Царское дело

Давным-давно, когда в детском саду рассказывали про границу, она представляла, как, охраняя Родину, там стоит отважный пограничник с ружьём. Сейчас Тая была не принцессой, а отважным пограничником, который оберегает свою страну от чужака-пажа.

Вадик тоже окончил первый класс. Но это удалось ему только со второй попытки: в прошлом году его оставили на второй год. Таины родители думают, что для Вадика это большая травма, и не велят говорить с ним о школе. Но паж, кажется, чувствует себя очень неплохо и совсем не стесняется школьных провалов. Дразнит же он Таю, хотя у самого-то отметки вряд ли лучше…

Тае и в голову не приходит рассказать родителям, что брат задирает её. У Вадика нет отца, поэтому его надо жалеть. Однажды, когда Вадик сломал главную Таину драгоценность – шкатулку из проволоки, она уже пробовала пожаловаться взрослым. Тётя Валя тогда сложила руки на груди и молчала. Но, странное дело, совсем не казалась Тае расстроенной. Мама покраснела и сказала: «Потом разберёмся, иди. Играйте дружно!» Выходя из кухни – взрослые сидели там так же, как сегодня, – она слышала, как папа сказал: «Бедный мальчик!» А Тая осталась без шкатулки и без помощи. Вадик, кажется, тоже понял, что его не накажут, и с тех пор каждый приход начинал с раскидывания Таиных игрушек. Но если долго простоять у шкафа, может, ему надоест и он примется за ящики стола?

А паж всё дёргает и дёргает за ручку, и дверца всё бьёт в спину безмолвного пограничника.

Но сегодня, похоже, у Вадика мирное настроение. Через пару минут он говорит: «Ладно, живи» – и отходит к дивану, где стоит наполовину собранная дорожная сумка. Рюкзачок с куклой Асей Тая успела затолкать под кресло, в сумке одна одежда. Вадик пренебрежительно поддевает сумку и говорит с ухмылкой:

– Что, едешь в свою тухлую деревню? Со старухами жить и кур кормить? – братец смеётся, довольный, что получилось в рифму. Вроде как дразнилка, а придумал сам.

К Таиному горлу подкатывает комок. Как десяток раскалённых солнц, горят щёки. На глаза просятся слёзы, и, сжимая кулаки, она кричит:

– Моя бабушка не старуха! И деревня наша не тухлая, а очень хорошая! Ты завидуешь, потому что сам никуда не едешь! Твоя мама ни с кем ужиться не может!

Поняв, что сказала что-то запрещённое, страшное, Тая выбегает в коридор и стремглав бежит в ванную. Она утыкается в жёлтое махровое полотенце и всё-таки даёт волю слезам. Сколько раз она сегодня принималась плакать?

– Дети, руки мыть, чай ждёт! – папа просовывает голову в комнату, но видит только Вадика, сидящего на полу среди разбросанных игрушек. Дверцы шкафа распахнуты. Нина, кукла в розовом платье с оборками из белых кружев, беспомощно раскинула руки на паркетном полу.

Вечером папа, в клетчатой рубашке и джинсах, приносит Тае в кровать Нину. Пальчики куклы подклеены очень аккуратно, трещин почти не заметно.

– Ну вот, принцесса, кукла твоя как новая, – папа кладёт Нину на подушку.

Тая молча втягивает куклу к себе под плед. Она лежит, не двигаясь, очень давно, с тех пор, как мама раздела её, рыдающую, и уложила в кровать. Тая больше не плачет, но и заснуть не может. Гости ушли, а она даже не слышала, как их провожали. Хорошо, что не зашли попрощаться. Часы на стене ещё только отбивают девять – не так поздно, а Тая уже вечность лежит под клетчатым пледом. Надо бы прикрыть правую пятку, вылезшую наружу, но кажется, что пошевелиться невозможно.

Папа хмурится, закусывает губы и думает о чём-то. Потом решительно садится на пол, и его глаза оказываются напротив Таиных. Он начинает спокойно, словно книжку читает:

– В детстве у нас было мало игрушек. Дедушку Митю часто переводили с одного места службы на другое, мы не могли возить туда-сюда много вещей. Со мной ездило только деревянное ружьё. Дедушка сам его сделал.

Тая смотрит прямо перед собой, не замечая папу, хотя он совсем рядом. А он продолжает, как будто и правда глядит в книгу:

– И был у меня друг. Рыжий такой парень, – папа усмехается, прищуривается, смотрит в окно, словно видит того самого рыжего мальчишку. – Это было на Балтике, есть такое холодное море. Мой дружок был очень боевой. Ружьё ему было позарез необходимо. Сколько мы дружили, столько он выпрашивал у меня ружьё. Поиграть я давал, даже домой разрешал взять на несколько дней, но насовсем не соглашался дарить, конечно. Тогда он спалил моё ружьё. В печке. Я страшно разозлился. Набрал камней полные карманы, хотел его избить как следует. Только отец сказал мне: месть хорошего не принесёт. А вот доброта открывает сердце. Не бей приятеля, ничего не отнимай. Наоборот, подари. И сделал ещё два ружья, совершенно одинаковых. Одно – для меня, а другое – для того мальчишки. Целую субботу на это потратил. Хорошие вышли ружья.

Папа помолчал.

– С тех пор Коля – мой самый преданный друг.

Тая переводит глаза на папу:

– Какой Коля? Наш дядя Коля, Уфимцев?

Папа кивает, но головы не поворачивает.

– Коля вырос без отца, в послевоенное время это не было редкостью. Мать работала чуть не круглые сутки, так что он, считай, рос без родителей. Каково ему было, а?

Папа посидел молча, поглаживая бороду, потом положил руку Тае на голову, пригладил кудри, разметавшиеся на подушке.

– Ты счастливая, Тая. У тебя всё есть. А главное – есть семья. А Вадик… он несчастный. Не потому, что без отца, а потому, что и рад бы дружить, да не умеет. Ты постарайся не обижаться. А я обещаю не давать тебя в обиду. Но всю жизнь за моей спиной не просидишь. Вадик твой брат, рано или поздно вы встретитесь. Реши сейчас, что ты тогда будешь делать. Понимаешь? Другого не переделаешь, только себя.

Тая вздыхает и берёт папину руку в свою.

– Я постараюсь, папа.

– Так-то лучше, принцесса. Спи, завтра длинный день.

Папа целует Таю в висок и выходит, погасив свет. Выключатель, как всегда, щёлкает и создаёт маленькое эхо – «ночной чик». После него так приятно слушать, как гаснут все остальные звуки: папины шаги, звук телевизора. Тая погружается в тёплый туман сна. В коридоре вдруг отдалённо звонит телефон, и она слышит тихие шаги по коридору. Белая дверь комнаты, отчётливо видная в сумерках, приоткрывается, и в полосе света возникает папин чёрный силуэт.

– Тая, спишь?

– Нет, – отвечает она, хотя уже не понимает, что происходит. Всё слилось в какую-то сказочную полуявь.

– Дедушка звонит.

Тая выталкивает ноги на пол из уютной норки, свитой в пледе, и поскорее шлёпает в коридор. Трубка телефона уже нагрета папой, пахнет его одеколоном.

– Здравствуй, Таюшка! – голос у дедушки низкий, с хрипотцой. – Поздравляю с окончанием первого класса. Папа сказал, ты очень хорошо окончила, умница.

– Дедуля, у меня четвёрка по математике вышла! – сонно жалуется Тая, как будто математика её обидела.

– Это ничего, ничего. Ты старалась. Когда стараешься, рано или поздно всё получается. В следующем году будет лучше, да.

В трубке потрескивает: сквозь обычные междугородние помехи слышно, что дедушка закашлялся.

– Ты простудился, дедушка?

– Нет, старые болезни беспокоят. Но ты не волнуйся. Я постараюсь быстро поправиться. А ты будь умницей, девочка. Отдыхай. Сил набирайся. Позвонишь ещё мне, старику. Похвастаешься успехами.

– Спасибо, дедушка. Вернусь в августе – позвоню. Выздоравливай.

Тая кладёт трубку на тяжёлый чёрный аппарат и стоит ещё немного в полутьме. Дверь в комнату родителей приоткрыта, из неё сочится узкая полоска света. Ноги начинают мёрзнуть на холодном паркете. Тая влезает с ногами на коробку из-под пылесоса, которая служит тумбочкой.

Необыкновенно уютно сидеть вот так на границе дня и ночи, когда пора спать, а ты пока бодрствуешь. И время года сменяется, и сама жизнь: сегодня была учёба, а завтра – каникулы. Сегодня весна, а завтра – лето. Тая сейчас словно меж двух времён. Ей хочется побыть ещё немного в этом нигде, которое не день и не ночь, не сегодня и не завтра. Кажется, все дороги открыты и вот-вот наступит лучшее… Она подтягивает к себе и обхватывает руками колени, натянув до самых пяток ночную рубашку в горошек.

Сквозь шум телевизора в родительской комнате слышны мамины слова:

– Удивительное у них взаимопонимание. Шестьдесят лет разницы – и такая дружба.

– Ничего странного, – отвечает папа. – Отец очень чуткий человек. И очень деликатный.

Мама негромко смеётся:

– Пожалуй, Тайка о первой любви расскажет не нам, а деду. Лет через десять.

Папа почему-то не отвечает. Неожиданная пауза заставляет Таю прислушаться. Негромкое журчание телевизора кажется оглушительным. Почему папа молчит? Она окончательно выныривает из дрёмы – как раз вовремя, чтобы услышать его слова:

– Если через десять лет отец сможет… – голос у папы прерывается, как будто у него что-то застряло в горле.

Тая думает, не сходить ли за стаканом воды на кухню, и даже спускает на пол ногу, но встревоженный мамин голос её останавливает:

– Неужели всё так плохо?

Тая застывает – одна нога на полу, вторую она всё ещё прижимает к себе.

– Он поэтому и звонил? – по-прежнему тихо говорит мама.

– Да. Операция завтра.

Музыка в телевизоре становится громче. Тая вскакивает с коробки, плечом задевает толстый телефонный справочник «Москва-1980» с истрёпанными, затёртыми страницами, и он падает, больно ударив её по большому пальцу ноги. Музыка заглушает шум падения. Бойкий голос диктора читает последние известия. Тая стоит в коридоре растерянная, ошеломлённая. Дрожащими руками укладывает справочник на место. Родители молчат. Они и не заметили, что Тая задержалась в коридоре. Она бежит к себе в комнату, и в голове бьется: «Что-то не так, что-то не так!..»

Тая садится в кровати, обхватив себя руками так же, как в коридоре. Но ни теплей, ни спокойней ей не становится.

Что с дедушкой? Что такое «всё», которое «так плохо»? И почему они замолчали, хотя оба были очень взволнованы? Это не из-за Таи, ведь они не знали, что она стоит в коридоре. Родители даже между собой чего-то недоговаривают.

Острое чувство тоски охватило Таю. Она уже не была отважным пограничником, который защищает страну от бед. Что-то тревожное и непонятное нависло над её маленькой страной, и сделать ничего нельзя. Как будто огромное мрачное «очень плохо» проглотило всё спокойствие на земле. Зубастая собака, приставшая утром, превратилась в прожорливое чудище. Чем же задобрить его? Как отвлечь от своего мира? Тая не знает. Она теперь даже не принцесса, а всего лишь маленькая испуганная девочка.

Тая сидит ещё несколько минут, глядя на единственное в комнате светлое пятно – дверной проём, а потом внезапно вскакивает и кидается к письменному столу. Под ним пыльно и темно, только поблескивает железная ладонь утюга. Тая вытаскивает портфель и, не вставая с колен, нетерпеливо нащупывает за подкладкой скользкую, слегка помятую бумажку. В окно уже сочится мягкий свет вечерних фонарей. В их сиянии бумажка отливает серебром.

Тая выбегает на балкон и, сгорбившись у перил, что-то быстро, рывками щиплет. Потом встаёт на цыпочки и, резко распрямив руку, выбрасывает в тёплый вечер маленькие бумажки с неровными краями. Обрывки похищенного «солнца» летят, подхваченные ветерком, медленно опускаются на тротуар, на листья кустов под окном, которые тоже кажутся серебряными в вечернем свете.

Тюль с крупными розами колышется на окне. Тая лежит на животе, с головой укрывшись пледом и крепко зажмурившись.

«Только бы всё было хорошо, – повторяет она про себя, прижав руки к груди. – Только бы всё было хорошо».

Ей кажется: мир теперь так хрупок, что стоит пошевелиться – и он оборвётся, рухнет. Сейчас всё как будто зависит только от неё, и Тая замирает, боясь дышать в полную силу. Сердце стучит гулко и часто. Замереть, не двигаться, не дышать. Тогда беда не заметит и пройдёт стороной.

«Только бы всё было хорошо, – умоляет Тая кого-то и постепенно погружается в тревожный беспокойный сон, так и не переменив позы, не разжав кулаки. – Только бы всё было хорошо!»

Папа приходит закрыть балкон и видит, что Тая лежит ничком, обхватив себя руками. Аккуратно, чтобы не разбудить, он переворачивает её на бок и снова укрывает пледом.

Часть 2

Подсолнухи под окном

1. Летний ветер

На следующий день папа будит Таю очень рано: предстоит долгий путь.

Ковыряя за столом яйцо всмятку, Тая смутно думает… Нет, даже ещё не думает, а видит сон о том, что скоро встретится с бабушкой Галей и дедушкой Яшей. Голова в каком-то тумане, но мячик нетерпения скачет внутри, и есть совершенно не хочется.

Мама торопится, ходит по комнатам, проверяет вещи. Но вот всё готово. Тая держит защитного цвета рюкзачок, она сидит в прихожей на той самой коробке, где вчера услышала разговор родителей. Но мысли так вяло шевелятся в голове, что девочка ощущает только легкое беспокойство. Никакое воспоминание не тревожит её.

– Ну, трогаемся! – папа с большим рюкзаком и сумкой открывает дверь, и Потаповы спускаются в ещё не проснувшееся серое утро.

На платформе прохладно, но из-за крыши кассы встаёт солнце. Вокруг его огненной головы расплывается сияние, словно сотни золотых кудряшек, выбившихся из причёски. Тая улыбается солнцу, потом маме и папе. Отмечает про себя: папа совсем не весел, рассеян.

Электричка на Волоколамск подходит новенькая, нарядная, как новогодняя ёлка, и такая же зелёная. Сразу же к краю платформы стекаются взрослые и дети – с рюкзаками, корзинами, сумками и коробками. Люди плотно стоят в несколько рядов. «Как гуща в супе, – думает Тая. – Такие все разные, перемешались, как овощи в кастрюле».

Тая вдыхает поглубже и огромным шагом преодолевает пропасть между платформой и вагоном. Самая страшная часть путешествия позади.

Ехать в электричке – удовольствие, даже если она переполнена. Когда в вагоне жарко, открывают форточки, и по нему гуляет весёлый тёплый ветер.

– Не продуло бы тебя, прикрой шею, – мама накидывает на Таю косынку. Но Тая, рискуя упасть в тряском вагоне, потихоньку стаскивает её за кончик. Так хорошо, когда тебя обдувает настоящий ветер – летний и свободный!

Окна в вагоне большие, смотри на здоровье. Кусты и деревья несутся навстречу, блестят листьями, машут ветками, будто её, Таи, им не хватало и только теперь, когда она смотрит, они могут ожить. Грохот колёс не способен заглушить самый летний звук – крик стрижей, взмывающих в небо.

Чисмена – небольшая станция, у платформы даже нет ступеней. Старая деревянная лесенка, стоявшая здесь прошлым летом, совсем сгнила. Папа спрыгивает с платформы и снимает Таю. Она очень устала. Солнце стоит высоко, хочется одновременно и пить, и есть – время идёт к полудню. Но до деревни ещё далеко. По пыльной просёлочной дороге Потаповы бегут к автобусной остановке – простой бетонной плите на обочине. Надо торопиться, автобус ходит по расписанию, а остановка далеко.

Впереди Таи бежит толстая женщина с огромным рюкзаком и двумя сумками. Рядом семенят две худые девочки в одинаковых коротких платьях. «Рюкзак больше, чем у папы, – думает Тая на бегу. – Как же она его донесёт?» Женщина покрикивает на дочек, торопит. Но бежать быстрее невозможно.

Тая задыхается, горячий воздух обжигает рот, в боку колет. Девочки шлёпают по пыли рядом с ней, их одинаковые белые сандалии опускаются совсем рядом с Таиными босоножками. А вот родители отстали, и Тая начинает беспокойно оглядываться. Вдруг она видит, что из-за поворота, из-за прудика с ивой, выныривает белый, запылённый автобус, маленький и какой-то пузатый. Таких в Москве нет, там любой автобус раза в два больше.

Тая вздрагивает и снова беспомощно оглядывается. Всегда чувствуешь себя неловко, когда остаёшься одна там, где нужно что-то сказать или сделать: в магазинной очереди, в поликлинике… А сейчас предстоит добежать до автобуса и войти в него. Желающих, кроме Таи, о-го-го сколько! Да, неприятно оказаться одной, когда надо действовать, но как – неясно.

До остановки ещё шагов пятьдесят, а курносый автобус стоит и вот-вот откроет двери со смешными продолговатыми оконцами…

– Папа! – кричит Тая с отчаянием. Она прекрасно знает, что следующий автобус будет нескоро.

Тётенька с рюкзаком тоже рывком обернулась к семенящим позади девочкам и резким голосом кричит:

– Манька! Анька! Марш сюда! Автобус ждать не будет!

Растерянная Тая съёживается от этих слов, не зная, что делать. Ей вдруг очень хочется в туалет. На висках выступают капельки пота – только этого ещё не хватало! Тая видит, как папа машет ей: беги скорей к автобусу! Одна?! Это хуже всего… Тая поворачивается, как деревянная, и бежит. Она не видит ни дороги, ни остановки, только чувствует нутром цель и бежит, словно заведённая. Если закрыть глаза, наводка на цель не исчезнет. Только дойти, только добежать. Папа на Таю надеется! А рюкзак камнем тянет вниз, ноги онемели от усталости и страха…

Пыль, сутолока, давка. Кондуктор, полная женщина на высоком сиденье, отрывает билетики от бумажного рулона и покрикивает на пассажиров. Скоро она продаст последний билет, и двери закроют. А мама с папой ещё там, позади. У Таи перехватывает дыхание, она подтягивает рюкзачок и протискивается вперёд, отчаянно упираясь локтями в чьи-то бока.

– Куда лезешь? – слышит она над головой, но продолжает ввинчиваться в толпу и получать тычки…

Тая больно ударяется коленкой о подножку и с трудом, боком влезает в автобус. Угол грязной брезентовой сумки, пахнущей землёй, упирается ей в лицо. Вдруг Таю хватает за подол чья-то худая рука.

– Стой! Куда, шельма? – слышит девочка женский голос.

Нелегко и обернуться, и не упасть. Сзади напирает толпа, но Тая успевает взглянуть. За её подол держится та самая девчонка, что бежала рядом. Из-под прямых волос умоляюще смотрят на неё прозрачные глаза. Оказывается, кричали не Тае, а этой девчонке, ловко пролезшей сквозь толпу. Тая хватает её за тонкое, как у куклы, запястье и тянет на себя, упираясь локтем в очередной обширный живот.

– Хулиганка! – на этот раз орут на неё, Таю. Девчонка, оказавшись на ступеньке, мигом проскальзывает дальше, и Тая торопится за ней, опять неуклюже попадая кому-то в живот головой.

– Извините, простите, – неожиданно смело и весело говорит Тая.

Теперь она чувствует себя победительницей и старается прошмыгнуть вперёд так же ловко, как белобрысая тощая Манька.

«А может, Анька», – шепчет Тая и поскорее нагибается, чтобы не получить по голове коробкой с рассадой, которую водружает на багажную полку мужчина в кепке.

– Граждане, поторапливайтесь, автобус отправляется! – кричит кондукторша, рассовывая билеты в протянутые руки. – У меня расписание! – она позвякивает сдачей, отдувается: толстое лицо почти одного цвета с красным платьем.

С задней площадки Тае кивает Манька. Каким-то образом ей удалось устроиться у ног кондукторши, сидящей на возвышении.

«Сюда!» – машет она Тае.