Ничего не возьму с собой

И она думает о том, что Игоря будут хоронить, а ей придется идти на похороны. Прощание с телом — необходимый ритуал, в котором должны участвовать те, кто еще жив. И это дико, если вдуматься. Потому что, по сути, человека уже нет, и она совсем не хочет видеть то, что когда-то было ее другом, нечто неодушевленное и даже отчасти страшное, уложенное в длинный ящик, нечто, совершенно не похожее на того парня, которого она знала всю свою жизнь.

И родители, как на грех, уехали отдыхать. Они всегда в это время года уезжали туда, где было тепло: мать любила лето и солнце и перед наступающей зимой хотела снова окунуться в солнце и теплое море.

И если родители не приедут, то от их семьи только она вынуждена будет провожать Игоря. Ей придется смотреть, как его мать старательно изображает скорбь, хотя ей, скорее всего, плевать, и как плачут его сестра, и отец… и она сама тоже будет плакать, но Игорю это уже не надо, ему ничего уже не надо, потому что его просто нет. Нигде нет, вообще. И никогда не будет уже. И ничего нельзя изменить или исправить. И она даже сказать никому не может, что это она виновата. И если бы она зашла к Игорю, когда он звал, то он бы до сих пор был бы жив. Но она не зашла, и случилось то, что случилось.

Слезы покатились из глаз сами, и сдержать их совершенно никак не получалось.

— Аня…

Никита, который все это время шел впереди, толкая перед собой тележку с покупками, останавливается. Конечно, он поступает сейчас как бесчувственная скотина, и тут двух мнений быть не может. У девчонки погиб давний друг — друг из детства. То есть они дружат всю сознательную жизнь, а если дружили еще и их родители, значит, и бессознательную, скорее всего, тоже. И вот сегодня этот человек погиб. Так нелепо, страшно и необъяснимо. А он тут ходит, покупает молоко и сыр, как будто нельзя было все это сделать потом, магазин-то круглосуточный!

Обругав себя скотиной, Никита нашаривает в кармане платок. Вот отчего-то женщины никогда не носят с собой платков. В лучшем случае в сумочке заваляется пакетик одноразовых платков, оставшихся от насморка, или влажные салфетки, которые на случай слез вообще не годятся. А у мужчин, как правило, всегда есть с собой платок. У Никиты тоже есть, мать ежедневно кладет ему в карман чистый отглаженный платок, и сейчас он пригодится менеджеру Лепехиной.

— Вот, возьмите платок. — Никита протягивает девушке платок. — Берите, берите, у меня их достаточно. Не надо плакать, что ж теперь… раз так вышло.

— Я знаю. — Анна всхлипывает, и не искусственно, как всхлипывала Габриэлла, и слезы у нее тоже были настоящие, а не пролитые перед зеркалом, установленным позади камеры. — Просто я вот сейчас вдруг поняла до конца… Мы же сюда после работы часто заезжали. Здесь выпечка очень хорошая, и его мама очень любит пончики с малиной, а мой папа булки с маком. И мы покупали, болтали, смеялись… Он был хорошим другом, понимаете? И у него, кроме меня, никого не было. У нас сложные отношения с семьями, в этом мы очень похожи. Он мне был почти братом, потому что мы даже в одной кроватке часто спали, когда или его, или моим родителям куда-то было нужно. Нас тогда укладывали в одну кроватку, то в мою, то в его… и в школе мы вместе были, и потом тоже… а теперь как же? А главное — за что, зачем так-то с ним потом? Ну, убили, а подвешивать зачем?

— Не знаю. Я…

— Сынок!

Никита вздрогнув, оглядывается. Откуда здесь в такой час могла взяться мать, он даже не представляет, но это, несомненно, она.

— Решила постирать, тебя ожидая, а порошка не оказалось. Ну, вот и вызвала такси, приехала. Час поздний, открыт только этот магазин.

— Что ж ты мне не сказала?

— Сразу позабыла, а потом решила пройтись по магазину. Да тебя-то и ждать долго, а стирать сегодня хотела. — Мать встревоженно смотрит на заплаканную девушку. — Деточка, что ж ты плачешь так? Никита, что стряслось?

— Мам…

Никита знает, что у матери есть способность — растормошить человека и вытащить из него всю правду, и так у нее тихо и необидно получается, что человек еще и благодарен ей остается — за восстановленное душевное равновесие.

— Давай-ка, Никитка, на кассу пойдем и домой. Я плов приготовила, салатик порезала. Посидим, чайку попьем, поговорим.

— Нет, спасибо… я домой. — Анна снова всхлипывает. — Я… поздно уже…

— Тебя дома ждут?

— Нет. — Анна покачала головой. — Родители уехали на отдых, но…

— Вот и ладно. Тогда едем.

Мать берет Анну за руку и ведет между стеллажами. Анна Лепехина, старший менеджер и взрослая девушка с двумя высшими образованиями, покорно идет за ней, а Никита толкает им вслед тележку с продуктами и стиральным порошком, будь он неладен, и думает о том, что более нелепой ситуации придумать невозможно. И теперь все это совершенно непонятно, чем закончится, а ведь всего и надо было, что отвезти злосчастную Лепехину на эту ее чертову улицу Лизы Чайкиной. И сейчас он был бы на пути в супермаркет, а дома, наевшись плова, залез бы под плед, и… Но история не знает сослагательного наклонения, и любая прожитая секунда — уже история, изменить ее нельзя, а потому нужно рисовать теми красками, что есть.

Их с матерью квартира стала для него последней крепостью, единственным местом, где Никита чувствовал себя в безопасности. И когда он переступал порог их дома, то всякий раз ощущал, как история с Габриэллой сломала его. И если вначале осознание этого пугало, то теперь он привык. Что ж, есть вещи, которые сложно переживаются, если вообще переживаются. И даже если ты их все-таки переживешь, все равно никогда уже не будешь прежним. Меняешься ты, меняется что-то в мире для тебя, иногда значительно, а иногда неуловимо, но действительность и ее восприятие меняются навсегда.

— Никитка, иди кушать! — зовет Никиту мама.

Есть события и явления, постоянные в своей изменчивости: приходят зима или весна, по календарю в свой черед, а фактически — когда им угодно; и солнце тоже встает, но всякий раз по-разному, так что его тоже нельзя назвать неизменной величиной; а о реке так и подавно все всем известно — нельзя дважды войти в одну и ту же реку.

А есть вещи, которые никогда не меняются. Например, то, как мать зовет его к столу. Одна из последних постоянных констант в его изменчивом мире.

И он рад этому и хочет каждый день сидеть за столом — есть плов, который у матери получается отлично, или что-то другое, неважно что. Да только теперь за столом сидит старший менеджер Лепехина, зареванная и абсолютно неуместная в их с матерью размеренной жизни. Жизни, которую он так старается наладить. Правда, получается пока так себе, надо это признать.

— И что ж, так и не выяснила полиция ничего?

— Нет, ничего. — Анна опасливо косится на Никиту. — Да вот Никита Григорьевич знает лучше меня, наверное.

Никита готов придушить Лепехину за то, что она все выболтала матери. Анне ведь невдомек, что его матери нельзя волноваться, что она едва не умерла и если бы не доктор Круглов, то непременно умерла бы. Конечно, не рассказать его матери что-то, если она спрашивает, вообще немыслимо. Но могла бы посопротивляться, а ведь к гадалке не ходи — выболтала все сразу же. И всего-то они вместе на стол накрыли, пока он был в душе.

— Садитесь кушать, дети.

И эта фраза тоже была привычной — когда в очередном новом городе, куда переводили по службе отца, у Никиты появлялись приятели, то часто местом их сборов оказывалась квартира, выделенная Радецким. Мать готовила нехитрое угощение — не держать же детей впроголодь! — и звала всех к столу, даже если на столе было только варенье, чай и нарезанный аккуратными ломтями белый хлеб. Чем богаты, тем и рады.

— Самое главное — совершенно непонятно, зачем все это проделали. — Мать задумчиво смотрит на Никиту. — Ты сам-то что думаешь?

Никите очень не хочется обсуждать убийство с матерью. Он боится взволновать ее: мать вида не покажет, а все равно будет переживать, думать об этом, представлять всякие ужасы, опасности. И закончится это снова больницей, а там… да ну, подумать страшно.

Вот только мать об этих его страхах ничего не знает. Сидит себе как ни в чем не бывало, с Лепехиной о разной ерунде болтает. А старший менеджер уже и не плачет, освоилась совсем, словно и не висел сегодня убитый кладовщик на месте утреннего пугала.

Никиту клонит в сон, и ему категорически не нравится мысль о том, что ему еще везти Лепехину на край географии. Вызвать бы такси нервной девице, и пусть катится на свою улицу Лизы Чайкиной, а он хочет спать.

— Иди спать, Никитка, ты совсем сонный. Ложись у меня, чтоб мы тебе своей болтовней не мешали, я чистое белье там для тебя постелила. — Мать трогает Никиту за плечо. — А мы тут еще поболтаем немного. Машинка достирает, нужно будет развесить стирку.

Значит, Лепехина решила все-таки ехать на такси, понимает Никита, и такое решение ему нравится. За мать он не переживает: она абсолютная сова, в первой половине дня практически бесполезная для общества, потому что ее биоритмы заставляют развивать бурную хозяйственную деятельность ближе к вечеру. Стирать по ночам для матери самое то — она любую работу предпочитает оставлять на вечер, потому что вечером в ней словно включается какой-то двигатель, и она с легкостью справляется с любыми задачами, не выказывая никаких признаков усталости.

Сам же Никита, как и когда-то его отец, рано встает и практически сразу готов вступить в новый день, но в десять вечера заряд его батареи истощается, словно кто-то невидимый включает режим сумерек, плавно переходящих в ночь. И тогда он замирает и впадает в кататонию, и лучшее, что ему при этом нужно сделать, — просто найти подходящее для сна койко-место и поспать свои положенные восемь часов.

Вот и сейчас он идет в спальню матери, ощущая такую страшную усталость, что просто на ходу уснул бы, и немудрено: на часах уже новый день, и так поздно он уже давно не ложился.

Никита сбрасывает одежду и падает на кровать, пахнущую свежим бельем, засыпая раньше, чем его голова коснулась подушки.

Ему снится покойный отец, одетый в парадную генеральскую форму, в фуражке с блестящим околышем, и он что-то говорит Никите, глядя на него серьезно и значительно, только его слова тонут в шуме ветра, и Никита не разбирает ни слова.

8

Генерал Бережной не ждал посетителя. Он готовился к совещанию — секретарша принесла ему последние сводки, и, когда в кабинет быстрым шагом вошел Игорь Капинус, Бережной был немало удивлен. Незваного визитера его неподдельное удивление очень позабавило.

— Если гора не идет к Магомету, то Магомет идет к горе. — Капинус протянул руку для приветствия. — А я все жду, когда ты позвонишь мне. Сегодня даже по лбу себя хлопнул: Игорь, старик, ты забыл, с кем дело имеешь? Не позвонит старинный друг-приятель, гордый он у тебя. Ну, а я не гордый. Я проезжал мимо — дай, думаю, загляну, крестнице гостинец передам. Полчаса есть у нас?

— Ну, полчаса есть. — Бережной хмыкнул, стараясь не показать, как рад визиту приятеля. — Присаживайся, расскажи, каким ветром.

Капинус поставил перед Бережным объемистую коробку.

— Тем же, каким ты должен был позвонить мне еще позавчера. — Капинус подвинул к себе один из стульев и оседлал его. — Диана-то умнее тебя, брат. Кстати, вот — крестнице гостинец передай, обещал ведь. Скажи мне, кто такая есть — Рейвен Квин?

Бережной рассматривает коробку с пластиковой крышкой, в которой разместился набор мебели самого зловеще-гламурного вида. Что-то похожее он видел краем глаза на экране, когда Аленка смотрела свои мультфильмы.

— Спасибо, Игорь! — Бережной спрятал коробку в стол. — Рейвен Квин, как я понимаю, дочь Злой Королевы из сказки о Белоснежке. Больше ничего не знаю и не хочу знать, у меня нервы. За подробностями к девочкам. Это они там от мультиков фанатеют.

— Это ж не тебе, а крестнице. Как она?

— Ничего. — Бережной вспомнил воскресный поход в «Сказочное Королевство» и нахмурился. — В школе прижилась. С трудом, конечно, а все-таки оттаяла, даже подружки завелись у нее там. Учительница хорошая попалась, понимающая, нашла к ней подход. Пришлось рассказать ей нашу историю, конечно. А теперь и с учебой вроде бы тоже неплохо, мы с Дианой занимаемся с ней постоянно, догоняем упущенное. Так что вроде бы неплохо пока, да вот на днях неприятность случилась…

— Диана ничего не говорила.

— Ну, это понятно, она не любит говорить о таких вещах. — Бережной вздохнул. — Поехали они в парк развлечений. А меня, как на грех, дернули по работе. Даром что воскресенье. Я с делами разобрался и решил подъехать к девочкам, обедать их повезти — Диана очень любит грибной суп в «Вилла Олива». Столик заказал, а сам к ним. Моя-то машина сейчас в ремонте, а Диана свою забрала: куда ж принцессам в маршрутке, тем более в платье, как у Рейвен Квин, сам понимаешь. И вот я подъезжаю к торговому центру, патрульные подбросили, а на стоянке картина маслом: на капоте у Дианы лежит какая-то девица, вся в крови. Аленка на заднем сиденье ревет в голос, ее трясет всю, но в кулачке порция сахарной ваты — для папы купили. И хоть плачет, а вату не выпустила! И по всему видать, случилось все вот сию секунду, до больших неприятностей не дошло.

— Так случилось-то что?

— Девица эта с мужем повздорила. Диана говорит, орали они друг на друга. Ну, он и принялся ее воспитывать прямо на стоянке. В машине их дети, ревут в два голоса, а дамочка видит, что дело плохо, бросилась к Диане — так-то на стоянке только машины, а тут человек живой. Аленка же у нас… ну, ты и сам все знаешь.

Капинус кивнул — конечно, он все понимал. Ребенок, первые восемь лет своей жизни росший в среде уголовников и алкоголиков, панически боится любого напоминания о той, прошлой жизни. Первые восемь лет — самые важные в становлении личности. И как теперь все это исправить?

— Она-то понимает, что с нами навсегда, но нет-нет да и вылезут опасения. Она же маленькая еще, не умеет пока мыслить рационально, страхи порой сильнее ее. Ну, проплакала весь вечер, никак успокоить не могли. Потом уж, совсем вечером, они с Дианой мультики посмотрели, я ей книжку почитал, уснула. Сейчас ищем хорошего детского психолога. Посидели мы с Дианой, подумали и решили, что никак не обойтись нам без профессиональной помощи. Не справимся мы сами с ее страхами! А упускать ситуацию сейчас никак нельзя, иначе дальше только хуже будет.

— Страхи, брат, у каждого свои. Иногда и взрослый сам свои страхи побороть не в состоянии, а тут такой маленький травмированный ребенок. С психологом я вам помогу. Скажи Диане, послезавтра вечером придет прямо к вам домой… Нет, пожалуй, я сам ей позвоню. — Капинус вздохнул. — Так что с мужиком тем?

— А ничего, жена не стала выдвигать претензий.

— Ну, как обычно. — Капинус презрительно сморщился. — А ведь и дуры же бабы, Андрей! Сами понимают, что глупо это — терпеть колотушки да унижения, а терпят. Типа отец детям нужен, семью сохранить, а того и невдомек, что дети не должны видеть такого, если, конечно, не ставить цель сломать им психику. И семья, где муж околачивает жену как боксерскую грушу, не семья уже, а так. И дети там, как правило, просто заложники, ведь они даже уйти не могут.

— Могут, Игорь. Бегут, ищем, но не всегда находим. А бывает, в таком состоянии находим… мозг отказывается понимать.

— Ну, я о том же. Ладно, Андрей, я на днях к вам загляну, потому что главного-то подарка я не привез, но в интернете заказал. «Книга легенд», что бы это ни было, приедет через пару дней, и стоит она денег несметных. Я и не подозревал — это же просто детская книга, хоть и какая-то там из мультика! Но зато бонусом к ней идет волшебная палочка и ожерелье Рейвен Квин, будь она неладна.

— Это ты скажи спасибо, что понравилась ей именно Рейвен, а не Эппл Вайт, например. Тогда бы разорились на одних нарядах!

— О господи! — Капинус засмеялся. — Все-таки с пацанами проще. Скажи лучше, что там с тем каналом, про который Диана рассказывала? Ты им занимался?

— Стыдно сказать, но не занимался. Работы навалилось, а Реутов в отпуске.

— Понятно, — Капинус самодовольно ухмыльнулся. — А я вот на досуге поинтересовался.

Бережной знал, что приятель сейчас беззастенчиво врет. Причем при этом еще и знает, что Бережной знает, что он врет. Какой там у Капинуса досуг, при его-то работе! Интересовался он специально: время выделил и людей подключил. Да еще погонял подчиненных небось в хвост и в гриву. А теперь делает вид, будто ничего такого — просто мимо проходил. Но такой характер! Очень уж сложный и неоднозначный, да еще и сложность эту и неоднозначность Игорь все эти годы старательно в себе развивал. Оно, конечно, для работы, которой занимался Игорь, такой характер был в самый раз, но сейчас-то они беседуют не по работе. Или все-таки по работе?

— И что там? — спросил Бережной, приняв незаинтересованный вид. — А то у меня тут совещание скоро, а мы заболтались.

— Мы ж по делу! — Капинус засмеялся. — На самом деле не выяснил я пока ничего стоящего. Имя и фамилия у той бабенки вымышленные. Я отсмотрел весь материал, имеющийся в открытом доступе. Твоя жена права, что-то с этим каналом нечисто. Нагнетается общественная истерия, и это как раз понятно: слишком много насилия в нашем обществе, и на насилие отвечают именно насилием, и все это нарастает как снежный ком. Но сдается мне, что процессом руководит кто-то очень умный и цель у него совсем не такая благородная, как заявлено. В соцсетях возникают группы мстителей, которые мониторят такие сайты и находят там объекты для своих акций возмездия. При наличии интернета стало очень просто найти любого, кто засветился хоть раз на фото или видео. Всегда найдется кто-то, кто знает гражданина: сосед, сослуживец, дальняя родня. В общем, я взял информацию на заметку, мы отслеживаем такие вещи, и ребята мои еще покопаются. Это и правда не по твоей части.

— Ну да… ну да… — нарочито равнодушным голосом вполголоса сказал Бережной. — Мы же тут так, ерундой занимаемся: убийства да расчлененка… Куда нам до твоих задач!

— Сварлив ты стал, Андрей! Как тебя только Диана терпит? — засмеялся Капинус. — Перестань дуться! Это и правда не твоя специфика. Но если у меня будет информация, я тебе обязательно дам знать. Просто для интереса.

— Лады! — кивнул Бережной. — Приходи в гости, что ли.

— Да вот «Книгу легенд» получу по почте и приду. Мне уже и самому любопытно, что это за книга такая, — улыбнулся Капинус.

— Ну-ну! — ухмыльнулся про себя и Бережной, представив, как глава антитеррористической службы увлеченно ищет в «Гугле» информацию о Рейвен Квин, а потом смотрит мультик. — Поищи-поищи! И мультик можешь посмотреть.

Капинус легко поднялся, и генерал немного позавидовал его легкости в движениях и юношеской стремительности.

— Что ж, мне пора. Был рад повидаться, в выходные загляну, — протягивает Игорь руку старому другу. — Психолога я пришлю. Хорошая тетка, специализируется как раз на детях, получивших психологические травмы. А тут восемь лет жизни — сплошная травма, шутка ли.

Они пожали друг другу руки, и Капинус вышел, оставив Бережного наедине со своими мыслями и коробкой, в которой наливалась зловещим пурпуром и синевой мебель дочери Злой Королевы — строптивой Рейвен Квин.

* * *

— В общем и целом твоему парню объявили интернет-войну!

Генка Щелканов пьет кофе небольшими глотками, забросив длинные худые ноги на маленький журнальный столик, втиснутый между двумя креслами в его кабинете. Этот столик и два кресла по бокам Генка называет гостевой зоной. Кабинет тесноват, но Генку, похоже, все устраивает.

Виктор не собирался к Генке. Он знал, что прошло совсем мало времени и, если бы у приятеля что-то было, он бы сам позвонил. Виктор честно ехал в морг, но по дороге все-таки купил пирожных и заехал к Генке, втайне надеясь, что у того уже есть что-то интересное.

— Это как? Что значит — интернет-война?

— Темный ты, как гудрон, Витек! — Отправив в рот остатки эклера, Генка потягивается. — Век электроники, интернета и прочих твиттеров, нужно идти в ногу со временем. Тем более что преступления в интернете свершаются ничуть не хуже, чем в реале.

— Да ну тебя. — Виктор думает о том, что в морге его ждет Семен Львович, спрятавшийся от опасного внешнего мира среди блестящих инструментов и стеклянных банок, в которых плавали различные органы, поврежденные самым замысловатым образом, и жуткие деформированные эмбрионы. — Я знаю, что происходит всякое, просто понимать это отказываюсь. Вот есть реальная жизнь. Тут куча проблем, столько всего происходит, только успевай разгребать, но хотя бы ясно, кто и почему что-то делает. А зачем нужно что-то там мутить в интернете? Я не понимаю! А уж тащить интернет-разборки в реальную жизнь! Тут уж точно надо быть полным дегенератом.

— Ты, с одной стороны, прав. — Генка наливает себе еще кофе. — Но, как говорится, уже поздняк метаться. А ты этого не учитываешь. Весь цивилизованный и не очень мир сидит в интернете: люди там общаются, там ссорятся, воюют, там даже находят себе партнеров, люди женятся и детей рожают, познакомившись в Сети. А ты, Витек, говоришь: нереально! Нет, для миллионов людей интернет-мир так же реален, как и тот, что за окном. Такая сейчас жизнь пошла. Или ты думаешь, бывшая жена этого парня зря бодягу именно в интернете развела? Нет, девка все рассчитала правильно! Если бы она в полицию пошла, ее бы на раз поймали на несоответствиях и сто пудов принялись неудобные вопросы задавать. Экспертизы разные, опять же, назначат. А в интернете ничего этого не надо, там тебе граждане поверят просто по факту наличия трогательной мордашки, по которой катятся трогательные слезы. Ставка делалась как раз на это. В интернете никто же не станет проверять, понимаешь?

— Ген, это очень тупо!

— А я и не говорю, что не тупо! — Генка лениво потягивается. — В этом-то и беда: выросло целое поколение дятлов, для которых ролик в интернете является доказательством. Ты любую идею можешь толкнуть, что угодно можешь доказать этим дебилам или опровергнуть, просто запилив ролик в интернет. Никто не станет проверять правдивость информации. Есть ролик — все, истина! Аллилуйя!

— Но это же Средневековье какое-то: Земля плоская, потому что мы ее такой видим… — растерянно говорит Виктор.

— Это реально так обстоят дела, — устало кивает Генка. — Да, я тоже считаю, что очень тупо преследовать человека, приходить к нему домой, на работу, звонить ему, предъявлять какие-то претензии в ключе «ответь за базар» просто на основании постов в интернете. Особенно с учетом того, что в интернете под ником может прятаться кто угодно, а в реале пострадает человек и вовсе не причастный. Иногда в соцсетях создают группы, основной целью которых является досаждать в реальной жизни определенным людям.

— Это как?

— Ну, вот пишет какой-то персонаж комментарии. И комментарии эти или даже сам персонаж кого-то раздражают. А еще кто-то говорит: эй, а я знаю, кто он в реале! И выдает данные некоего человека. Причем проверять эту информацию, как правило, никто не проверяет. Да и как проверишь? Срабатывает стадный инстинкт, и все бестолковые тинейджеры, а вместе с ними и взрослые неудачники, какие-то безумные фрики, которым в реальной жизни места не нашлось, толпой набрасываются на кого-то, кого они считают врагом. При этом волна травли, случается, разгоняется, и в ней участвуют сотни людей.

Генка, не на шутку задетый за живое, переводит дух и продолжает:

— А спроси ты любого из них — ну, вот так, лицом к лицу — тебе-то, идиоту, что за дело, если какой-то там непонятный крендель поколачивает свою бабу? Или нет, даже не так. Дело, может, и есть. Но почему только в Сети? Неужто ты такого рядом с собой никогда не видел? Неужто твой папа маму никогда не бил? Соседи там или знакомые детишек своих не лупцевали почем зря? А раз видел, то почему ничего не сделал, диванный воин?

— И почему? — улыбнувшись, задает наводящий вопрос Виктор.

— А потому, — кивает Генка, — что в интернете ты можешь быть хоть Бэтменом, хоть кем угодно. А в реале ты прыщавый дрыщ, профессиональный девственник, живущий в родительской хрущевке и дрочащий на Сашу Грей. И в реале ты за базар можешь выхватить вполне ощутимых колотушек, а в интернетах все такие храбрецы бессмертные, что любо-дорого.

— Кто такая Саша Грей?

— Проехали! — смеется Генка. — Сразу видно человека из раньшего времени. Я к тому тебе рассказываю, чтобы ты понял, как это происходит и работает. Наши родители, бабушки и дедушки знакомились в парках и на танцах в Доме культуры. Да мало ли, где еще. И дружили тоже со вполне реальными людьми по месту жительства или работы. Круг общения, по сути, замыкался лет в двадцать пять — тридцать, с появлением семьи. А потом все. Жизнь катилась примерно у всех одинаковая. О существовании конкретного индивида знали несколько десятков граждан. И о том, что этот индивид собой представляет, знало куда меньше народу, но уж те, кто данного гражданина знали, то знали его как облупленного — с детства или в крайнем случае со студенческих лет.

— А сейчас не так? — заинтересованно спрашивает Виктор.