Ничего не возьму с собой

— А сейчас все наоборот: твоя реальная жизнь может быть серой и неинтересной, зато в Сети ты часть какой-то организованной группы, и там ты общаешься с сотней людей в день. Неважно, что в реале ты их никогда не видел и не увидишь, но, когда ты общаешься с ними каждый день, эти виртуальные друзья становятся в какой-то момент ближе, чем те, кто окружает в реале. А если есть группа, у которой имеется благородная цель… Человек же так устроен, что ему хочется признания, хоть какого-нибудь, дабы не чувствовать себя говном, даже если он говно по сути. Вот отсюда все эти инстаграмы, переполненные фотографиями косорылых гражданок и беспородных юношей на фоне висящих на стене ковров и советских еще пыльных «стенок». Им хочется, чтобы мир о них знал, понимаешь? Это раньше, чтобы прославиться, нужно было что-то изобрести, написать, нарисовать. В общем, создать хоть что-то, полезное для человечества. Или развязать войну и убить кучу народу. Хотя тут известность будет меньше. Вот ты, например, знаешь, из-за чего вспыхнула Столетняя война? Или Англо-бурская? Навскидку, без «Гугла»? То-то! А ведь кто-то ее затеял, но уже никто не помнит, кто это был. А «Мону Лизу» знают все. То есть именно созидание всегда было залогом известности. А теперь, чтобы заявить о себе, нужно просто создать аккаунт в соцсети и примкнуть к какой-нибудь многочисленной группе — и все, ты в гуще событий.

— Ген, много текста… — морщится Васильев.

— Я хочу тебе объяснить так, чтоб ты понял, как все тут работает. Ты же далек от этих дел. Твоя реальная жизнь в силу твоей работы достаточно экстремальна, к тому же ты состоялся как личность и как профессионал. А в стране куча людей, которые проживают свои жизни, ни разу не выйдя за рамки первичных потребностей. Тупое мясо, которое тем не менее хочет быть услышанным, хочет признания. Просто потому, что «право имеет». Интернет дает иллюзию такого признания. Но иногда слава становится не иллюзорной — если ты поместил в Сеть нечто, интересное многим. Например, видеодневник Габриэллы. Нашу страдалицу поддерживает в Сети группа под названием «Веста». Названа группа в честь римской богини домашнего очага, но на самом деле это достаточно агрессивная группа, которая борется против семейного насилия.

— Цель хорошая. — Виктор пожимает плечами. — Что там может быть агрессивного?

— Не скажи! — Геннадий заглядывает в кофейник. — Да, брат, кофе — это двигатель интеллектуальной деятельности! Так вот, эта группа весьма многочисленная и цели декларирует самые благие. Конечно, никто не спорит, проблема домашнего насилия стоит очень остро, статистика ужасает…

— Мне об этом уж точно рассказывать не надо. — Виктор чувствует, как у него портится настроение. — Нагляделся…

— Вот! — Генка значительно поднимает палец вверх. — Это вообще все знают. И в целом общество порицает данное явление. Но одно дело — доказанный факт насилия, ты как сотрудник правоохранительной системы это знаешь. И совсем другое дело — интернет-ролик, который может быть смонтирован или вообще постановочный от начала и до конца. Но ни один из этих дебильных борцунов с мировым злом посредством интернета обычно не сомневается: все, что он видит в ролике, — правда.

— Ну и? — Виктор пожимает плечами, раздражаясь все больше. — Пишут какие-то придурки в интернете… раньше такие же в газеты гневные письма писали. Да какая разница?

— Не скажи. Многие работодатели тщательно изучают профили своих подчиненных в соцсетях. Вот, например, разместила Габриэлла свой видеодневник. И тут же вылетел твой протеже из очень престижной иностранной конторы, с отличной должности. Лишился в итоге имущества, доброго имени, друзей. И даже в другом городе не удалось избавиться ему от недоброй славы, и на новом месте прицепилась к нему обидная и красноречивая кличка Чикатило.

Генка снова уселся, взгромоздил ноги на столик и продолжил:

— Это для сантехника Васи неважно, что о нем пишут в интернете. Он как чинил унитазы, так и будет чинить. И если кто-то напишет, что он алкаш и свою семью избивает, ему от этого ни холодно ни жарко. Дружбаны-алкоголики Васю не осудят, потому как сами лупят своих баб, считая это нормальной практикой. А начальству важнее, чтобы Вася хорошо работал — он же с унитазами работает, а не с людьми, так что его моральный облик их не заботит. Это для граждан типа Никиты Радецкого дурная слава — фактически гражданская смерть.

— Ген, ну это ты совсем уж… того…

— Отнюдь! — обиделся Генка. — Если еще скандал раздуют в интернете, то найдутся психопаты, которые достанут и в реале: добыть адрес, зная личные данные, несложно. А если фотографии объекта есть в интернете, то и вовсе капец: стоит бросить клич, и совершенно разные люди готовы поучаствовать в травле. Какая-то барышня увидела его на улице, тут же закинула информацию в группу, кто-то столкнулся в магазине — туда же. В век мгновенной коммуникации это происходит в считаные секунды, понимаешь? И хватает идиотов, которые придут, например, домой к тому же Никите. Подожгут дверь, напугают мать, его самого изобьют или обольют какой-то дрянью. Или убьют кладовщика в его магазине, подвесят его забавы ради.

Виктор и сам подозревал возможность подобного расклада, но подозревал очень осторожно и не озвучивал эти подозрения никому, поскольку выглядели они невероятно. Однако он привык отрабатывать все версии, одну за другой. Даже самые невероятные.

— Почему это невероятно? — Генка отодвинул пустую чашку. — Ты представляешь себе психологию геймера, например? Люди играют в компьютерные игры, причем играют годами, проводя за игрой сутки напролет. Для них игра — это уже реальность, а в этой их реальности, если персонажа убивают, ему приходится просто начинать все сначала. Там нет смерти, понимаешь?

— Ну и что?

— А то, что, когда человек с самого детства занят только тем, что играет в эти игры, у него происходит размывание реальности. Для него реальна игра, а мир вне игры он воспринимает тоже по игровым категориям.

Генка выглянул за дверь:

— Машунь, свари мне еще кофе. И печенек тоже принеси, ладно? Спасибо! Так я тебе о чем сейчас толкую: полно наглухо отбитых придурков, у которых в мозгах вообще «вирт» и «реал» перепутались. Им кажется, что убитый человек может встать и пойти, как персонаж компьютерной игры. И это ведь не только дети и подростки. Среди относительно взрослых половозрелых граждан лет двадцати пяти — тридцати часто встречаются по пояс деревянные уроды, навеки застрявшие в позднем пубертате. Вся их жизнь проходит в соцсетях, на геймерских сайтах и в прочих местах, в полном отрыве от реальности. Но им нужен кусочек сетевой славы. Поэтому снять на видео некий экстрим, а потом выложить в Сеть ролик и насобирать кучу просмотров и лайков — это цель их жизни.

— То есть ты думаешь, что…

— Да! Мой наивный полицейский друг! — кивнул Генка. — Я искал в Сети ролик, в котором некто убивает и подвешивает этого несчастного кладовщика.

— Гена! Убийца вряд ли снял бы ролик о содеянном! — не поверил матерый опер.

— Обычный убийца, то есть нормальный, классический Джек-потрошитель — да, не стал бы. А эта пришибленная интернетом публика — вполне. Они жаждут признания, понимаешь? Любой ценой. А тысячи «лайков» в Сети — это шаг в вечность. Так что я поискал.

— Нашел?

— Нет, пока не нашел, — покаялся хакер. — Но если ролик появится, я найду. Есть закрытые сайты, на которых выкладываются вещи… в общем, тебе лучше не видеть этого.

Дверь открылась, и потрясающей красоты секретарша внесла в кабинет кофейник и вазочку с печеньем.

— Спасибо, дорогая! — Генка поцеловал секретарше руку и засмеялся. — Ты у меня просто золото!

Секретарша улыбнулась и вышла, одарив Виктора приветливым взглядом. Конечно, Виктор знал, что секретарша Маша не кто иная, как Генкина жена, и было время, когда на полицейских она смотрела испуганными застывшими глазами. Но сейчас это просто очень красивая приветливая девушка.

— Ты понимаешь, прямо сцена из «кино для взрослых»: входит секретарша, и…

Виктор захохотал, сообразив, о чем толкует приятель, и добавил свои «пять копеек»:

— И полицейский здесь. Не хватает только медсестры и чистильщика бассейна.

— Не нужен нам чистильщик, я за него. — Генка налил кофе и отпил глоток, довольно откинувшись в кресле. — Мы с тобой, брат, каждый сейчас один в своей лавке: Дэн в отпуске, а мой партнер повез жену на какие-то озера в Миннесоте.

— В лавке?

— Ну, это старый анекдот об умирающем еврее, знаешь? Умирает старый еврей, семейство пришло попрощаться. Старик стонет:

«О-о-о, умираю… а Хаим здесь?»

«Здесь, дедушка».

«А Сема здесь?»

«И Сема здесь, дедушка».

«А Изя здесь?»

«Изя таки тоже здесь!»

«А в лавке кто?!»

Виктор хохочет — артистичный Генка отлично копирует нужный акцент. Давно он так не смеялся!

— Вот Олег и увез свою докторшу в Миннесоту, а я в лавке. И ты тоже остался. Сам-то когда в Миннесоту? Или хоть куда-нибудь? Вот Олег вернется, я подхвачу Машку и тоже куда-нибудь… а может, и в Миннесоту, смотря как Олегу там понравится.

— Миннесота — это хорошо… — Виктор вздыхает. Имея троих детей, которых еще ставить и ставить на ноги, они с Раисой не скоро соберутся в Миннесоту. — Ну, а мы тут и сами справимся.

— Справимся, факт. — Генка ухмыльнулся. — В общем и целом, чтоб не грузить тебя ненужными знаниями, остается одно: в соцсетях есть новый домашний адрес Радецкого, данные его матери, данные о новом месте работы… Кстати, это вообще удивительно, что его взяли на работу в такое место. Есть его фотографии, причем я зуб даю, он не знал, что его фотографируют. И среди его сотрудников сто пудов есть крот, который исправно сливает о нем информацию этим дебилам. И если ты дашь мне список сотрудников, я покопаюсь и выдам тебе крота.

— Сегодня же получишь.

— Отлично. — Генка смахнул с рубашки крошки печенья. — Вить, я этому парню помогу просто назло дебилам. Вот правда! Если сам не справлюсь — подключу Федора и Лунатика[4].

— Ладно, я понял. — Виктор поднялся. — Ген, спасибо тебе.

— А что там — спасибо. — Генка тоже поднялся и прошелся по тесному кабинету. — Неправильно это, вот что. Знаешь, за что я когда-то с Дэном скорешился, да и с тобой тоже? Вы оба ищете истину: хотите не просто сделать свою работу, а помочь восстановить справедливость. А без справедливости в самой жизни нет смысла, понимаешь? Вот потому я тоже в это влез сейчас, в этой истории попахивает каким-то грязным мошенничеством, и, даже если все ее участники не святые, им всем необходима справедливость.

— Ну, можно и так сказать, я об этом не думал. — Виктор не любит философских разговоров. — Для меня это так: есть работа, и я должен ее сделать, а не схалтурить для начальства.

Конечно, оба они немного лукавили, потому что закон и справедливость — это не всегда одно и то же. Но их интересовала именно справедливость. И в данном случае оба прекрасно понимали, почему ввязались в драку на стороне Никиты Радецкого. Их отчего-то невероятно раздражала Габриэлла с этими ее беззащитными наивными глазами. Виктор знал, что не бывает таких глаз у взрослых барышень. Особенно у тех, которые хохочут в клубах с бокалом шампанского в руках, блестя драгоценностями. Не бывает такого вот беззаботного смеха, безудержного веселья в компании друзей и подруг, если накануне или буквально тут же ты тихо и горько рыдала. Да и по-настоящему никто не рыдает на камеру, глядя в объектив отрепетированно обреченным взглядом.

Генка, например, знает это наверняка. Потому что его жена Маша когда-то плакала вот так же. Только не на камеру. А вот улыбаться и тем более хохотать она научилась гораздо позже. Очень намного позже.

Виктор понимает, отчего Генка так окрысился на Габриэллу. Он видел настоящее, неподдельное горе и страх у женщины, которую любил, а тут мошенница просто использует горе других людей в своих корыстных целях. Да, она смогла обмануть многих. Но не Генку и Виктора, которые видели по-настоящему затравленный взгляд Маши Щелкановой, когда та еще не была Генкиной женой.

— Мадам прокололась, — Виктор морщится. — Я там сверил даты, просмотрел фотографии и кое-что нашел. Эта дама по морде если и получала, то уж точно не от супруга и не тогда, когда она в своем дневничке рассказывает. В общем, я в морг. Задачу понял, списки получишь. Разрулим как-нибудь, что ж.

Уже в машине Виктор, прокручивая в голове беседу с Генкой, покачал головой. Люди дуреют в этих своих инстаграмах и прочих виртуальных игрушках. Не то что он был ретроградом, он отлично осознавал ценность интернета, ибо тот значительно облегчал жизнь человечеству. Но граждане, повально уткнувшиеся в свои гаджеты, его очень раздражали. Он и сам понять не мог отчего, но факт — раздражали. «Их, если что, и в тюрьму сажать не стоит. Просто отбери у них телефоны — и они через неделю сами вздернутся или спятят», — мстительно подумал Виктор.

Пропустив выезжающую из ворот морга машину ритуальной службы, Виктор заехал на стоянку, при этом посмеиваясь над анекдотом, рассказанным Генкой. Дело было даже не в самом анекдоте, а в том, как Генка его рассказал. Виктор знал, что у него так не получится ни за что, и пробовать не стоит.

9

— И вы таки приехали, — патологоанатом обиженно воззрился на Виктора, лохматые брови сошлись на переносице. — Правильно, а зачем с утра ехать? Семен Львович — глупый старик, он уже никуда не денется, он всегда в морге. И тело несчастного молодого человека, конечно, тоже никуда уже не торопится…

У патологоанатома было плохое настроение, и Виктор подозревал, что сердит Семен Львович от того, что ему зачем-то нужно выйти наружу. Семен Львович пребывал в полной уверенности, что мир за стенами морга — мрачное, опасное и унылое место, ведь там происходят жуткие вещи, результат которых — вот он, на его столах. И хотя у Виктора так и крутился на языке ответ насчет того, что труп уж всяко никуда не торопится, он решил промолчать и перевести разговор в мирное русло.

— Я вам пончиков купил, — Виктор достал из рюкзака пакет с горячими пончиками. — С кремом и с малиной, как вы любите. Вот и задержался, очередь была, будь она неладна.

— Весьма любезно, спасибо, — брови старика заняли привычные места. — Горяченькие, вот удружил! А я уж было собирался сам идти, но как идти, когда там все просто с ума сошли… Носятся как угорелые, не смотрят ни под ноги, ни на светофоры. Вон их сколько тут, торопыг! А вот ваш клиент не такой, нет. Это был очень обстоятельный молодой человек, и кто-то прервал его жизнь в самом расцвете. Что творится на свете, это же просто какой-то ужас!

Патологоанатом, сделав Виктору знак следовать за ним, заторопился в свой кабинет. Виктор послушно пошел, втайне радуясь, что ему в самый последний момент пришла в голову здравая идея купить для Семена Львовича горячих пончиков к чаю, которые старик очень уважал. Он бы и не вспомнил, если бы не проезжал мимо пекарни, а ехал он мимо именно потому, что двигался не из управления, а от Генкиного офиса. Он и сам, пока доехал, успел съесть три вкуснейших пончика, хоть и не был любителем сладкого, но удержаться было совершенно невозможно. А вот патологоанатом обрадовался неподдельно — отпала необходимость покидать морг и окунаться в мрачный внешний мир, где вообще осень.

— Держи, — Семен Львович сунул Виктору в руки банку холодного пива, а сам включил чайник. — Садись, не стой.

Он засуетился, заваривая чай, в кабинете поплыл запах луговых трав, а Виктор открыл банку и сделал изрядный глоток.

— Пивной алкоголизм, кстати, не выдумка врачей. — Семен Львович налил себе чаю и достал из пакета пончик, на котором уже подтаяла сахарная пудра. — Страдает печень, и поджелудочная, и клетки мозга…

— Мой мозг от пива только работать начинает. — Виктор хмыкнул и снова отхлебнул из банки. — Люблю я пиво, Львович. Ближе к телу давайте, что там с этим кладовщиком.

— Это был абсолютно здоровый молодой человек, в хорошей форме, он прожил бы долгую жизнь. — Патологоанатом покачал головой. — Страшное дело, Витя! Чей-то сын, такое горе родителям… Куда катится мир? Смерть наступила от удушения, первичная странгуляционная борозда явно от тонкой проволоки, но не струна, это точно. К нему подошли сзади и накинули петлю.

— Ну, проволоки в этом магазине пруд пруди, тонкая тоже есть. — Виктор вздохнул. — Значит, кто-то, от кого он не чувствовал угрозы. Хотя… Ну, от кого может чувствовать угрозу человек, каждый день приходящий на одну и ту же работу, в одно и то же время, и так несколько лет? Это ж не полиция, не военные действия, это склад хозяйственного магазина. Да он скорее случайно упавшего ящика с гвоздями станет опасаться, чем кого-то из сотрудников. При этом любой из тех, кто там работает и с кем мы говорили, теоретически мог это сделать. Я не думаю…

— Не перебивай. — Семен Львович нахмурился. — Что за манера перебивать! Есть и вторая борозда — образовалась после повешения, а значит, между первым удушением и собственно убийством прошло совсем мало времени.

— То есть его убило именно повешение?

— Именно это я тебе и хотел сказать. — Семен Львович откусил пончик и довольно прищурился. — Под телом на полу магазина была обнаружена лужа мочи, но больше нигде на складе не было следов биологических жидкостей. Этого парня придушили, когда он сидел спиной к нападающему, а потом тело подвесили. Тогда-то он и умер, а значит, именно в тот момент расслабились мышцы и биологические жидкости покинули организм. Убийце требовались изрядная сила и определенная сноровка. Убийство не было спонтанным, убийца готовился, и он физически сильный человек. Так что женщин можно сразу же убрать из списка подозреваемых: женщине этого не осилить, если она не чемпионка по поднятию тяжестей. Вторая странгуляционная борозда от обычной пеньковой веревки, кстати. Той самой, на которой его и подвесили, собственно. Классика жанра, да. Но женщина этого сделать не смогла бы, конечно. А вот две женщины — вполне, но они бы привлекли к себе внимание, я думаю.

— Я тоже пришел к тому же выводу. — Виктор смял пивную банку и оглянулся в поисках мусорной корзины. — Жертву наметили заранее, подогнали погрузчик, отключили камеры. Но вряд ли это все смог осуществить один человек. Тут нужны двое, иначе тело было не подвесить, и кто-то один из этих двоих должен был какое-то время проработать в магазине: знать там все, уметь обращаться с погрузчиком, и без своего человека внутри магазина убить Недзвецкого именно таким образом, а уж тем более так распорядиться трупом не получилось бы. И сообщник был среди тех, кого мы опрашивали. Но тогда как это стыкуется с тем, что пострадавший примерно за пару часов до смерти попросил свою подругу прийти к нему на склад, чтобы обсудить что-то, что он увидел. Его что-то тревожило, но именно в день смерти, а не накануне. И как это стыкуется с обдуманным убийством?

— Да запросто. — Семен Львович отпил чаю и потянулся за следующим пончиком. — Обдумав то, что ты мне об этом парне рассказывал, я думаю, причина в его личных особенностях. Есть люди, которые идут по жизни словно на ощупь. Им очень сложно контактировать с внешним миром. Это не аутисты в полной мере, диагноз им никогда не ставили, потому что эти люди нормально общаются в семье и в кругу близких друзей. Вот я уверен, что этот парень был отличным сыном, а со своей подружкой болтал и смеялся, не ощущая никакого дискомфорта.

— Тут вы правы, док.

— Семен Львович прожил долгую жизнь и всегда прав. — Старик усмехнулся. — Так я расскажу тебе за таких вот людей, каким был убитый парень. Я встречал таких в жизни, так что он для меня — открытая книга во всех смыслах. Такой человек имеет очень медленный психологический метаболизм, если можно так выразиться, и любые решения, которые выбиваются из его привычной колеи, даются ему с огромным трудом. То есть у него имеется работа, доведенная до автоматизма и совершенства, и около него очень ограниченный круг лиц, общение с которым тоже привычно для него. В этом мирке он знает все ходы, так сказать, и точно знает, как поступать в том или ином случае. А это для него очень важно, потому что такой человек совершенно не способен принимать мгновенные решения. Ему чужда спонтанность, он боится всего нового. При столкновении с чем-то неожиданным он впадает в состояние ступора и долго обдумывает. А если не может справиться сам, обращается за советом к тому человеку, общение с которым для него привычно, реакции которого для него предсказуемы, а результат их беседы не затронет его мироустройство.

— Львович, да это какой-то совсем уж тормоз, а тут чувак заведовал огромным складом и содержал его…

— В образцовом порядке! — Семен Львович подмигнул Виктору. — Ты не слушаешь меня. Склад — это как раз то место, где он установил раз и навсегда нужный ему порядок, он знает его вдоль и поперек. Он точно знает, как действовать в том или ином случае, как и с кем там общаться. Но сотрудники для него — типа гвоздей или шурупов, для общения с ними у него есть четкая внутренняя инструкция, как и для устройства самого склада. Он их не воспринимает субъектно, если ты понимаешь, о чем я говорю, они для него — просто объекты. И тут он видит нечто, и это нечто выбивается из общего ритма. Что сделает такой человек? Он будет обдумывать то, что его взволновало, день или два, а может, и неделю. А потом, не найдя правильного решения — для себя правильного, поскольку для него нет ничего страшнее ошибки! — он обращается к своей подружке.

— То есть он мог что-то увидеть и вчера, и третьего дня, или даже неделю назад?

— Именно! — Семен Львович выглядит как учитель, наконец обучивший делению дробей неисправимого двоечника. — Он обдумывал, прикидывал и так, и эдак. Но о том, что его что-то беспокоит, никто не знал, потому что такие люди, мягко говоря, внешне абсолютно не эмоциональны. А потом в какой-то момент он созрел до того, чтоб попросить совета, но было уже поздно. Убийца не оставил ему шансов. И я думаю, если бы девица поговорила с ним, судьба этого парня все равно была уже предрешена.

— Но тогда мы бы по крайней мере знали, что такого увидел несчастный кладовщик. — Виктор повертел в руках пустую банку. — А сообщник убийцы…

— Скорее, сообщница. — Семен Львович пьет чай маленькими глотками. — С наблюдениями и женщина могла справиться — ходила, все запоминала. Возможно, изначально она даже не предполагала, что готовится убийство, а потом все так быстро случилось, что ей пришлось помогать убийце. Странно, что она не выдала себя на допросе.

— Мало ли, как она все это воспринимала. — Виктор вспомнил Генкины слова о повернутых на вирте гражданах. — Ладно, я все понял. Семен Львович, а веревка?

— Отдал в лабораторию. Возможно, найдут ДНК убийцы, но это дело достаточно долгое, так что ждать смысла нет. — Семен Львович покачал головой. — Знаешь, я уже немолодой человек и многое видел, но в последние годы я поймал себя на том, что перестал понимать мир вокруг. Люди стали злые, бросаются друг на друга из-за ерунды. Давеча видел, как на светофоре из машины выскочил мужчина и принялся вытаскивать из салона рядом стоявшей машины водителя. Завязалась драка, а люди столпились и снимали это на свои телефоны. Для них это было развлечение. И бытовых убийств стало очень много — пьянство, домашнее насилие. Но хуже всего то, что увеличилось количество преступлений против детей. Во все времена люди оберегали потомство, и враги, захватывающие чужие земли, убивали именно молодняк, чтобы лишить побежденный народ будущего. Так у меня есть ощущение, что мы сами себе враги. Как по мне, то даже проданная подростку бутылка спиртного может приравниваться к убийству. Ведь он может отравиться алкоголем, или же, выпив его, попасть под машину, или даже убить кого-то, ты понимаешь? А курящие девочки с бутылками пива или энергетиков? Я ни разу не ханжа, но в том, что потом рождаются больные дети, виноваты те, кто терпимо относится к таким вот девочкам, и родители в том числе. Мы теряем поколение — оно тупеет перед мониторами компьютеров, играя в бесконечные игры, или теша свой нарциссизм, размещая фотографии на всеобщее обозрение, в том числе и очень личные. Оно убивает себя спиртным и наркотиками, у них уже ущербный генотип, а их потомство качеством будет еще хуже! И когда они попадают ко мне на стол, их организмы изношены так, что смотреть страшно. И я думаю: где родители этих детей, почему они не выполнили свои родительские обязанности по сохранению своего потомства? И у меня, знаешь, нет ответа, кроме подозрения, что мир сошел с ума и катится в пропасть.

— Боюсь, вы правы. — Виктор поднялся, расстроенный словами патологоанатома и собственными мыслями. — Ладно, я поеду в отдел, работы полно. Спасибо, Семен Львович.

Виктор вышел из морга, прикидывая свои дальнейшие действия, и по всему выходило, что нужно дождаться вестей от Генки и результатов поиска от Семенова. Что-то в этом деле не давало ему покоя, но сформулировать свою мысль он пока не мог. Досадливо фыркнув, он зашагал по лужам к машине, думая о том, что вот плохо очень без Дэна, и без пива плохо.

Небо над головой стремительно затягивали тучи, пустился мелкий противный дождь.

* * *

— И теперь я не знаю, как я туда пойду. Родители Игоря, его сестра и похороны… я не могу туда идти. Вот вообще не могу и не хочу! Я не хочу видеть Игоря таким и запомнить его таким тоже не хочу.

— Понимаю.

— Анастасия Петровна, я его знаю столько, сколько себя помню. Мы жили в соседних подъездах, наши мамы дружат с детства, тоже выросли в этом же доме, в тех же квартирах. И мы с рождения всегда были вместе, учились в одном классе, Игорь мне как брат. А сегодня я увидела, как он там лежит… нет, он был накрыт, но его ноги в кроссовках… не бывает так у живых людей, я же знаю. И я не хочу видеть его в этом ящике таким… незнакомым, и то, что будет лежать в этом ящике, — это уже не Игорь, а Игоря больше нет, но приличия требуют, чтобы я пришла. И самое главное, сам он, если б мог что-то сказать, то он бы понял, почему меня нет. Он и сам ненавидел все эти условности и социальные ритуалы, но в том-то и дело, что у него теперь нет права голоса. Понимаете, как все ужасно?

— Конечно.

— А хуже всего другое. Если бы я не замоталась, а сразу пришла к нему, как только он позвал, он был бы жив, я уверена. А я забыла… Это моя вина, понимаете?

— В смерти твоего друга вина только убийцы, ты это должна понимать абсолютно четко. — Анастасия Петровна взяла Аню за руку. — И кто знает, если бы ты пошла, не висела бы ты сейчас где-нибудь в магазине? Кто знает, что он там увидел или кого. Ему надо было к начальнику охраны обратиться сразу.

— Игорь не такой. — Аня всхлипнула. — Все, что непосредственно не касалось его работы… у него были сложности в общении. В школе его дразнили все время, у него следы эти были на лице — от прыщей рубцы остались. Он очень стеснялся, я его даже уговаривала сделать шлифовку. В общем, если он увидел нечто, показавшееся ему подозрительным, он бы долго думал, как ему поступить, а потом все равно спросил бы у меня совета. Он так и хотел сделать, а у меня из головы вон! Это моя вина…

— Перестань. — Анастасия Петровна вздохнула. — Я знаю, у тебя сейчас большое горе, но это не ты убила парня, а убийца. Кто-то, кого он увидел за чем-то неприглядным. И этот человек хотел скрыть свой проступок любым способом. Даже убить смог, да еще так с телом поступил. Возможно, заранее все планировал. Не надо обвинять себя, это неправильно.

Анастасия Петровна погладила руку Ани. Она понимает, что девушке надо выплакаться. Она успокоится и поймет, что ее вины в смерти друга нет. Виноват всегда убийца.

Женщины сидят за прибранным столом на кухне, и уже очень поздно, и где-то в квартире крепко спит Никита, а мать и его сотрудница ведут неспешную беседу. И для обеих этот разговор очень важен.

У Анны не сложились доверительные отношения с собственной матерью. Для ее матери всегда была важна внешняя сторона отношений, четкое распределение ролей в семье, постоянное соблюдение субординации. Внешне все и правда смотрелось идеально, но на самом деле Анна никогда не могла не то что поделиться с матерью своими мыслями, но и просто поговорить или спросить совета. Вся их жизнь была парадной, напоказ. Их семья считалась идеальной, и Анна приняла правила этой игры в ненастоящее. Сначала она думала, что так у всех. Со временем, когда пришло понимание того, как обстоят дела, она не пробовала ни бунтовать, ни что-то менять, здраво рассудив, что изменить в данном раскладе ничего нельзя, сложилось как сложилось. Она жила в родительской квартире, но жила как будто совсем одна. Отец все время проводил на работе, занимаясь своим небольшим бизнесом, а мать дни напролет ездила по каким-то своим делам — то в магазины, то в салоны, а то они с отцом уезжали путешествовать. Дочь в этом уравнении была лишней — мать полагала, что дети не должны мешать родителям жить своей жизнью.

И хотя такой расклад стал привычным для них всех, но иногда Ане хотелось просто поговорить с кем-то, кто поймет ее, проявит участие, да хотя бы просто выслушает. Или поехать куда-то вместе с родителями, увидеть какие-то другие страны, потому что она никогда нигде не была… Но больше все-таки ей не хватало внимания, она выросла очень одинокой, потому что мать никогда не слушала, ее раздражала необходимость слушать то, что ей было не интересно. Ее зацикленность на собственной жизни, на собственных впечатлениях и переживаниях не оставляли места никому. Аня иногда думала, зачем отец терпит рядом такую женщину, но со временем поняла, что отцу тоже важно его личное пространство, а мать слишком мало его стесняет.

Дочь в этом раскладе вообще была лишней. Она была просто частью реквизита, обязательного для картины идеальной семьи.