Вселенная Ивана Ефремова. Интуиция «Прямого луча»

Что чувствует археолог, очищая от глины артефакт, подобных которому не находили прежде? Что ощущает палеонтолог, когда обнаруживает неизвестный ранее вид древнего обитателя Земли? Скрытую от самого себя радость, смешанную с сомнением — опасливым неверием в удачу и в то же время ощущением явного открытия.

Именно так можно описать мои чувства, когда в июне 2016 года в РГАЛИ — Российском государственном архиве литературы и искусства — я обнаружила папку с неизвестным мне интервью с Иваном Антоновичем Ефремовым и девятью письмами, напечатанными на хорошо знакомой мне машинке с его исправлениями, дополнениями и подписью. Полтора десятка лет я посвятила изучению жизни и творчества Ефремова, написала в соавторстве с Н. Н. Смирновым книгу о нем, которая вышла в серии «ЖЗЛ», вместе мы подготовили к изданию «Переписку Ивана Антоновича Ефремова» в полторы тысячи страниц. И вдруг я встречаю имя человека, которое не слышала ранее ни от кого, и вижу девять писем, адресованных лично ему.

Адам Галис. Из краткой биографической справки удается узнать, что он на два года старше Ефремова, то есть по существу ровесник. Родился в Варшаве в 1906 году и прожил 82 года. В Варшавском университете обучался праву и польской литературе.

В Советском Союзе оказался в 1939 году в качестве секретаря и переводчика профессора Р. Ю. Фалька, ученого-антифашиста. Жил в Москве, Киеве, Ташкенте, Львове. В Польшу смог вернуться лишь в 1947 году.

До 1955 года был редактором польского радио, писал очерки и стихи на польском языке, переводил русскую поэзию и прозу. Любители русской литературы знают его как автора исследования «Восемнадцать дней Александра Блока в Варшаве».

В конце жизни он передал материалы своего личного архива, связанные с советскими писателями, в ЦГАЛИ (ныне РГАЛИ). Там они и пролежали почти четыре десятилетия, пока я не заказала эту папку на выдачу. В ней оказались интервью с Ефремовым и письма Галису. (По моей просьбе А. И. Константинов дополнил новыми фактами статью об Адаме Галисе в Википедии.)

Интервью уникально, прежде всего, тем, что это не литературная обработка, а стенограмма. Это значит, что мы словно присутствуем на беседе, слышим именно интонации разговорной речи со всеми присущими ей отступлениями и заминками. Это позволяет нам ощутить непосредственную причастность к встрече. Вероятно, интервью было опубликовано (возможно, любители фантастики в Польше помогут нам разыскать его), но, конечно, в несколько приглаженном виде.

Из текста становится ясно, что сначала произошла встреча-знакомство. Затем два писателя договорились об основательной беседе, на которую была специально приглашена стенографистка.

На распечатке стенограммы дата не указана, но мы может довольно точно рассчитать ее: собеседники говорят об успешном запуске автоматической межпланетной станции «Венера-1», осуществленном советскими учеными 12 февраля 1961 года. Через семь дней связь со станцией была потеряна. Наиболее вероятное время интервью — с 12 по 19 февраля 1961 года.

Текст можно условно поделить на две части: биографическую и литературно-аналитическую. Как драгоценные камни, встречала я в интервью факты биографии И. А. Ефремова, которые при всем моем внимании к различным источникам не попадались прежде. Интересно было следить за логикой разговора, где Адам Галис показал себя умным и тонким собеседником, а Иван Антонович с максимальной откровенностью и доброжелательностью отвечал на все вопросы.

При наборе интервью я исправила только имя интервьюера (в стенограмме он писался как «Галлис») и названия некоторых произведений Ефремова и других фантастов, которые стенографистка записала с ошибками.

Представьте, что вы сидите в читальном зале архива, на столе у вас — папка с пожелтевшими от времени листками, лампа с абажуром, блокнот, карандаш — и больше ничего. Итак.

Ольга Еремина РГАЛИ. Фонд 2826, опись 1, ед. хр. 2.

_{(В заголовке) Иллюстрация А. Побединского к первой публикации романа «Туманность Андромеды» в журнале «Техника-Молодежи» (1957 г.)}

Беседа с писателем

И. А. Ефремовым

Стенографировала М. П. Лапутина

А. Г. Галис: Иван Антонович, Ваши читатели в Польше, которые по неизвестным причинам считают меня специалистом по советской литературе, советской тематике, очень много раз обращались ко мне с просьбой, чтобы Вы несколько слов рассказали о себе. Книги Ваши они хорошо знают, но вот как началась Ваша писательская деятельность, они не знают. Кое-что о Вас нам писатели рассказали, но мне кажется, что никто не сможет сказать о Вас лучше, чем Вы сами. Поэтому я Вас прошу удовлетворить просьбу польских читателей и рассказать о себе все, что возможно.

И. А. Ефремов: Может быть, будет лучше, если кто-то другой обо мне расскажет.

А. Г. Галис: Это будет рассказ о Вас, а есть такие моменты, как, скажем, ваша встреча с академиком Сушкиным, о которых только Вы сами можете рассказать, и это будет не то, что о Вас скажут. Не сочтите с нашей стороны это какой-то нескромностью, это не моя просьба, а просьба нашего читателя, который хочет кое-что знать о Вас. А книги — это Ваша юность, это Ваши интересы, Ваша наука.

И. А. Ефремов: Моя юность характерна для всего поколения. Это гражданская война. В ней я стал вырастать и становиться юношей.

В гражданскую войну я жил на юге Украины, в Бердянске, который был одно время переименован в город Осипенко, но сейчас его снова переименовали в Бердянск. Там я учился в первой мужской гимназии, вернее, только начал учиться по своему возрасту. Потом началась гражданская война — 1918 год, немецкая оккупация Украины, и всякие занятия прекратились. И так случилось, что наша семья распалась, отец разошелся с матерью, и я поехал к родственникам в Херсон. Там, в Херсоне, жил до 21-го года. Но случилось так, что родственники, у которых я жил, умерли от сыпного тифа, и я с братом и сестрой остались одни.

Мне удалось к тому времени, когда несколько раз сменилась власть на Украине и наконец установилась советская власть, устроить сестру и брата в детский дом, лучше сказать, в подобие детского дома, — тогда еще не было настоящих детских домов, т. е. мы жили в той же квартире, но они находились в ведении так называемого Наробраза. А сам я стал воспитанником, как бы приемышем 2-й автороты 6-й автобазы Красной Армии. Так я считался приемышем автороты и путешествовал с ней вплоть до ликвидации Врангеля и позже, до великой демобилизации 21-го года.

А. Г. Галис: А у Вас было желание тогда читать книги? Какому автору Вы больше всего посвятили свое время?

И. А. Ефремов: Больше всего я любил Генри Райдера Хаггарда, это был мой любимый писатель. Я помню сильнейший обстрел Херсона. Белые находились по ту сторону Днепра, красные — здесь, и я сидел на железной лестнице, чтобы защититься, и читал «Копи царя Соломона» Хаггарда. Несмотря на обстрел, ушел с головой в давние времена. Но все-таки я подвергся потом контузии в Очакове; когда английский флот бомбил Очаков, я был контужен тяжелым английским снарядом. С тех пор заикаюсь. Это не поддается никакому лечению, поскольку это не врожденное заикание, — а врожденное лечат. Вот и осталась памятка от англичан. Поэтому, когда мне предложили написать обращение к англичанам, я написал, что первое мое знакомство с ними было не совсем удачное, потому что англичане угостили меня снарядом.

А. Г. Галис: Херсон — это то же, что город Херсонес?

И. А. Ефремов: Нет, Херсонес — это южнее Севастополя, а Херсон довольно большой город.

А. Г. Галис: Я понимаю так, что Вы много путешествовали, но путь оттуда до этой комнаты весьма далек. А были какие-то этапы в Вашей жизни? Вот это нас очень интересует.

И. А. Ефремов: Вот этим этапом и была большая демобилизация 21-го года. В 21-м я поехал на родину, в свой родной город Петроград (тогда он еще не назывался Ленинградом). Я родился под Ленинградом и по происхождению петербуржец.

А. Г. Галис: Теперь я понимаю Вашу близость к морю.

И. А. Ефремов: Вернулся я к своим родным местам, чтобы учиться. Окончил экстерном школу, потому что я был переросток и по моим познаниям годился учиться только вот с такими малышами.

А. Г. Галис: Но они на Вас смотрели с уважением?

И. А. Ефремов: Ну да! Герой, с красной звездой!

И надо сказать, что мне помог один очень добрый человек. Мне вообще везло в жизни. На моем пути мне попадались хорошие люди, которые мне помогали.

А. Г. Галис: А Вы в ваших книгах любите хороших людей?

И. А. Ефремов: Я и люблю хороших людей, и я не встречаюсь с плохими людьми. Так вот этот добрый человек Давыдов Василий Александрович бесплатно, без всяких моих просьб стал готовить меня по математике.

А. Г. Галис: Вам пришлось крепко поработать?

И. А. Ефремов: Пришлось крепко поработать. Но бог меня наградил от рождения огромнейшей памятью. Сейчас она стала много хуже, а раньше память мне очень помогала.

А. Г. Галис: Вот почему в народе говорят: дай бог память.

И. А. Ефремов: Да, это самый большой дар природы. Мой путь через науку поэтому и был легок. Я не могу сказать, что я ахти как трудился, потому что мне хватало времени и на спорт, и на науки, и на книги. И для того, чтобы сдать какой-то предмет, — а тогда мы пользовались более свободным расписанием, — мне достаточно было двух-трех дней; скажем, анатомию человека я сдавал в два-три дня (я учился на биологическом факультете).

А. Г. Галис: Это был Ваш сознательный выбор?

И. А. Ефремов: Я потом скажу. Вот благодаря этому человеку я сумел кончить школу экстерном за два года.

А. Г. Галис: А на какие средства Вы жили?

И. А. Ефремов: Тут были разные мелкие заработки, а потом в Ленинграде были родственники, которые мне иногда помогали. И огромную помощь мне оказала «АРА» American Reliof Administration. Я целый год прожил на одну «АРУ». Это была не шутка, как иногда думают, что, как в это войну, были какие-то пустяковые посылочки, вроде яичного порошка или двух книжек.

Тогда я получил большой мешок пшеницы, целую жестянку масла, десятка два банок сгущенного молока, и это была серьезная помощь.

А. Г. Галис: А для памяти как раз необходимо физиологические вещества в мозг вводить.

И. А. Ефремов: Тут разыскался наш отец, который принял на себя заботу о брате и о сестре.

А. Г. Галис: А раньше Вы о них заботились?

И. А. Ефремов: Заботился, собственно, не я, а заботилось государство, а я о себе заботился. Я поступил в университет. Как это случилось? Нашелся второй добрый человек — академик Сушкин. А надо сказать, что я с десяти лет интересовался палеонтологией. Я прочел как-то десятикопеечную книжку издания Сытина и там натолкнулся на какой-то рассказ переводного писателя, даже не помню какого, о каком-то мальчике, который пошел на каменоломню, там встретился с ученым, увидел скелет динозавра, затем ученый ему показал ящура ископаемого, дракона и т. д. Вообще пустяки, но эти пустяки меня очень увлекли, и настолько, что потом вот этот интерес к палеонтологии очень глубоко в меня засел.

А. Г. Галис: И этот интерес Вы реализовали?

И. А. Ефремов: Этот интерес никак не мог быть реализован, потому что жизнь, которую я вел, не могла способствовать изучению науки. Помню, как в Херсоне мы вместе с одним студентом жгли какие-то баньки, чтобы обогреться. В гражданскую войну не было условий занятия науками.

И когда я стал кончать школу, я думал, куда идти? Я колебался очень долго между профессией моряка и ученого, и даже кончил экстерном класс петроградского мореходного училища. Для хорошей памяти это ничего не стоило.

А. Г. Галис: А там были практические занятия тоже?

И. А. Ефремов: Там не было больших практических занятий, а это всего для маленькой справки, что я сдал экзамен на штурмана ближнего плавания. Судоводителю это практически никаких прав не давало, потому что я должен был этот практический стаж себе выплавывать, как говорят маленькие. И я потом принялся его выплавывать, о чем дальше расскажу. А для того, чтобы определить свое отношение к науке, я принялся писать профессорам и академикам. Написал Борисяку, директору того института, в котором учился, написал Яковлеву, директору Геологического комитета, с просьбой, чтобы они посоветовали, что делать. Они поступили по-своему отзывчиво, пригласили меня к себе. Ну, мальчик, а интересуется палеонтологией, и они отнеслись ко мне хорошо. Я у них побыл, поговорил, они дали мне пропуска в соответствующие библиотеки, чтобы я читал соответствующую литературу. Литература очень специальная, очень сухая, на иностранных языках, и мне к ней приступиться было трудно. А куда идти, какой вуз для этого надо кончать, как реализовать этот вот мой детский интерес? И те книги, который он мне рекомендовал, они не могли меня удовлетворить. Ну, читал сухой учебник о костях каких-то допотопных животных — что я понимал?

Потом я наткнулся в журнале «Природа» на статью об ископаемых пермского периода автора Сушкина. Это один их самых крупных ученых не только наших, но и мира, один из значительных зоологов. Я поступил, как и раньше, — написал ему письмо. Он мне ответил письмом, которое у меня до сих пор хранится, со старой орфографией: приходите в такой-то час и день в музей, поговорим, что делать. Всего две-три строчки, которые решили мою судьбу. Я пришел в музей, посмотрел всех этих ископаемых, и он решил сам руководить моими занятиями. У него как раз были новые книжки, прошедшие через блокаду. Ведь тогда была блокада Ленинграда, и всякое сообщение с заграницей было прервано, и книжки к нам длительное время не поступали — книжки, казалось бы, самые нужные не шли к нам в Советский Союз. А потом эта блокада только кончилась, и Сушкин сразу получил несколько ящиков книг и предоставил их в мое распоряжение. Больше того, в своем собственном кабинете он выделил мне место и велел поставить для меня стол.

А. Г. Галис: Я знаю, как священно для каждого ученого его место. Благородный был товарищ.

И. А. Ефремов: Но устроить меня в штат академии на работу он не мог никак. И тогда я все-таки решил пробивать свою морскую, так сказать, линию. Мне там друзья-моряки написали с Дальнего Востока, что есть возможность устроиться. А тогда было очень трудно устроиться моряком судна, потому что весь наш флот был уведен, нового не было, моряков было в 50 раз больше, чем судов.

И я поехал на Дальний Восток, где нанялся матросом на кавасаки — что-то вроде парусной рыбачьей шхуны с гордым названием «Третий Интернационал». Она возила пустяковые грузы — соль для рыбных промыслов. И вот там я проплавал, и проплавал до конца навигации, и в результате опоздал поступить в университет — как-то об этом не подумал.

Вернулся в Ленинград, и только благодаря записке академика Сушкина: принять вне очереди («столь важную персону», как я люблю называть щенка) — меня приняли. Так я поступил в ленинградский университет, на биологический факультет, как советовал академик Сушкин.

А. Г. Галис: Так что палеонтологией не пришлось заниматься?

И. А. Ефремов: Он считал, что для того, чтобы заниматься палеонтологией, надо иметь солидную подготовку.

На биологическом факультете в университете я проучился недолго — всего три года, а потом его бросил — как, потом расскажу.

На следующее лето я уже отправился на Каспийское море и опять поступил в моряки, матросом в УБЭКО Каспийского моря на Ленкоранскую флагманскую дистанцию, самую пограничную, и там плавали мы на катере, смотрели одни знаки, поправляли, устанавливали новые. На этом, собственно, закончилась моя морская карьера, потому что я получил в Баку телеграмму от академика Сушкина: «Есть штатное место в Академии наук. Выезжайте немедленно».

А. Г. Галис: Интересно, что и письмо, и телеграмма кратенькие.

И. А. Ефремов: А для того, чтобы охарактеризовать, насколько трудно было попасть в штат Академии наук, я скажу, что профессор Кузнецов, директор института земной коры, занимал штатное место истопника в Геологическом музее, потому что другого не было, и получал 22 рубля с полтиной.

А. Г. Галис: Иван Антонович, я вижу, что Вас влекло к морю и были моменты, говорящие, что Вы могли быть моряком. Я иногда жалею об этом, но мне кажется, что Ваш учитель об этом не жалел?

И. А. Ефремов: А тут надо сказать, что один человек помог мне выбрать путь. Был такой Дмитрий Афанасьевич Лухманов, последний наш парусный капитан, выдающийся моряк и писатель. Он был одно время директором Ленинградского морского техникума. И в 24-м году я пришел к нему в Ленинграде советоваться, как мне все-таки быть. Он принял меня у себя на квартире на 6-й линии, усадил пить чай, долго расспрашивал, чем я интересуюсь, и сказал: «Идите по науке. Это лучше и это дело для Вас более подходящее».

А. Г. Галис: Очень интересно. Значит, умный человек был. Он разгадал то настоящее, что было в Вас.

И. А. Ефремов: И когда я поехал на Каспийское море, я это имел в виду, что это дело не пойдет. Но кто знает? Может быть, если с морскими делами тогда было бы легче и не было бы такой чудовищной безработицы, то, может быть, я и подумал бы и стал мореходом. А в то время с этим было очень тяжело.

А. Г. Галис: Теперь мы подошли к важному моменту, когда Вы приняли решение.

И. А. Ефремов: Да, стал препаратором в Академии; поехал в Ленинград и начал работать у академика Сушкина. Академик Сушкин очень обо мне заботился. Я был живого нрава, и мы, молодые препараторы, проказничали. Он каждую субботу вызывал меня к себе в кабинет, на записочке у него были написаны все мои прегрешения за неделю, и он меня отчитывал. Так что он просто по-отечески ко мне относился. Но он знал, что у меня такой нрав.

Так я проработал до самой смерти академика Сушкина. Он, к сожалению, умер очень рано, в 28-м году, и мне пришлось в меру моих тогда очень слабых сил замещать эту громадную научную величину по палеонтологии, потому что никого по этой специальности тогда не оказалось.

А. Г. Галис: Может быть, он видел в Вас своего наследника?

И. А. Ефремов: В какой-то мере видел. А потом он сделал из меня какого-то охотника за ископаемыми, путешественника, который привозит материал. Мне и тут повезло. Я уже говорил, что мне вообще в жизни везло, и я сделал несколько успешных открытий, а он дал мне возможность воспользоваться плодами этих открытий — я сам написал об этом. Большей частью бывает по — другому, что старший по чину себе все загребает, а щенок остается с маленькой косточкой. Но академик Сушкин был крупным человеком во всех отношениях. Поэтому он не воспользовался этим своим, казалось бы, естественным правом, а наоборот, предоставил его мне. Благодаря этому я успел еще при его жизни сделать несколько интересных работ, быстро стать научным сотрудником, а после его смерти заменить его. Правда, это была негодная замена, больше физическая, чем моральная, но с надеждой на будущее.

Кроме того, я не мог не увлечься связанной с палеонтологией наукой — геологией, потому что когда вы ищете кости в пластах земной коры, вам волей-неволей приходится знакомиться со строением отдельных участков земной коры, одним словом, с геологией. Так я заинтересовался геологией и стал интересоваться ей все сильней и сильней, и решил уже закончить свою специальность не по биологии, а по геологии. И я перешел в Ленинградский Горный институт и окончил его в конце концов. Я по образованию горный инженер с правом производства горных работ: прокладки шахт, бурения, выработки пород, взрывных работ — всего этого комплекса.

И тут — это были уже 30-е годы — начались наши первые пятилетки, и все специалисты, какие были в то время, были буквально мобилизованы на изыскания, на геологические исследования, потому что студентов брали прямо со второго курса и назначали начальниками партий. Сейчас мой сын окончил университет по геологической специальности, и их берут только старшими коллекторами, — это нормально. Но тогда мы бы это сочли величайшим оскорблением, потому что окончивший тогда вуз считался чуть ли не академиком, мог быть начальником группы.

А. Г. Галис: И начался новый период Вашей жизни. Пришлось много путешествовать.

И. А. Ефремов: Пришлось много путешествовать, причем я не бросал работу по палеонтологии, а меня отпускали на летний сезон на работу по геологии, а зимой я возвращался к своей палеонтологии. Так я пропутешествовал по Средней Азии, по Восточной Сибири, Дальнему Востоку, Якутии. И везде было много белых пятен, совершенно неисследованных мест. Это был такой геологический период нашей геологии.

А. Г. Галис: Она по существу была географией.

И. А. Ефремов: По существу мы шли по неизведанным местам и снимали карты. В Большой Советский Атлас мира вошли и мои карты. Правда, это маленькие кусочки, но эти маленькие кусочки впервые были сделаны мною как снятые места.

А. Г. Галис: А во время Ваших странствий на границах Средней Азии Вы не встречали такого путешественника Агромчева?

И. А. Ефремов: Да, встречал.

А. Г. Галис: Может быть, его книги теперь устарели, но все-таки мы его считаем наряду с Пржевальским.

И. А. Ефремов: Пржевальский, конечно. Потом мне пришлось, уже после войны, ходить путями Пржевальского в Монголии, в пустыне Гоби. Он севернее проходил, а я на юг, в самую пустыню Гоби.

И. А. Ефремов: Путешествовал.

А. Г. Галис: Я встретил Вашу книгу «Тафономия». Скажите, что это такое?

И. А. Ефремов: «Тафономия» — геологическая летопись, за которую я Сталинскую премию получил. Это все уже послевоенные дела, когда я более или менее созрел, чтобы давать серьезную отдачу своих знаний. Она началась одновременно с литературной деятельностью, потому что я писал эту самую «Тафономию» и почти одновременно писал свои маленькие рассказы. Это так 43–44 годы. И я как раз не думал, что эти рассказы представят такой большой интерес для широкого читателя.

А. Г. Галис: А что вас принудило писать? Ведь писательский труд тоже результат какого-то решения, потребности.

И. А. Ефремов: Я вообще представитель описательных наук. И палеонтология, и геология — они описательные науки. Мы действуем описательным методом. Поэтому наша работа длинная, и она требует известной краткости, воображения и стиля. Особенно если вы описываете путешествия в новую страну, вы должны всесторонне ее описать: и реки, и озера, и долины, и горы, и растительность. По-видимому, эта способность у меня как-то постепенно развивалась по мере того, как я писал все больше и больше свои научные работы. У меня было больше 50 работ, когда я начал думать писать эти рассказы.

А. Г. Галис: Это все предварительный период? В отношении научном это был завершающий этап, а в литературе — начало?

И. А. Ефремов: Да. И если бы не одна случайность, то это дело никак бы не реализовалось. Случилось так, что во время войны мне пришлось заниматься одним делом, и там я сильно заболел и был приведен в полную негодность. И вот в этом состоянии полной непригодности, когда кругом идет война, а тут ходишь с палочкой неприкаянным, я и решил писать.

А. Г. Галис: У Вас были какие-то образцы или Вы хотели писать по-другому?

И. А. Ефремов: Мне хотелось написать такое, что никак не вязалось бы с окружающей обстановкой, чтобы заинтересовать людей, напомнить им, что мир прекрасен, велик, что масса в нем интересных вещей.

А. Г. Галис: Это известная форма борьбы с гитлеризмом? Я так понимаю.

И. А. Ефремов: И я подумал, с чем я больше всего знаком. Я знаю геологию, знаю науки более или менее широко. Я ведь интересовался всеми отраслями наук, так что в популярном смысле был знаком со всеми отраслями знаний. Знал море, любил его, а кто любит, тот знает море. И вот на эту тему стал писать рассказ «Встреча над Тускаророй». Вы помните, как идет корабль на Дальнем Востоке, наталкивается на затонувший обломок корабля, водолазы проникают внутрь, там находят запаянную банку и т. д. Потом второй рассказ написал «Озеро горных духов», чисто геологический.

А. Г. Галис: Пока держались крепко земли?

И. А. Ефремов: Да, держался крепко земли. И так написал несколько рассказов, и больше времени у меня не было, потому что я пришел в порядок, окунулся с головой в работу. Не будь такого перерыва в жизни, я бы наверное писателем не сделался.