Тритогенея Демокрита

Нет, он лежал не на тюках, а на горячих, хорошо выскобленных досках палубы. Доски пахнут солью, и рыбой, и медом, и розовым маслом, и вином, и солнцем. Разве у солнца есть запах? Есть! Он один на корабле, который уносится в неведомое по воле ветра и волн…

Ложь не может врачевать. Врачует только истина. Но как она горька! Поступок вызревает в чувствах. Его семя — томление. Его тетива — ясная мысль, которая вскипает на гребнях могучих чувств.

Вчера он вставил стрелу в лук, натянул тетиву, но внезапно исчезла цель. Вы слышите, как уныло поет без цели летящая стрела?

Протагор назвал его глупцом. И безумцем. Конечно, глупец. И конечно, безумец.

Над Танталом нависала скала, готовая обрушиться в любое мгновение. Она была причиной его вечного страха. Зевс полагал, что придумал для фригийского царя, выдавшего его тайны, изощренную пытку. Смешной бог, смешная пытка: над каждым из живущих на земле нависает грозная скала, но ни о чем так мало люди не думают, как о своем конце, который может наступить в любой миг, и уж во всяком случае не испытывают мук Тантала, вспоминая в грустные часы досуга о неизбежности и непредсказуемости конца. И грустит человек не оттого, что, возможно, мало времени осталось жить, а оттого, что много времени растрачено, быть может, впустую, упущены лучшие годы, невозвратно канула в прошлое пора молодости, цветения буйных страстей и дерзких начинаний.

Вот и он, Демокрит, грустит. Не безумец ли, не глупец ли: десятилетия отдал поискам мудрости, поискам истин, которые бы принесли людям счастье и процветание в их делах, а сам — нищ и одинок. Священные свитки Вавилона, священные свитки Мероэ48, халдейская магия светил и цифр, древнее искусство начертания фигур и линий, книги ионийских мудрецов… Он научился предсказывать затмения Луны и Солнца, погоду и землетрясения, урожаи олив и винограда, вычислять расстоя-ния и объемы, пользуясь только линиями и цифрами, он написал о будущем Вселенной, великого мира, он исследовал малый мир, человека, историю многих народов, он готов предсказывать их будущие судьбы, а там, где все видят игру случайностей, его уму предстает стройная последовательность причин и следствий — закон… Одного он не сделал: не заглянул в свиток своей собственной судьбы. Впрочем, заглянул: судьба его — судьба многих, живших не для себя, а для людей. Но когда же он принял это решение забыть о себе ради других? Ожидание какой награды увело его от дружеских пиров, от любимых женщин, от тьмы наслаждений, которые доступны людям молодым и богатым? Да, да, ведь он был молодым и богатым. Правда, давно. Теперь — в летах и без единого обола в руке. А что будет? Не в том ли награда, что Протагор обозвал его глупцом и безумцем? И только ли Протагор так думает? К сожалению, не только: братья Геродот и Дамаст, кажется, стыдятся его, хотя и тот и другой воспользовались его услугами. Дамаст сохранил урожай хлеба и стал еще богаче, Геродот избавился от лихорадки — оба благодаря его советам и стараниям. Но с той поры Дамаст не позаботился о том, чтобы в доме Демокрита появилась лишняя корзинка хлеба, а Геродот не прислал слугу, чтобы справиться о здоровье своего врачевателя. Вольноотпущенник Диагор украл Алкибию. Подметальщик рыночной площади, которому он готов был дать совет, как стать богатым, смеялся ему в лицо, решив, что он повредился в уме. Только старая нянька Клита понимает и жалеет его, а он замахнулся на нее посохом и обозвал сводней…

Он приподнялся, сел. Увидел снова море и белый парус на горизонте. Это был другой парус. Увы, отныне все паруса будут напоминать ему о том парусе, под которым уплыли Алкибия и Диагор.

Стать богатым. Богатство приносит власть. Желание власти постыдно, но мудрость открывает к ней короткий путь, богатство делает его легким. Богатство и власть. Для других — предмет зависти и страха. Зависть и страх — крепкая преграда для насмешек и высокомерного презрения. Тот, кто видит себя в чужом золотом зеркале, восхищается зеркалом, а не своим лицом.

Богатство и власть презренны с точки зрения философа, но с точки зрения обиженного и оскорбленного человека они желанны. В них — возможность полного отмщения всем.

И все же он не пожелал ни богатства, ни власти. Хотя знал, как достичь того и другого. Власть и богатство — способ отнимать свободу и благополучие у других. Власть и богатство не могут стать всеобщим достоянием. В их основе — грабительство и обман. А что может быть противнее философу, который печется об истине и всеобщем благополучии. Не грабить, не обманывать, а отдавать и просвещать — вот долг философии и философов. Сладко приобретать знание, но еще слаще — делиться ими с людьми. Да! Есть у Демокрита другая мечта. Мечта о том времени, когда сотни переписчиков станут переписывать его книги и среди них ту, которую он напишет против Протагора. Протагор — создатель грамматики и конституции для Фурий, почитаемый им Протагор. Но тот, который отрицает науки и называет критерием истины мнение любого человека, — тот Протагор его враг. «Против Протагора» — так он назовет эту книгу. Глупо полагать, будто мнение Демокрита ложно только потому, что у Протагора иное мнение. Не в мнениях дело, не в кажущемся, не в чувствах. Истина скрыта от чувств и принадлежит умопостигаемой сущности вещей. Сопоставление, обнаружение сходства и различий, отыскание причин — вот путь к истине. Для одних мед сладок, для других горек, для одних горяча та вода, которая холодна для других, тяжела та ноша, которая легка для других, прекрасна та женщина, которая другим кажется дурнушкой. Но нет ни сладкого, ни горького, ни холодного, ни горячего, ни легкого, ни тяжелого, ни прекрасного, ни дурного. Вещи лишь кажутся нам таковыми. Действительно же существуют только атомы и пустота, соединенные в различных качествах и различным образом. В этом — истина. И она — основа всех наших подлинных знаний. Мнение может совпадать с истиной, но не может быть двух различных мнений, претендующих на истинность. Протагор выбивает камень, на котором человечество воздвигло храм науки, единственный храм, святыни которого достойны поклонения.

Разрушать легко, ибо и время разрушает все, и само по себе все, созданное человеком, стремится к разрушению. Легко отрицать истину. Легко отказывать людям в способности постигать истину. Трудно создавать, проникать в суть вещей, учить людей способам добывания истины. Все полезное — из труда. Все бесполезное и вредное — следствие распада, разрушения, разложения, гниения. И вот подумай, Протагор, на какую чашу весов ты бросаешь свои гири…

А эти, исчисляющие достоинства человека суммой его богатств, и вовсе ничтожны. Но пусть и они замолкнут, увидев его подлинное богатство.

Он встал и погрозил кулаком городу, лежавшему высоко на холмах. Две мысли всколыхнули его сердце. И он сказал себе, что запишет эти мысли, вложит их в уста Пифагора. Он заставит его сказать в назидание всем: «Только та любовь справедлива, которая стремится к прекрасному, не причиняя обид». И еще: «Не власть и деньги делают людей счастливыми, но правота и многосторонняя мудрость».

* * *

Клиты не оказалось дома. Сначала он обрадовался этому, так как не надо было сразу же просить у няньки прощения за незаслуженно нанесенную ей обиду. Просить прощение всегда трудно, иногда же непреодолимо трудно. И все же время остужает страсти, и тогда слова о прощении легче слетают с языка.

Ему хотелось есть. Он зашел на женскую половину. Нашел в корзине, прикрытой холстиной, хлеб и кусок сыра — то, что осталось от вчерашнего пиршества. Амфора, в которой слуги Диагора приносили вино, лежала на боку. Демокрит приблизился к амфоре и увидел, что на ее горлышко наброшена цепочка со скарабеем — его подарок Алкибии. Он присел перед амфорой, щелкнул пальцем по каменному скарабею, горько усмехнулся. Он подарил ей свободу и скарабея. Хотел подарить ей знания. Свободу она отдала Диагору. Наукой пренебрегла. А скарабея бросила. Бросила, чтобы он не напоминал ей о нем, о Демокрите? Или таким образом захотела оставить ему память о себе? Или это знак того, что она еще может вернуться?

Он достал из колодца воды и поел, сидя под орехом, запивая хлеб и сыр холодной водой. Потом лег, подложив руки под голову, сказал, глядя сквозь поредевшие листья в небо:

— Алкибия — ласточка. Она улетела вместе с ласточками.

И такой невыразимой печалью отозвалась на эти слова его душа, что слезы сами собой навернулись на глаза, и сквозь них он увидел, как беззвучно задрожали ветви и листья дерева, как закачалось небо.

Горячая капля скользнула по его виску.

— Умник плачет, — сказал он вслух, — смеющийся философ проливает слезы.

Он вытер рукой глаза и поднялся. Пустой дом безмолвно глядел на него черными проемами дверей. Пахло увядшей листвой. По крыше дома прыгал воробей и чирикал удручающе однообразно. Амальтея, молодая черная коза, которой он дал это имя в честь другой козы, молоком которой был якобы вскормлен Зевс, стояла у каменной ограды, отделявшей двор от земельного участка, и лениво жевала траву. Демокрит направился к ней, опустился около нее на землю, принялся чесать Амальтее шею и за ушами. Амальтея равнодушно принимала эти ласки и продолжала жевать.

— Где Клита? — спросил ее Демокрит.

Глупо, конечно, задавать вопросы козе, но что делать, если не у кого спросить. Да и сорвался-то этот вопрос с языка помимо его воли: в нем заговорила тревога.

— Где Клита? — повторил он. — Где Клита? Где Клита? Действительно, где же она?

Он обошел вокруг дома, заглянул в хозяйственные пристройки, словно нянька могла там почему-либо прятаться от него, остановился в воротах. Конечно, она могла уйти в город сразу же следом за ним: у нее всегда находятся в городе дела. И то верно: пищу надо было принести, дров купить, да и мало ли что еще. Но об эту пору она всегда возвращалась, кормила его, доила Амальтею.

— Ах, нянька, нянька, — проговорил он, вздохнув, — куда же ты запропастилась? Ведь не убежала же ты к алтарю Тесея49?! А, нянька?

Мысль о том, что Клита, возможно, бросила его и возвратилась к Дамасту, не на шутку встревожила его. Теперь он думал об Алкибии и о Клите, пожалуй, с равной степенью беспокойства. Ходил по двору, сидел на своей каменной скамье, ничем не мог заняться, снова и снова подходил к воротам, ждал, не появится ли вдалеке знакомая фигура няньки с корзиной в руке. Солнце уже клонилось к закату, утопая в высокой розовой заре, заставляло его щуриться, когда он смотрел в сторону города. А за спиной у него, на востоке, поднималась из-за горизонта темная мгла, словно где-то далеко жгли костры, от которых поднимался дым. Демокрит знал, что едва солнце сядет, мгла закроет все небо и упадет на землю холодным ветром и моросью. Свет делает человека огромным — ровно таким, насколько вдаль и ввысь достает его глаз. Тьма — маленьким и одиноким, если никого нет рядом, кого бы он мог коснуться рукой или услышать. Глухая тьма, холодная тьма превращает одинокого человека в маленькую точку, слабо пульсирующую в бесконечной черноте Вселенной. Жизнь пульсирует или боль? Для человека, которому изменили друзья, жизнь и боль — одно и то же.

Он напоил козу и завел ее в сарай. Затем запер двери дома, привалил калитку камнем и поспешил в город.

Глава десятая

— Она там, — сказал Дамаст, махнув рукой в сторону комнаты, откуда доносились голоса. — Я позвал Сокла, чтобы он осмотрел ее и помог. Она — хотела утопиться. Теперь ей, кажется, лучше. Сокл сказал, что опасности для жизни нет.

Демокрит сделал шаг в сторону комнаты, где лежала Клита, но Дамаст удержал его.

— Тебе не надо туда, — сказал он. — Я догадываюсь, что случилось. Ты прогнал ее, как узнал, что Алкибия убежала?

— Нет! — горячо возразил Демокрит. — Я не прогонял ее. Но я сказал…

— Что ты сказал?

— Что она сводня. Это само сорвалось с языка, я не хотел.

— Мне не следовало отдавать тебе эту девчонку. И если бы не бесконечные просьбы Клиты… Ты вылечил Диагора? — спросил Дамаст, когда они прошли через комнаты и оказались на крыльце, обращенном к саду.

— Да, — ответил Демокрит. — Лицо его совсем очистилось от язв.

— Кто видел это?

— Я, Клита… Ну и Алкибия, конечно, как ты догадываешься. Но почему ты спрашиваешь меня об этом?

Солнце уже зашло. На листьях деревьев лежал отблеск гаснущей багряной зари.

— Всякое говорят в городе, потому и спрашиваю, — ответил Дамаст. — Вот и Сокл, который прежде лечил Диагора.

— Что же Сокл?

— Говорит, что ты изуродовал лицо Диагора. Понимаешь, не вылечил, а изуродовал. Потому-то отдал ему Алкибию, усадил на корабль и отправил в Афины. Чтобы, значит, скрыть свой позор…

— Какая ложь! Этот Сокл еще здесь?

— Не только Сокл говорит, многие так говорят. Вот и про Геродота, брата нашего, тоже рассказывают, что после твоего лечения он и вовсе заболел.

— Разве Геродот болен?

— Да, Демокрит. Он не поднимается с постели, у него распухли ноги.

— Я лечил его от лихорадки.

— Лихорадку изгнал, а другую болезнь вызвал…

— Об этом тоже рассказал тебе Сокл?

— Нет. Об этом рассказал мне сам Геродот.

— Я пойду и объясню ему…

— Не надо. Сокл лечит Геродота, теперь ему лучше…

— А, значит, все-таки Сокл, этот безмозглый болван?! Я изломаю об его голову палку! Ну попадись же он мне!..

— Ты бегал сегодня по городу в изодранной одежде и с окровавленными ногами? Ты искал Клиту или Алкибию?

Демокрит не ответил.

— Ты замахивался на встречных палкой, обещал богатство тому, кто укажет тебе дом Диагора…

— У тебя в городе свои доносчики? — спросил Демокрит.

Дамаст пропустил его вопрос мимо ушей и продолжал:

— Согласись, что такие выходки не свидетельствуют о здравом уме. Ты навлекаешь также позор и на меня, а между тем я архонт-фесмофет50, известный в городе человек… Говорят еще, что ты дурно отзываешься о законах, отрицаешь их божественное происхождение. Кажется, тебе принадлежит изречение: «Не следует мудрецу повиноваться законам, но следует жить свободно». Так ли это?

— Ты хочешь выступить против меня в качестве судьи или сикофанта51? — засмеялся Демокрит.

— Не вижу причин для веселья, — ответил Дамаст. — В сикофантах никогда не было недостатка, ты это знаешь. В Абдерах, как и в Афинах, каждый может выступить в роли сикофанта, заботясь о чести своих сограждан. Будь осторожен, Демокрит.

— Спасибо за предупреждение, брат. Я и не предполагал, что обо мне так много болтают в этом несчастном городе. Видно, от безделья у абдеритян размягчились языки.

— Говорят еще, что я и брат Геродот отказываем тебе в помощи. Но ведь ты пустил свою часть наследства на ветер, и в этом нет нашей вины. Ты знал, что станешь нищим. Я выдавал для тебя из своих запасов муку, масло и мясо, пока была здорова Клита и приходила за продуктами. Я уступил тебе загородную усадьбу с большим наделом земли. Ты бы мог заняться земледелием: для свободного гражданина заниматься земледелием не позорно.

— На земле, которую ты мне уступил, можно выращивать лишь колючки, какие растут в пустынях. Она давно оскудела, в ней нет жизненных соков. Впрочем, я не прошу, чтобы ты дал мне другую землю: у меня нет времени заниматься земледелием, потому что я занят науками…

— Ох, ох, — язвительно произнес Дамаст, — конечно, конечно. Это так необходимо заниматься науками, от которых никому нет пользы: ни тебе, ни другим. Протагор рассказывал мне об афинянине Сократе, который, как и ты, занимается науками, то есть бездельничает. И жена, и дети у него не имеют одежды и пищи, а сам он бродит по рынку и по гимнасиям, затевая ненужные споры и оскорбляя честных людей… Тебя, кажется, прельщает такая же жизнь. Хорошо, что ты не женат и что у тебя нет детей. Охота тебе влачить жалкую жизнь — влачи, но не навлекай позор на меня и на брата Геродота. Умные люди подозревают, что ты не в своем уме, Демокрит. Не замечаешь ли ты и сам за собой чего-нибудь такого?

— Довольно, — остановил Дамаста Демокрит. — Я терпеливо слушал твою болтовню, брат, хотя пришел сюда не за этим. Я пришел за Клитой, которую ты мне, если помнишь, подарил.

— Она твоя, — ответил Дамаст. — Можешь взять ее. Впрочем, погоди… Ты хотел дать подметальщику совет, как разбогатеть. Не дашь ли ты такой совет родному брату?

— Тебе? — засмеялся Демокрит. — Разве тебе недостаточно того богатства, которое у тебя есть, Дамаст?

— Конечно, я не беден, но богатство никогда не бывает чрезмерным, Демокрит, как не бывает чрезмерным счастье…

— Да, да, — вздохнул Демокрит. — Счастье никогда не бывает чрезмерным… Но не слишком ли ты жаден, брат? Разве ты не знаешь, что жадность — большой порок?

— Все же я подарил тебе усадьбу и двух рабынь, Демокрит, и ты должен помнить это. Я помогаю тебе, посылаю продукты. Ты готов был дать совет подметальщику, но жалеешь для меня. Хочешь, я пошлю свой самый быстроходный корабль в погоню за Диагором и Алкибией и прикажу, чтобы их схватили и вернули в Абдеры… Tы мне — добрый совет, я тебе — добрую услугу…

— Зачем тебе деньги, Дамаст? — спросил Демокрит.

— Видишь ли, — замялся Дамаст, — если я скажу тебе, что я задумал, ты станешь смеяться.

— И все же?

— Клянусь, это доброе дело, брат.

— Не клянись, Дамаст, не клянись. Нет такого доброго дела, ради которого желают разбогатеть. Поэтому я тебе ничего не скажу. Достаточно того, что я предупредил тебя в свое время о ливне: ты заработал на этом не один талант. Разве не так, Дамаст?

— Я и сам знал, что будет ливень, — ответил Дамаст. — Еще задолго до твоего предупреждения я отдал приказ свезти хлеб под крыши.

— Стыдно врать, Дамаст. Впрочем, ты всегда любил врать. Однажды, когда мы были еще детьми, ты сказал мне, что горит нащ дом. Помнишь? Я бежал через весь город, у меня чуть не разорвалось сердце…

— Я не помню такого, Демокрит.

— Зато я помню. Итак, ты заработал много денег, когда спас хлеб от ливня. Не отрицай.

— Ладно, допустим, что так. Но не потому, что ты предупредил…

— Помолчи! — повысил голос Демокрит. — Уже темнеет, и мне пора домой. О том, что я заберу с собой Клиту, мы договорились.

— Не сегодня, однако: ведь она больна.

— Я унесу ее на руках. Ночью пойдет дождь и будет идти несколько дней. Я унесу Клиту до дождя.

— Дождь пойдет? Ночью? Что-то не похоже.

— Увидишь, не долго осталось ждать. Жаль, конечно, что этот дождь никому не повредит, верно? — засмеялся Демокрит, — Ты успел бы воспользоваться моими предсказаниями… Впрочем, довольно об этом. Прощай, брат.

— Действительно, потянуло сырым ветром, — поежился Дамаст. — Все-таки я задумал доброе дело. Хочешь, скажу какое?

— Ладно, скажи, — остановился Демокрит.

— Для этого дела мне нужны большие деньги.

— Сколько же?

— Талантов тридцать.

— Но это же целое состояние, Дамаст.

— Да, брат. Целое состояние. Чтобы построить храм, мне нужно тридцать талантов. Храм Деметре52.

— Ах вот как! Теперь понятно! — засмеялся Демокрит. — Ты желаешь разбогатеть, чтобы построить храм Деметре, которая помогала бы тебе богатеть… Умнее не придумаешь, Дамаст. И ты, конечно, желаешь прославиться сооружением храма?

— Да, — сказал Дамаст. — Это была бы добрая слава.