все наши расчеты, резко бросил свой большой карандаш на карту.

— Все инструкции по боку, значит?

Дело в том, что кораблям, имевшим на борту мины, категорически запрещалось принимать топливо. Так было раньше. Но неписаные законы войны неумолимо входили в свои права. Покачав головой, Владимир Филиппович все же вынужден был подписать распоряжение.

В потерне становилось влажно и душно. Сменялись дежурные операторы, но они не уходили на отдых, а, выпив стакан крепкого чая, возвращались на свои посты, помогали товарищам: слишком много было работы.

Командующий флотом показывался ненадолго, чтобы принять доклады и отдать указания, и вновь уезжал: он успевал побывать и на кораблях, и на заседании ЦК Компартии и Совета министров республики.

Страна поднималась на войну. Флот уже принимал в свои ряды тысячи бойцов и командиров запаса, а также более двухсот судов из состава торгового и рыболовного флотов.

В 6 часов 30 минут мы получили указание из Москвы: «Флоту немедленно начать постановку оборонительных минных заграждений по плану прикрытия».

После обеда меня вызвал командующий и молча протянул бланк с текстом экстренной телеграммы Начальника Главного Морского штаба. Нам приказывалось «ставить мины круглосуточно, использовать все, что можно: эсминцы и лидеры…».

Мы собирались это делать еще два дня назад. А теперь флот не нуждался в подталкивании. Сложная машина минного хозяйства закрутилась и работала полным ходом.

Некоторое время спустя я разговаривал по ВЧ с заместителем Наркома ВМФ адмиралом Л. М. Галлером. Это был тактичный обаятельный человек, умудренный большим житейским опытом — он служил еще на царском флоте. Галлер отличался величайшей пунктуальностью и исполнительностью. И на этот раз он спешил передать приказание, полученное сверху:

— Товарищ Пантелеев! Надо принять все меры к быстрой постановке мин заграждения… Пожалуйста, доложите об этом комфлоту.

— Есть! Доложу! — сказал я и не сдержался: — Лев Михайлович, сколько раз мы просили разрешения начать минные постановки! Но нам отказывали. А теперь торопят со всех сторон, будто мы сами ничего не понимаем…

Галлер меня перебил:

— Послушайте, голубчик, не будем сейчас вдаваться в подробности. Это потом, а сейчас я вас убедительно прошу доложить комфлоту и быстрее действовать…

На этом наш разговор закончился. Конечно, было очень досадно, что мы начинаем минные постановки сутки спустя после начала войны, а не за сутки до ее начала, как предполагалось по планам штаба флота. Упреждение противника и внезапность удара всегда рассматривались военным искусством как важнейший фактор успеха в войне, особенно в ее начале. А сейчас враг упредил нас.

И все же, несмотря на внезапность нападения фашистской Германии, Краснознаменный Балтийский флот не был застигнут врасплох, он быстро развернулся и начинал активные боевые действия.

В 18 часов 22 июня из Усть-Двинска под командованием капитана 2 ранга И. Г. Святова вышел отряд кораблей в составе крейсера «Максим Горький» и трех эсминцев: «Гордый», «Гневный», «Стерегущий». Задача отряда — прикрыть минные постановки в устье Финского залива. Корабли шли без сопровождения тральщиков, полагаясь лишь на свои параваны-охранители. В Риге не было ни одного быстроходного тральщика. Два старых латвийских тральщика могли с тралами «выжать» не более шести узлов. Отряд кораблей, идя за ними с такой скоростью, не успел бы прибыть вовремя в заданный район. К тому же на столь малом ходу крейсер и эсминцы могли бы стать прекрасной мишенью для вражеских подводных лодок. Рассуждать о том, почему флот начал войну, не имея нужного количества быстроходных тральщиков, было поздно. Оставалось рисковать, но выполнить боевое задание.

На командном пункте стало тихо. Схлынул поток первых донесений. Белая ночь прозрачным дымчатым покрывалом окутала море и берег. Тишина успокаивала.

Я прилег на кушетку и задремал. Усталый мозг не воспринимает приглушенный говор дежурных операторов и телефонные звонки. Но стоит только услышать слова о появлении противника, сразу замыкается какое-то невидимое реле — и дремоты как не бывало… Так случилось, когда до меня донесся вопрос оперативного дежурного:

— Где подводная лодка? Чья — наша или противника?..

Вскакиваю — и к карте. Вот здесь обнаружена подводная лодка в надводном положении, как доносят дозорный корабль и пост наблюдения на острове Нейсар. И разом, как по взмаху дирижерской палочки в оркестре, заработали телефоны… Дежурные штабов береговой обороны, службы связи, охраны водного района, бригады подлодок доносят об одном и том же: подводная лодка появилась в зоне Главной базы. Посыпались запросы по радио. Светили прожекторы с островов. Батарея на Нейсаре открыла огонь. Дозорные катера доносили: «Атакую подлодку». Вылетевший самолет сообщал: «Обнаружил подводную лодку, преследую, навожу катера…»

Командующий берет телефон, вызывает командира бригады подводных лодок:

— Чья это лодка?

— Оказывается, наша, «М-90». Следует на позицию в Финский залив. Командир решил дозарядить батарею в море, но не рассчитал, подошел слишком близко к нашему острову…

— Начальник штаба! — бросив трубку, говорит мне командующий. — Подробно разберитесь в этой глупой истории, и чтобы больше такое не повторялось. А за бдительность наблюдения надо поощрить людей.

Он прав. Командир охраны водного района Главной базы капитан 2 ранга А. А. Милешкин, командиры его дозорных катеров, сигнальщики на постах наблюдения, летчики и батарейцы, безусловно, достойны похвалы.

Своеобразная проверка охраны подступов к Главной базе, несомненно, принесла пользу. Но конечно, пришлось принять меры, чтобы исключить в дальнейшем подобные казусы.

В полночь контр-адмирал Вдовиченко вышел со своим отрядом кораблей на постановку центрального минного заграждения в устье Финского залива. Создание минной позиции планировалось осуществить за несколько суток. Днем корабли должны были принимать мины в Таллине, ночью выходить на их постановку, хотя наши белые ночи мало чем отличались от сумрачного дня.

Всего было поставлено несколько тысяч мин заграждения. Вход в Финский залив был надежно закрыт.

Отряд заграждения состоял из двух минных заградителей — «Ока» и «Урал», лидеров «Ленинград» и «Минск», эсминцев «Карл Маркс», «Артем» и «Володарский». Непосредственное охранение отряда от мин и подводных лодок противника выполняли три базовых тральщика (БТЩ), несколько катеров-охотников и эсминец «Смелый». Прикрывать корабли с воздуха были готовы бомбардировочный и истребительный полки из Таллина. Место намеченных минных постановок было предварительно протралено. Мин в этом районе не обнаружено. Как позднее выяснилось, фашисты поставили свои заграждения западнее.

Двадцать наших подводных лодок вышли в Балтийское море; за ними готовились новые эшелоны лодок.

На ФКП продолжалась напряженная жизнь. Звонили телефоны. Отстукивали телеграфные аппараты. Склонившись над картами, сосредоточенно работали операторы, отмечая движение наших и вражеских кораблей.

С первых дней войны активно, действовала авиация флота. 24 июня мне позвонил командующий военно-воздушными силами флота генерал В. В. Ермаченков:

— Товарищ начальник штаба! Военно-морской базы Мемель у фашистов больше нет!

— Куда же она девалась?

— Мы все там разбомбили…

Действительно, контрольные аэроснимки подтвердили, что по этой военно-морской базе противника нанесен сильнейший удар. Не успели мы как следует изучить его результаты, как из Москвы поступило приказание: во взаимодействии с военно-воздушными силами армии и Северного флота уничтожить фашистскую авиацию на аэродромах Финляндии. По данным разведки, она угрожала Ленинграду, Балтийскому и Северному флотам.

25 июня рано утром девяносто флотских самолетов-бомбардировщиков бомбили аэродром Турку. На следующий день они повторили удар. Аэродром был разрушен, противник долго не мог им пользоваться.

В следующие дни авиация флота бомбила Котку, Порво и другие аэродромы. Всего в эту пору было совершено около двухсот пятидесяти самолето-вылетов. Противник понес большой урон.

К сожалению, в дальнейшем флотской авиации не пришлось много поработать на морском направлении. Тяжелое положение на фронте в районе Риги потребовало нашей срочной помощи сухопутным частям, и вся флотская бомбардировочная авиация по приказу Ставки стала действовать на рубеже реки Даугава.

Трудность состояла в том, что у морских летчиков не было опыта бомбардировки сухопутных целей. К тому же нашим бомбардировщикам приходилось летать в светлое время суток и без прикрытия истребителей. Мы теряли людей и боевые машины. И все же балтийские летчики успешно выполняли задачи. 1-й минно-торпедный, 37-й и 73-й бомбардировочные полки, насчитывавшие более ста самолетов, изо дня в день успешно бомбили вражеские переправы на реке Даугава. Бессмертный подвиг совершил летчик-бомбардировщик младший лейтенант П. С. Игашев. В бою его самолет загорелся, огонь погасить не удавалось. Тогда летчик на пылающей машине таранил фашистский самолет и вместе с ним врезался в танковую колонну противника.

Потрясенные, читали мы краткое донесение об этом штаба ВВС флота.

В жестокой борьбе рождались герои…

На море инициатива находилась в наших руках. Противник не смог сорвать ни развертывание наших подводных лодок в Балтийском море, ни постановку оборонительных минных заграждений в Финском заливе. Его первые удары с воздуха по нашим базам также оказались безуспешными.

Совсем иначе сложилась обстановка на сухопутном фронте. Части Прибалтийского военного округа не смогли сдержать превосходящих сил врага. Большие потери понесла истребительная авиация фронта — в первые же дни войны она лишилась более двухсот самолетов. Поэтому развертывание сухопутных частей уже не прикрывалось с воздуха. Мы в штабе флота всего этого не знали и никак не могли понять, почему так стремительно продвигается враг. Из Либавы уже доносили, что слышен грохот артиллерийской канонады.

А дело обстояло так. Сплошного фронта нашим войскам создать не удалось. Героическое сопротивление отдельных сухопутных частей не могло остановить врага. Фашисты обтекали их с флангов, вражеские танки прорывались глубоко в наш тыл. Связь нарушалась, штабы оказывались отрезанными от своих войск и подчас не представляли себе всей сложности обстановки. До нас доходили лишь отрывочные данные, полученные по телефону из Москвы и Ленинграда. Они были разноречивыми и потому еще более тревожными. Позже мы узнали, что уже к вечеру 22 июня противник расширил прорыв по фронту до ста тридцати километров. К исходу четвертого дня войны фашисты продвинулись в глубь нашей территории более чем на двести километров. 8-я армия вынуждена была отходить, чтобы не оказаться в окружении. Таким образом, основная задача армий прикрытия — задержать противника на время развертывания наших главных сил — оказалась невыполненной.

Помню, как горько шутили в штабе флота: «Ну что ж, один план войны можно сдавать в архив, он отвоевался…» А мы. так много сил и времени потратили на согласование всех деталей тесного взаимодействий 8-й армии с флотом!

А тут еще другие осложнения. Кое-где местные гражданские власти проявили ненужную поспешность. Контр-адмирал П. А. Трайнин сообщил нам с тревогой, что местные власти распорядились приступить к эвакуации грузов из Рижского порта, — это нервирует население; подняли голову айсарги — латышские фашисты, стреляют с крыш и чердаков.

Павел Алексеевич Трайнин, командир нашей Прибалтийской военно-морской базы, конечно, не имел никаких указаний об эвакуации и вовсе не собирался в первый же день войны покидать свою базу. Он готовился к обеспечению минных постановок в Ирбенском проливе. Но атмосфера в городе становилась все тревожнее. К вечеру мы узнали, что штаб округа, переформированный в штаб Северо-Западного фронта, срочно выбыл из Риги.

25 июня стало известно о вступлении в войну Финляндии. Это обстоятельство нас ничуть не удивило: вся политика финского правительства вела к тому. Теперь нам стало еще тяжелее. Командование и штаб Балтийского флота, находясь в Таллине, отныне должны были руководить не только обороной Рижского и Финского заливов, но также и операциями в восточной части Финского залива и под Выборгом. Все коммуникации, связывавшие Главную базу флота с другими базами, оказались под беспрерывным и непосредственным воздействием противника с воздуха и с моря, из финских шхер.

В бой вступали Ханко и Кронштадт.

Военно-морская база на полуострове Ханко (раньше он назывался Гангут), арендованном нами после войны с Финляндией, была создана лишь весной 1940 года. Теперь полуостров стал могучим форпостом нашей обороны. Конечно, за год мы не успели завершить на Ханко все намеченные работы. Но, забегая вперед, скажу, что недоделки в инженерном оборудовании базы были перекрыты мужеством бойцов и командиров гарнизона. Организовал и сплотил славный коллектив гангутцев командир базы генерал-майор С. И. Кабанов и бригадный комиссар А. Л. Расскин. Это были талантливые люди. Сергей Иванович Кабанов — крупный специалист береговой артиллерии, воспитанный в духе лучших традиций балтийских моряков. Авторитет Кабанова был исключительно велик, его любили за деловитость, заботу о людях, за спокойствие, в котором чувствовалась воля опытного военачальника…