Ничего не возьму с собой

А потому Аня очень рано научилась справляться со своей жизнью самостоятельно. Ей покупали вещи, ей дали образование, но все это просто потому, что так было нужно, так родители понимали свой долг, но не более того. Но у нее были свои друзья, своя жизнь, о которой родители ничего не знали, да и знать не хотели. Она обустроила собственную жизнь так, как ей самой хотелось, и очень дорожила теми немногими людьми, которых считала близкими. Игорь Недзвецкий был именно таким человеком, близким другом, и сегодня его не стало. Она еще не до конца осознала потерю, но ощущение непоправимости беды было пугающим.

И сегодня, сидя в машине Никиты, Аня в ужасе думала, каково ей будет в пустой квартире с этими мыслями, а утром надо проснуться и идти к родителям Игоря. И это кошмар, потому что их горе выльется на нее, но ей хватает собственного. И так бы оно и произошло, но мать Никиты рассудила по-другому. И теперь они сидят в кухне, за окном тихо колышется ночь, а они неспешно беседуют. И Аня замирает от одной мысли, что она дома у Никиты и что он спит здесь же.

И Анастасия Петровна смотрит на нее участливо, сейчас Ане кажется, что она уже была здесь, что она своя в этом доме, и это ощущение тепла такое новое для нее, и ей хочется, чтобы ночь длилась и длилась, но она понимает, что пора бы и честь знать.

— Сейчас спать ложись, Анечка, а там утро вечера мудренее. — Анастасия Петровна погладила руку девушки. — Случилось, конечно, непоправимое, и так ужасно… кому это могло понадобиться, я представить не могу. Но ничего уже не исправить, что ж теперь угрызаться. А похороны — дело такое, не хочешь — не ходи, какая разница, кто там что подумает. Мы вообще слишком большое значение придаем чужому о нас мнению, а это неправильно. Никто не может абсолютно точно знать, как у тебя обстоят дела или что ты чувствуешь, кроме тебя самой. Так зачем же переживать, что о тебе подумают какие-то люди? Ведь они просто посудачат и через пять минут забудут, а жить-то тебе! Жизнь твою за тебя никто не проживет.

— Не все пересуды заканчиваются через пять минут… — возражает Анна.

Вот уж поистине, слово не воробей, вспорхнуло — и лови его, а толку. Анастасия Петровна поняла, о чем речь, моментально.

— Ты давно знаешь?

Ане так неловко, и чувствует она себя абсолютной негодяйкой, но исправить ничего нельзя.

— Давно… — Аня с мольбой смотрит на Анастасию Петровну. — Я не верю ни единому слову этой дряни, и никто из наших не верит. Это если совсем уж посторонние, а мы работаем вместе, изо дня в день, и успели понять, что к чему. Никита Григорьевич никогда в жизни не стал бы… не такой он человек.

— Не такой. — Анастасия Петровна вздохнула. — А вот, поди ж ты, повстречалась на пути эта мерзавка. Мало того что обобрала до нитки, так ведь хуже того: ославила на весь мир! Даже друзья Никиткины и те отреклись, хотя знали его много лет.

— Значит, такие были друзья, и жалеть о них не стоит.

— Ты права, конечно же. Но там, понимаешь, была вся его жизнь. Работа, которую он любил, город, в котором он чувствовал себя на месте. Впервые за всю жизнь он жил на одном и том же месте несколько лет, а не кочевал вслед за нами… Ну, что теперь толковать, так вышло. Но ему тяжело, и я это вижу, но помочь ничем не могу, вот что самое ужасное. Видеть, как обошлись с твоим ребенком, и не иметь возможности что-то исправить. И пусть это уже взрослый ребенок, для меня-то он все равно маленький. Был бы жив отец, всего этого не случилось бы ни за что.

— Он умер?

— Да, скоро четыре года, как не стало. — Анастасия Петровна вздохнула. — Всю жизнь из одного гарнизона в другой, всю жизнь на чемоданах. Никите тоже досталось, всего раз удалось начать и закончить учебный год в одной и той же школе. А потом, когда папа наш получил должность в штабе армии, переехали в столицу. И только жить начали — на тебе, Гриша умер. И не болел ничем, а вот умер же. Говорили — сердце, но он никогда на сердце не жаловался. И с того времени все рассыпалось, пошло наперекосяк. Девочка эта, Габриэлла… Я, конечно, ничего Никите не говорила, но мне она не понравилась буквально сразу. Я корила себя, ведь ничего плохого, ничего явного, в чем я могла бы ее упрекнуть, не было, а вот не нравилась она мне, и все. Я сама над собой, бывало, смеялась — получилась из меня хрестоматийная свекровь, кто бы мог подумать! Я всегда считала, что жену своего сына приму как родную дочь, но тут не получилось. И я себя винила, стыдила, а ничего с собой поделать не могла. Вот просто не нравилась мне эта девочка, не знаю даже почему. А тут мама приболела, и я обрадовалась возможности уехать. Думала — пусть молодые вместе поживут, ну что я там с ними… а тут все-таки мама, и старые друзья, и давняя подруга заведует детской библиотекой, на работу меня позвала. В общем, я как-то наладила здесь свою жизнь, хоть и скучала без Никитки. Мы ведь всегда вместе были, уж сколько раз мама говорила: каждый год в новом городе, привезите ко мне ребенка, пусть он на одном месте живет. А я представить себе не могла: как это отдам его, даже если и маме? И что тогда мне делать в чужом городе, среди чужих людей? Муж на службе сутками, а я же на что тогда? Эгоизм, конечно. Так и кочевал с нами Никита по всей стране. Но жить можно где угодно, потому что мой дом там, где моя семья, а тут пришлось уехать, но я думала, так лучше будет. А потом мамы не стало — тяжело, конечно, а тем не менее, как ни крути, а это жизнь так устроена, родители уходят, мы остаемся, потом и мы уйдем в свой черед, тут ведь важно, чтоб не наоборот, не приведи, господи, нет ничего страшнее, чем дитя свое схоронить и остаться дальше небо коптить зачем-то. И Никитка звал меня обратно, а я не поехала, а сейчас думаю: вот если б поехала, то глядишь, и не вышло бы у негодяйки такое сотворить. А так что ж, они там только вдвоем жили, свидетелей никаких, вот и сочинила она, что сама захотела.

— Она бы так и так это сделала, раз уж решила, еще бы и вас приплела. — Аня задумалась. — Нет, она это давно спланировала, может даже, что и с самого начала. Аферистка она! И на месте Никиты Григорьевича я бы в полицию пошла, а он…

— Сдался? — Анастасия Петровна горько улыбнулась. — Ты права, сдался. В библиотеку кто-то позвонил, все это рассказал, и я тогда в больницу попала. А Никитку тогда же с работы уволили, и какие-то люди звонили с угрозами, проклятиями. Как бы он доказал, что все это клевета? И только тут, в Александровске, нашлись люди, которые поверили ему и помогли встать на ноги. И я буду за них Бога молить, сколько живу на свете, потому что без них мой сын пропал бы. Так оно и задумывалось, похоже. Ну, теперь толковать нечего, все уже случилось. Ладно, Анюта, пора спать, засиделись мы с тобой. Только мне ведь об этом и поговорить было не с кем, вот с тобой душу отвела. Я перед Никиткой ни-ни, обязательно делаю вид, что все хорошо, так привыкла смолоду — что бы ни случилось, я должна держаться ради него. Так нужно, чтобы ребенка не нервировать. Гриша был человек крутого нрава, но он знал это и умел сдерживаться. Никогда не было так, чтоб он срывался на крик, ни в семье, ни на службе, что бы ни произошло, выдержка у него была железная, вот и я взяла себе за правило держаться, что бы ни случилось. И держусь…

…но иногда нужно с кем-то поговорить. Это Аня понимает, как никто. Потому что, когда носишь маску, она в какой-то момент прирастает намертво, но на душу маску не наденешь, и то, что внутри, не находя выхода, начинает сгорать, и сгорает часто вместе с самой жизнью.

И потому они сидят на этой кухне вдвоем, далеко за полночь, две женщины — такие разные и по возрасту, и по жизненному опыту, и говорят, говорят, и ощущение такое, словно встретились после долгой разлуки, а не познакомились несколько часов назад… а где-то в квартире спит и даже не подозревает о происходящем мужчина, нужный каждой из них, пусть каждой — по-своему.

— Ань… — Анастасия Петровна снова тронула руку девушки. — Ты Никитку не отпускай, пожалуйста.

Аня замерла, не в силах ни возразить, ни даже просто ответить.

— Он хороший у меня, Никитка-то. И он душой отойдет обязательно, ты будь рядом. Ну, вот не повезло ему. Такая негодяйка попалась! И чует моя душа, что это еще не конец, а ты все равно будь рядом. Очень нужна ему такая девушка, как ты.

— Так ведь он и не глядит на меня.

— Он ни на кого не глядит. — Анастасия Петровна покачала головой. — Все же еще по-живому у него, но время лечит. И он обязательно встанет на ноги, а ты будь рядом.

— Я буду. Рядом буду, обещаю.

— Ну, вот и ладно. А сейчас ступай спать, я тебе в гостиной на диване постелила.

Анастасия Петровна убрала в раковину чашки и блюдца, прислушиваясь к тишине в квартире. То, что Никита ни сном ни духом не подозревает, что рядом есть Аня Лепехина, она уже поняла, как поняла и то, что Аня к ее сыну очень неравнодушна. Вот так она искоса поглядывала на него, а он и не видел, поглощенный какими-то своими мыслями, но мать-то все видит и все замечает.

И девушка отличная — искренняя, умная, какая-то очень своя, уютная и для жизни очень подходящая. Не тощая манерная кукла с фальшивыми глазами, меняющими выражение всякий раз, когда она думала, что никто не видит, а хорошая девушка. Такая, какую хочет видеть рядом со своим сыном любая нормальная мать.

— Ну, погоди, Никитка.

Мать тихонько засмеялась и поставила чашки в сушилку. Выключила свет на кухне, на ощупь отправилась в ванную — не зажигать же свет, когда дети спят, а в этой квартире она и на ощупь не заблудится, тем более что свет фонаря проникает снаружи и не так темно, как кажется.

Женщина прислушалась. В спальне похрапывает Никита — точно так же, как, бывало, храпел его отец, когда засыпал на спине. На диване тихонько спит Аня, и Анастасия Петровна снова улыбается. Нет уж, лучшей девушки она своему сыну и желать не может, а что он пока не проявляет интереса, так это ничего в данном случае не значит. Он как подранок, с трудом дотянувший до родного гнезда, и теперь на исцеление ран нужно время и безопасность, и нигде, кроме как дома, он эту безопасность не ощутит. Да, он взрослый уже — ее умный и красивый сын, но он все равно ее ребенок, и это никогда не изменится, сколько бы лет ему ни было.

Какой-то звук на лестничной клетке привлек ее внимание: шорох под входной дверью, осторожные шаги на лестнице. И это не соседи, потому что звуки незнакомые, не так шумят соседи и шагают не так — звуки приглушенные, но Анастасия Петровна слышала их абсолютно явственно.

— Да что там такое…

Бесшумно скользнув в прихожую, женщина прислушалась. Нет, тишина.

Выглянув в глазок, она увидела пустую лестничную клетку. И уже совсем было решила пойти спать, но какое-то непонятное чувство не давало ей отойти от двери. Анастасия Петровна немного подумала и осторожно приоткрыла дверь.

Дверь открылась с трудом — у порога что-то лежало. Странно пахнущий розовый сверток, с одной стороны пропитавшийся чем-то темным. Анастасия Петровна протянула к свертку руку и перевернула его.

Она увидела мертвое лицо младенца, а светло-розовые домашние тапки вдруг ощутимо промокли, покрылись красными разводами, и запах она вдруг узнала — это был металлический запах крови. Кровь хлюпала в тапках, прохладная и яркая кровь.

Анастасия Петровна попятилась, в груди начала нарастать боль, но она пыталась держаться, держаться из последних сил — ради Никиты, чтоб не взволновать его. Но воздуха не хватает, боль в груди нарастает, и она вдруг видит себя лежащей в коридоре, мысленно отмечая, что тапки, судя по всему, придется выбросить.

10

Бережной методично просматривал ролики на канале белесой девицы. Что-то не давало ему покоя, и он в душе соглашался с Дианой: во всем этом было нечто неправильное, сомнительное и подозрительное. Но куда более странным было то, что даже орлы Капинуса ничего, имеющего отношения к этой дамочке, не обнаружили.

Дружище Игорь вполне мог и соврать, конечно. Затеять свою интригу, да. Но Бережному все равно стало любопытно вдвойне. Обставить Капинуса было бы интересно и весело, а потом при случае можно и подначить старого друга.

И вот спустя сколько-то роликов он наткнулся на ссылку на видеодневник некой Габриэллы.

Бережной немедленно прошел по ссылке. На экране возникла юная прелестница с трогательной мордашкой, с огромными испуганными глазами и синяками на предплечьях. Прелестница оказалась новобрачной и поведала заинтересованным лицам о том, как в конце медового месяца ее новоиспеченный супруг вдруг ни с того ни с сего впал в неконтролируемую ярость и такое с ней сделал. Но она оправдывала его: дескать, сама виновата, а он не рассчитал сил, и вообще кожа у нее чувствительная.

— Так зачем ты это снимаешь, дорогуша? — Бережной недоверчиво прищурился, присматриваясь к интерьеру за спиной девицы. — Квартира у супруга очень недурная, кстати.

Бережной заинтересованно начал просматривать видеодневник, день за днем. То, что ролики методично снимались пару лет, становилось понятно сразу же: менялась длина волос Габриэллы; кожа постепенно становилась темнее — видимо, битой супруге все же удавалось побывать на курорте; потом снова светлела — наступала осень. Менялись интерьеры, в которых снимали видео: то одна комната, то другая, и комнаты эти претерпевали изменения — шел ремонт, появлялась дорогая мебель. Кстати, и тональность повествований Габриэллы тоже постепенно менялась. Под конец, когда пол-лица несчастной страдалицы скрыл огромный синяк, она уже откровенно плакала и опасалась за собственную жизнь.

Тирана звали Никита Радецкий.

Бережной снова начал поиск, но дело не ладилось. Тем не менее он наткнулся на фотографии этого самого Никиты. Бережной покачал головой: не похож парень на психопата, а только психопат мог совершать все те ужасные действия, о которых шепотом рассказывала Габриэлла, распахнув огромные глаза.

Бережной прокрутил видео назад и пустил его без звука.

— Ну, так и есть. Просто по учебнику, никакой фантазии.

В академии Бережной с товарищами посещал спецкурсы, где их учили понимать язык тела: жесты, мимику, подсознательные реакции. Подобные знания очень полезны для следователя.

Вот, например: Габриэлла смотрит на зрителя ясными глазами, а руки словно обессиленно лежат вверх ладонями, и вся ее поза говорит: поверь мне, я говорю правду! А вот тут она обхватила себя за плечи, словно озябла: посмотрите на меня, я не могу вам всего сказать, это слишком ужасно! А в этот день она сняла себя не до пояса, как обычно, а всю — руки прижаты к животу, колени плотно сжаты — типичная поза жертвы насильника.

Вот только жертвы насильника не обдумывают, как выставить свет, чтобы выглядеть выигрышно, и с какого ракурса себя снять, и вообще жертвы насильников не снимают о себе никаких видео, потому что настоящая жертва боится озвучивать то, что с ней произошло. Жертва насильника обычно совсем не так реагирует на публичность и не стремится к ней. Она не иронизирует по поводу своего несчастья, она не говорит о насильнике с горькой улыбкой. Она, как правило, вообще не может об этом говорить.

И теперь уже совсем неважно, что там пищит Габриэлла. У Бережного мелькнула мысль, от которой он сначала отмахнулся, но потом вдруг решил: да чем черт не шутит!

Он совместил на экране два лица — белесой девицы и Габриэллы.

— Полное совпадение, так я и знал. Уел я тебя, Игорек! — Бережной уже предвкушает, как расскажет Диане. — Да, но теперь у меня есть дело.

Неофициальное, конечно.

Бережной отлично понимает, что уцепиться тут не за что, но и оставить все как есть тоже нельзя.

* * *

— Хулиганство чистой воды. — Капитан Семенов неприязненно смотрит на бело-розовый сверток в кровавых пятнах. — Кукла, надо же! А не отличишь от настоящего ребенка, особенно при плохом освещении.

— Виниловые куклы, как две капли воды похожие на настоящих младенцев, — Виктор покачал головой. — Стоит такая игрушка немало — я в интернете поинтересовался порядком цен.

— Кровь человеческая, группа первая положительная. — Семен Львович вздохнул. — Судя по всему, взята из консервированных запасов, иначе уже свернулась бы. Сделаю анализ и скажу точнее. Хулиганство…

Виктор снова покачал головой. Нет, это не хулиганство, это часть плана по уничтожению Никиты Радецкого, и нужно немедленно выяснить, кто этим занимается. Вряд ли это те же люди, что в супермаркете.

— Нам повезло.

Участковый, вызванный Виктором на место происшествия, уже обошел квартиры.

— У кого-нибудь есть камеры наблюдения?

— И я не заметил, а она есть.

Виктор воспрянул духом, а участковый ухмыльнулся и продолжил:

— Кто-то повадился гадить на втором этаже. Напротив почтовых ящиков, в аккурат за мусоропроводом. И вчера вечером жилец из шестой квартиры тайком установил камеру наблюдения прямо напротив места, где обычно совершается это грязное злодеяние. Мы-то с вами всегда куда глядим? Правильно, наверх и в угол. Ну, а эта камера спрятана сразу над почтовыми ящиками — ее так с ходу и не видно. Хозяин сбросил мне на флешку запись.

— Попались, голубчики. — Виктор посмотрел на залитый кровью коврик. — Семен Львович, будьте так добры, попросите своих архаровцев здесь прибрать. Не в службу, а в дружбу.

— Да я уж приказал. — Патологоанатом вздохнул, вспоминая о спокойной и безопасной тишине морга. — Как это все ужасно… Надеюсь, несчастная женщина выживет.

— Если не выживет, квалификация преступления уже будет другая. — Виктор вспоминает бледное до синевы лицо Никиты и горестные глаза Ани Лепехиной. — Но разве в этом дело! Ребята, нам этих сволочей обязательно нужно взять, и как можно скорее, пока они новой беды не натворили. Виталик, помнишь, ты говорил о сайтике? Да, где видеодневник бывшей жены Радецкого. Так это, думается мне, как раз ее почитатели постарались. Может, у кого-то хватило ума выложить фотоотчет, тут-то мы его и прищучим.

— Да где ж такого дурака найти!

— А ты поищи, глядишь, и найдешь. — Виктор покрутил в руках связку ключей, которую сунула ему в руки Анна Лепехина. — Эта публика любит покрасоваться своими деяниями. Они это называют троллингом. Ну, а я им в ответ такой троллинг устрою, что до конца дней запомнят и внукам закажут. Так что давай, действуй сейчас же. Я запру дверь в квартиру и поеду в больницу. Выясню, как там пострадавшая. Виталик, позвони Генке и сбрось ему копию записи с флешки. Он вытащит то, что наши, как пить дать, просмотрят, ротозеи.

Виктор вошел в квартиру и огляделся. Стандартная двухкомнатная квартира, две раздельные комнаты, одна — явно женская спальня, в которой разобранная кровать свидетельствует о том, что здесь удалось кому-то поспать, и раскладное кресло с нетронутой постелью — мать Никиты так и не добралась до постели. Вторая комната — гостиная с разобранным диваном и аккуратно сложенной постелью. Здесь устроилась спать Аня Лепехина. И если бы ее не случилось сегодня в этой квартире, то пострадавшая уехала бы не в больницу, а во владения Семена Львовича, поскольку именно Аня услыхала звук падающего тела и прибежала на помощь. Именно она вызвала и докторов, и его, Виктора, а потом уже разбудила Никиту.

И даже в такой суматохе Аня нашла время аккуратно сложить стопочкой постельные принадлежности. Никита же не озаботился застелить кровать, и разбросанные вещи свидетельствуют о том, что собирался он не просто в спешке, а в состоянии сильнейшей душевной смуты.

— И неудивительно. — Виктор оглядел квартиру, поднял с пола и бросил на кровать подушку в чистой вышитой наволочке. — Да, брат, дела…

Он испытывает сильнейшее желание позвонить напарнику, но останавливает его мысль о том, что это первый полноценный отпуск Дэна, в который он поехал с женой и дочкой. И позвонить сейчас приятелю, выложить все, что случилось, означает одно: Дэн запросто бросит отдых и приедет на работу с самого края света, а этого Виктор допустить не может — Дэн отпуск свой заслужил.

В гостиной висит большой портрет — пехотный генерал, изображен в полный рост, со всеми регалиями: форма, и знаки отличия, и награды. А это что-то да значит!

Фамильное сходство с Никитой налицо, генерал явно Никитин отец.

Виктор сфотографировал портрет, взяв себе на заметку выяснить все об изображенном на портрете человеке. В разговоре Никита ни разу не упомянул, что его отец генерал, вот о матери упоминал. Но сейчас эта женщина лежит в больнице, и кто знает, выживет ли, потому что увезли ее с подозрением на инфаркт.

— Ну, сволочи…

Виктор злится на абсурдность ситуации: ему-то все эти интернет-разборки казались ненастоящими, да только какие же они ненастоящие, когда реальная женщина запросто может умереть по их вине.

Виктор вышел из квартиры, запер дверь. Санитары, приехавшие из морга вместе с Семеном Львовичем, уже привели в порядок пространство у двери, пропитанный кровью коврик исчез, его забрали для экспертизы.

— Может, кровь куда-то приведет.

Виктор сел в машину и влился в поток на проспекте, думая о том, что пора бы доложить генералу Бережному о расследовании.

— Подожду, что Генка скажет, и тогда уж.

Больничный коридор встретил его запахами дезинфицирующих средств. Светлые стены, светлые полы, белоснежные халаты вежливого и деловитого персонала — во всем чувствовалась рука требовательного и скрупулезного доктора Круглова. Семеныча, как называли его и друзья, и подчиненные, и пациенты.

— Радецкая Анастасия Петровна. — Виктор показал удостоверение медсестре. — В каком она состоянии?

— Она в реанимации. — Девушка покачала головой. — Боюсь, утешительного ничего не скажу, но лучше поговорите с доктором Кругловым.

— А сын ее…

— У Семеныча в кабинете, — медсестра кивнула на дальнюю дверь. — В общем, там и спросите о больной.

Виктор кивнул и направился в конец коридора, втайне радуясь, что на входе надел купленные здесь же, в аптечном киоске, бахилы. Коридор сиял чистотой, и он ощущал бы себя неловко, если бы не бахилы, благодаря которым от его обуви не остаются на этом стерильном полу грязные следы.

— Заходи.

Семеныч всегда обходился без предисловий. Да и к чему, если пришел не чужой человек, а хорошо знакомый полицейский, друг Дэна Реутова, а в кабинете сидит потенциальный пострадавший, рука об руку с кареглазой фигуристой девицей, которая сжимает его ладонь, словно боится, что его ветром унесет.

— Ничего утешительного, у больной поврежден аортальный клапан, готовим к операции. Хуже, что митральный клапан я оперировал совсем недавно, больная не успела полностью восстановиться.

— Это связано со стрессом?

— Да, с сильнейшим стрессом, спровоцированным внезапным испугом. В общем, мы поборемся, конечно. Но только еще одного такого стресса больная не переживет, это я тебе точно говорю. Вить, пора бы вам что-то предпринять.

— Предпримем. — Виктор вздохнул. — Работаем мы, Семеныч. Но не все так просто. Никита, у меня вопрос. В гостиной портрет твоего отца?

— Да. — Никита непонимающе уставился на Виктора. — Но он умер, уже почти четыре года, как его не стало. Отец этот портрет не любил, и у нас дома он пылился в чулане. А маме портрет, наоборот, нравился, и когда она уезжала, то забрала его сюда.

— И примерно в то же время, что умер твой отец, в твоей жизни появилась Габриэлла?

— Нет, чуть позже. — Никита пожал плечами. — Но после смерти отца, да. А что?