Тритогенея Демокрита

Так вот в чем причина печали: завершено многое из того, что еще недавно волновало и занимало мысль. Завершено и, значит, ушло, как время, как жизнь. И все же это тихая печаль, какая бывает у земледельца, когда он взирает на опустевшее осеннее поле: урожай собран, зерно увезено и ссыпано в пифосы, завершен труд, пришла пора покоя, но что-то вместе с тем ушло, может быть до следующей жатвы, может быть — навсегда… Было тяжелое время посева, время всходов, время звонких сухих колосьев, настало время тишины и блестящих паутинок на стерне…

Что-то еще случилось. Что же? Что? Все позже и позже восходит солнце. Ветерок приносит запахи сухих трав и соленой рыбы. Не переставая курятся обжиговые печи: амфоры, чаши, пифосы к осени всегда становятся ходовым товаром.

В соседних усадьбах все чаще поют женщины — уже собраны первые гроздья винограда, и женщины давят ногами сочные винные ягоды. Скрипят на дорогах тяжелые возы с дровами… Над всей землей стоит высокий и чистый осенний свет.

И вот что еще: улетели ласточки. Он помнит, что вчера целая стая их носилась над домом и криком своим мешала ему сосредоточиться. А сегодня их уже нет — улетели. И потому так тихо. И печально. И потому возникло ощущение утраты.

Когда он закончит свой главный труд — «Великий мирострой», он позовет к себе учеников, шумных юношей. И тогда он не будет знать, что такое удручающая тишина…

Нужны заботы о ближних. Как сладко вместе с детьми, если ты земледелец, запасаться на зиму хлебом, дровами, вином, маслом, медом, орехами, соленым сыром, рыбой, луком. Скоро подуют сырые ветры, польют дожди, и темное небо упадет на крыши, но в домах, где есть дети, есть пища, есть тепло и свет, человек будет счастлив и спокоен душой. «В день, когда улетают ласточки45, возникает предчувствие одиночества…»

Ничего нельзя удержать: уходит день, уходит ночь, уходят люди. Уходит время — уходишь сам. И значит, чувство утраты — самое постоянное чувство, как у летящей птицы ощущение полета.

Впрочем, это не чувство, это знание. И если мысль человека занята другим, это знание не тревожит сердце. Чувствам же предстает все новый и новый мир — новый день, новая ночь, новые люди, новые события и дела приносит время. Чувства говорят не об утратах, а о приобретениях, ведь они обращены к тому, что есть, что приближается, что зримо, слышимо, осязаемо. То, что ушло, недоступно чувствам, для них оно ничто. Память удерживает прошлое, позволяет нам сравнивать с ним настоящее и устанавливать законы, по которым наступает будущее. Память человечества — книги…

Он приподнял крышку чернильницы и увидел, что она почти пуста. Надо было сходить за чернилами. Раньше в таких случаях он поднимался не раздумывая и направлялся в дом. Наполнять чернильницу чернилами, склеивать листки папируса, чинить камышинки — эти заботы всегда доставляли ему удовольствие. Правда, они отодвигали начало настоящей работы, но от этого желание заняться ею становилось еще сильнее.

Сегодня первый раз он изменил своей привычке. Вместо того чтобы самому пойти за чернилами, он позвал Клиту, намереваясь послать за чернилами ее. Но Клита не пришла, хотя он звал ее дважды и громко. На зов явилась Алкибия и сказала, что Клита ушла в город по поручению Диагора.

— Каково же это поручение? — спросил Демокрит.

— Велено передать его слугам, чтобы они принесли амфору вина, корзину сыра и два кувшина меда. Еще он приказал Клите купить на рынке двух жирных гусей, — ответила Алкибия, улыбаясь. — Ведь приближается праздник.

— Какой праздник, Алкибия?

— Лицо Диагора стало чистым, как у ребенка, Демокрит. Диагор хочет отпраздновать с тобой свое исцеление.

— Это право Диагора, — сказал Демокрит. — Иди.

— Ты звал Клиту и хотел ей что-то приказать. Не могу ли я исполнить твое приказание, Демокрит?

— Нет, — ответил Демокрит, вздохнув. — Не можешь. — Он хотел добавить, что он не смеет ей приказывать, что может лишь просить ее, но промолчал — так вдруг сдавило ему грудь, — Иди, — махнул он рукой.

Алкибия, смеясь, повернулась на пятке и юркнула за угол дома. Там, где она стояла, осталась примятая трава. Демокрит долго смотрел на это место — на поваленные ромашки и сломанный стебель цветущего цикория. И кажется, понял, что причиной его грусти не было ни завершение главной части большого труда, ни отлет ласточек, ни приближение осени, ни мысли об уходящем времени, что имя его печали — Алкибия. Смешливая, подвижная, звонкоголосая, юная Алкибия, которую он хотел бы всегда видеть рядом с собой, потому что по-отечески любит ее, радуется ее красоте, ее первым успехам в учении, ее будущему…

Это — любовь, высокий и чистый осенний свет, который наполняет все. Быть заботливым и нежным, быть терпеливым и ласковым, быть защитником в невзгодах, наставником на перепутьях душевных исканий, быть беспредельно щедрым с ней и для нее — это любовь. Желать опоры в часы растерянности и печали, желать утешения в беде, тепла в холоде, дорогого ее присутствия, когда оказываешься в пустоте, нерасторжимой привязанности — это любовь, высокий и чистый свет душевной зрелости.

Простые радости и печали — ступени лестницы, по которой шагает жизнь. И сегодня он уже думал об этом — о детских голосах и толкотне в доме, о щедром очаге, о надежной кровле, когда ненастье. Он думал о будущем замужестве Алкибии, о ее детях. Дети наших детей, внуки — русло, по которому устремляется в будущее наше бессмертие. Жаль только, что волна знаний в этом потоке не всегда достигает дальних берегов. Русло жизни преграждают войны, болезни, стихии. Общество далеких потомков, лишенное нашей памяти, наших знаний, не станет ли обществом дикарей? Пусть в нем не будет крови моей, пусть ему достанется память моя. Дети памяти — книги. Они рождаются от любви ко всем людям. Философия — это любовь к мудрости и любовь к человечеству.

Он сходил в дом за чернилами и принялся за работу. Проходя по двору, увидел Диагора, который лежал у колодца в тени ореха, и сидящую рядом с ним Алкибию. Они разговаривали до его появления — он слышал их голоса — и замолчали, как только увидели его.

Демокрит решил, что Алкибия много времени проводит в обществе Диагора, что пора уже отправить Диагора домой, тем более пора, что лечение успешно закончено, а глупышка Алкибия слишком внимательно слушает стихи про любовь. Алкибия — не для Диагора, слабого и переменчивого, как утренний ветер.

Эти мысли несколько раз беспокоили его во время работы, мешали ему, отчего он почувствовал усталость раньше обычного. А тут и Клита вернулась из города с двумя слугами Диагора, принесшими вино, сыр, мед и гусей. Во дворе стало шумно. Дым от костра, на котором Клита тотчас же принялась смолить гусей, ветерком заносился за угол дома, прямо к Демокриту.

— Выкуривают! — рассмеялся Демокрит, преодолев раздражение. — Как блоху из курятника.

Он отнес в дом чернильницу, зачиненные мемфисские камышинки, свитки папируса и попросил у няньки кружку козьего молока и кусок хлеба.

— Я поброжу по окрестностям, пока все занимаются стряпней, — сказал он Клите. — Устроим праздник кружек, не так ли? — крикнул он Диагору, который вместе со слугами и Алки-бией занимался тем, что смешивал вино с медом, переливая его из амфоры в чаши и разбавляя водой из колодца.

— Хвала Асклепию и тебе, учитель! — откликнулся Диагор.

Выпив молоко, Демокрит взял свой посох и вышел за ворота. Какое-то время он стоял, размышляя о том, куда бы пойти. Он давно исходил все ближние окрестности. Иные пастухи и люди, работающие на огородах, уже приветствуют его как старого знакомого, предлагают взглянуть на травы или семена, которые им удалось для него собрать, спрашивают его советов, когда болеют их близкие или хворь нападает на животных, просят, чтобы он предсказал погоду, а если можно, то и судьбу. Он не раз бывал в поселке свободных ремесленников, заходил в мастерские гончаров, ткачей и кузнецов. И там — болезни, и там — боязнь судьбы. Судьба рабов — прихоть и воля их хозяев, судьба хозяев — прихоть и воля богов, но и боги не могут избежать своей участи, имя которой Ананкэ46. Все — рабы. Причина всеобщего рабства — невежество. Только знание законов природы избавит людей от рабства, потому что только знание принесет изобилие при малых затратах труда и рассеет страх перед неведомым, ибо последнего не станет. И значит, исчезнут боги…

Говорят, что человек рождается свободным. Это ложь. Человек рождается рабом. Свободным его делают знания.

— Да уж вернись, — сказала ему Клита, видя, что он стоит за воротами. — Ведь тебе не хочется уходить: так чудно пахнет летний мед и наксийское красное вино.

— Когда запахнет жареным гусем, я вернусь, — смеясь, ответил Демокрит.

«Когда впереди веселье, можно хлебнуть печали», — сказал он себе, направляясь к темной кипарисовой куще, к старому кладбищу, которое он всегда обходил стороной. Кладбищенские травы, считал он, не годятся для лекарств, потому что растут на могилах мертвых. Впрочем, кто знает, возможно, что это и не так. Скорее всего, не так. И все же не следует тревожить мертвых, срывая травы на их могилах. Пусть прорастает их прах из темной глубины к свету, к теплу, к птичьим песням, к ветрам и дождям и снова включается в круговорот жизни травинкой, листком, цветком.

Нигде кипарисы не пахнут так густо и не бывают так темны, как на кладбищах. Только на кладбищах растут такие высокие и многоцветные мальвы — белые, желтые, красные, малиновые, сиреневые. В густой тени кипарисов они горят, как огни, как отсветы тех печальных костров, на которых сжигают покойников, как отзвуки несбывшихся надежд, любви, вечной разлуки и смертельной тоски. Самое священное — лист мальвы: в нем тайна; самое мудрое — число: в нем закон; самое удивительное — человек: он дал имена всем вещам. Так говорил Пифагор. Он же наивно полагал, что землетрясения бывают тогда, когда много покойников сходится вместе. Увы, нет более тихих мест на земле, чем кладбища.

Демокрит долго стоял перед кустом белой мальвы и рассматривал листья, похожие на семипалые руки, бродил между склепами и могильными камнями, пугая ящериц, слушал жужжание пчел, окунавшихся в цветы мальв, сидел на каменной ограде, греясь в лучах нежаркого солнца. Сразу же за оградой кладбища было скошенное хлебное поле, успевшее порасти сорняками. По полю бродили козы и несколько коров. Ястреб кружил в небе, высматривая перепелов. За полем из-за деревьев выглядывала крыша ближней усадьбы. На межах голубели цветы цикория. Пахло землей и стерней, когда теплый ветерок веял с поля, смолой кипарисов — когда дышало прохладой кладбище.

Ему очень хотелось пойти в поле и почесать горячий лоб теленку, который пасся на меже, отмахиваясь хвостом от мух. Это мешало сосредоточиться и решить для себя один важный вопрос. Ради этого решения он пришел сюда. Ему казалось, что здесь к нему придет самый правильный ответ.

Книги пишутся, книги переписываются, пишутся книги о книгах — таков единственный путь бессмертия души. Единственный, иного нет. Ты будешь лежать под кипарисами и мальвами, а душа твоя будет жить в книгах. Впрочем, не сама душа — образ души, образ мыслей. Только это, и ничего больше. Только это. Кто будет косить хлеб, гоняться по стерне за молодыми зайцами, чесать лоб теленку, пить вино с медом, слушать птиц, кто будет наслаждаться миром света и вещей? Другие люди. Повтори эту мысль для себя еще несколько раз, чтобы хорошо запомнить: другие люди, другие люди, другие люди…

Не ты, Демокрит. Ты умрешь, а они будут жить. Живые счастливее мертвых потому, что они живы. Они будут, наверное, еще счастливее с твоими книгами. А ты, Демокрит? Ты станешь землей у корней кипарисов и мальв. Зачем же ты торопишься отказывать себе в земных радостях, если не надеешься на иные радости? Зачем ты избрал такую жизнь, Демокрит, зная, что не будет никакой другой? Такую жизнь — без любви, без роскоши, без веселья, жизнь в бесконечных трудах, нужде и одиночестве. Ради чего?

Пифагор считал, что он рожден из семени лучшего, чем все остальные люди, что он — божество, бессмертная память. Эмпедокл принадлежал к царской фамилии, и его мудрость — мудрость презрения к черни. Анаксагор был учителем и другом Перикла, он служил своими знаниями великому государственному мужу. Ты кто, Демокрит? Не божество, не царь, не учитель великих. Вон там, за холмом, твоя жалкая усадьба со скудной землей, там живет твоя нянька-рабыня, у которой руки черны от работы. Есть там еще Алкибия, быть может твоя единственная радость, которую ты боишься потерять, но все равно потеряешь. Объяви Алкибию своей дочерью, просвети ее ум и сердце, дай ей свое имя и новую судьбу. И все же подумай о женщине, которая сможет стать матерью твоих кровных детей. Или не делай ни того, ни другого, потому что твоя жена — Мудрость, твои дети — Истины…

Теленок, пасшийся на меже, перестал есть траву, поднял голову и долго смотрел на человека, который сидел на ограде кладбища и весело хохотал. Он не знал о тех мыслях, которые вызрели у этого человека и которые он повторял про себя, хохоча: «Я не божество, не царь, не учитель великих. Я — учитель людей. И узнаю людскую благодарность еще при жизни. Знать много и учить людей — высшее счастье для живущих. На бессмертие же мне наплевать. И все же я посоревнуюсь в бессмертии с богами. Я знаю: люди забудут богов, но не забудут Демокрита!»

Он подошел к теленку и протянул ему пучок травы. И пока теленок жевал траву, чесал ему лоб, на котором уже вздулись две твердые шишки — будущие рога, чесал ему шею и спину. Теленок жевал и закатывал от наслаждения глаза.

Праздник кружек был веселый. Радовался Диагор — он избавился от недуга; радовался Демокрит — он помог Диагору и заслужил его щедрое угощение; радовалась Алкибия — у нее и прежде не было причин печалиться; радовалась старая нянька радостью всех. Гуси, жаренные на вертеле, были отменны — с хрустящей толстой корочкой, с нежнейшим мясом, пропитанным чесноком. Квасные хлебы удались такими пышными и ароматными, что руки сами тянулись к ним. И конечно же, было сладким и хмельным смешанное с медом красное наксийское вино.

Они пировали в доме, лежа на полу, на сухой душистой траве. Горели все светильники, которые нашлись в доме. Слуги Диагора подавали им пищу и вино, Алкибия сплела мужчинам венки из шалфея и цикория и вела счет выпитым ими кружкам. Сначала Демокрит и Диагор пили наравне, потом, когда Демокрит увлекся разговорами, Диагор стал незаметно для всех выливать из своей кружки вино на пол. Впрочем, Алкибия видела это. Она знала, зачем Диагор выплескивает вино, почему он боится опьянеть. Между ними был такой уговор.

Еще никогда Демокриту Алкибия не казалась такой родной. Что-то чистое, как солнышко, горело в ней и освещало ее изнутри. Он несколько раз как бы невзначай касался пальцами ее руки и чувствовал, что ей нравится эта его ласка. Она и сама, смеясь, склоняла голову ему на плечо и дышала у его лица, так что он ощущал ее дыхание на щеке. Нянька поощряла его улыбками, соединяя, их взглядами, полными одобрения. Она любила их обоих, как одно. Как два ручья, они впадали в ее любовь.

Он сказал себе: «Если мне дана мудрость, я проживу две жизни: для философии и для любви. Ведь и мудрость и любовь — от великой жажды к жизни».

Глава девятая

Клита разбудила его на рассвете. Еще не успев осмыслить ее слова, он понял, что пришла беда. Тяжело и сильно застучало сердце, едва он увидел склоненное над ним лицо Клиты, ее глаза, ее побелевшие губы. Позже ему казалось, что он уже во сне знал о случившемся.

— Ее нет! — сказала Клита. — Она убежала вместе с Диагором!

— Куда? — спросил он, вскакивая с постели. — Когда?

— Ночью. Я думаю, что ночью, давно. Я не слышала. Хотя, кажется, слышала, но не поняла, что она уходит. Потом я проснулась и увидела, что ее нет и что Диагора тоже нет.

— Надо найти их! — закричал в горе Демокрит. — Надо найти их! Я найду их! Он увел ее в свой дом! Он похитил ее, ничтожный!

— Уймись, — сказала Клита, касаясь ладонями его груди. — Что ты говоришь?

— Изменник! Какая неблагодарность! Где посох? Где мой посох? — не унимался Демокрит, метаясь по комнате. — Где? Какая неблагодарность!

Суковатый тяжелый посох стоял у стены. Клита заслонила его собой, но задела ногой, откачнувшись, когда Демокрит в гневе приблизился к ней. Посох со стуком упал. Демокрит поднял его и выбежал во двор.

Старая нянька бросилась следом за ним, ухватила за край плаща.

— Уймись! — умоляла она его. — Уймись! Они полюбили друг друга! Ты сам виноват. Ты слишком часто позволял им бывать вместе! Пусть…

— Старая сводня! — зарычал в ответ Демокрит, замахнувшись на Клиту посохом. — Ты все знала и молчала!..

Клита выпустила край его плаща и, зарыдав, повалилась на землю.

Разъяренный Демокрит выбежал за ворота.

Он бежал к городу, не выбирая дороги, через скошенные поля, по бурьянам. Исколол себе ноги и изодрал подол хитона. Редкие встречные шарахались от него, как от сумасшедшего. Волосы его были растрепаны, в жесткой бороде с ночи запутались кусочки сухой травы, на которой он спал. В глазах — ярость. Ярость и боль. Руку, сжимавшую посох, казалось, свела жестокая судорога — она была обескровлена и бела, как рука покойника. Городская стража, стоявшая в воротах, хотела задержать его.

— Я — Демокрит! — закричал он, потрясая грозным посохом. — Я брат Дамаста, сын Дамасиппа!

Стражники побоялись подойти к нему, пропустили его.

— Сумасшедший, наверное, — сказал один из стражников.

— Или пьян, — ответил ему другой. — Впрочем, я видел его раньше… Это Философ Демокрит! — захохотал он. — Что ты хочешь от философа? Все философы повреждены в уме…

* * *

Он не знал, где дом Диагора. Это и привело его сначала на рыночную площадь. Но там, кроме трех подметальщиков, еще никого не было, хотя восточный край неба уже алел. Демокрит схватил одного из подметальщиков за плечо и потребовал, чтобы тот указал ему дом поэта Диагора. Подметальщик оказался дюжим детиной, легко оттолкнул Демокрита и спросил, посмеиваясь:

— Заблудился? Ищешь дом своего друга? У кого был на пиру?

— Где дом Диагора? — сдерживая ярость, повторил Демокрит. — Скорее скажи. Получишь награду.

— Какую? — поинтересовался подметальщик, которого разговор с Демокритом явно забавлял. — Покажи награду.

— Я дам тебе совет, как стать богатым.

— Я сам могу дать тебе такой совет! — еще громче рассмеялся подметальщик. — Не знаю я никакого Диагора. Проваливай отсюда!

Демокрит бросился к другому подметальщику. Тот указал ему на дом, где жил, как он сказал, «какой-то Диагор». Увы, тот Диагор оказался купцом, а не поэтом. Демокрит слишком сильно колотил в калитку посохом, так что слуги купца сначала хотели скрутить его и поколотить, и только несчастный вид Демокрита остановил их.

— Кого ты ищешь, безумец? — спросили они его.

— Поэта Диагора, — ответил он.

— Зачем в такую рань тебе понадобился поэт?

— Я хочу убить его, — ответил Демокрит.

— В таком случае беги к храму Деметры, там найдешь его дом, — сказали ему слуги и, смеясь, отпустили его.

Они не обманули его: дом Диагора он нашел в стадии от агоры за храмом Деметры — дом за высокой оградой, во двор которого можно было попасть только через узкую калитку, закрытую глухой, окованной медью дверью. Демокрит сломал посох, стуча в эту дверь. Но на стук его никто не вышел. Он принялся бить в дверь камнями. Но и тогда никто не появился. Демокрит решил выбить дверь. И наверное, сделал бы это, если бы из соседнего двора не вышел человек и не сказал, что поэта Диагора нет дома.

— Его слуги отправились вместе с ним, — сказал человек. — Еще вчера они перенесли на корабль вещи хозяина…

— На какой корабль? — закричал Демокрит, едва не лишившись голоса.

— Не знаю, не знаю, — попятился человек и скрылся за оградой своего дома.

Корабль, на котором уплыли Диагор и Алкибия, был еще виден: у самого горизонта белела маленькая точка — парус корабля.

Демокрит швырнул в воду обломок своего посоха и опустился на песок. Какое-то время он продолжал следить за парусом, исчезающим в голубизне и солнечном блеске, потом лег на влажный и холодный песок, закрыл глаза и сказал:

— Ничем не достать: ни рукой, ни голосом, ни взглядом…

Мимо него ходили люди, разговаривали, но никто не обращал на него внимания. Только один человек остановился в нескольких шагах от него и сказал, обращаясь к нему:

— Возвращайся домой, Демокрит. Ты — безумец.

Демокрит узнал голос Протагора, поднялся и ответил:

— Друзья мои предали меня, но ум мой меня не предает, Протагор. Куда уплыл Подкидыш?

— В Афины. Сказал, что в Афины, — ответил Протагор. — Надеюсь, ты не помчишься следом за ним? Впрочем, куда тебе! Ведь говорят, что в твоем доме не найдется даже обола для Харона47. А чтобы доплыть до Афин, нужен не один обол, Демокрит. Подожди, — сказал Протагор, видя, что Демокрит хочет уйти. — Ты так редко бываешь в городе, что я не знаю, когда увижу тебя снова. А между тем я хочу сказать тебе, что ты поступаешь как глупец, как безумец: ты не хочешь воспользоваться своими знаниями, чтобы разбогатеть и не ютиться в вонючей дыре. Так поступают только безумцы…

— Тот же, кто продает сомнительные знания, вообще не человек, — ответил Демокрит и зашагал прочь.

Эти слова Демокрита в тот же день стали известны многим. Впрочем, как и слова Протагора, обличавшие в Демокрите безумца. Их разнесли по городу те, кто слышал разговор Демокрита и Протагора на берегу.

* * *

Он не торопился домой. И кажется, даже забыл о нем. В том месте, где городская стена подходила к самому морю, он вымыл в соленой воде исколотые и поцарапанные ноги, собрал у стены листья подорожника и натер ими горевшие от морской соли ступни. Затем сел, вытянув ноги, подставил лицо солнцу и закрыл глаза. Сквозь веки пробивался красный свет. В нескольких шагах тихо плескалась вода. Пахло морем и можжевельником. Солнечное тепло ласкало лицо, обнаженные руки и ноги. И он подумал, что из всех бед самая большая беда — потерять способность видеть свет, море, ощущать запахи земли, слышать, как вокруг тебя живет и движется породившая тебя материя. И нет утешения большего, чем то, которое дает человеку сознание, говорящее ему: «Самое главное — жизнь. Потеряешь ее — потеряешь все, даже самую способность мыслить о потере. Это ли не горе!»

И все-таки ты обманщик, Демокрит: ты думаешь, что нашел утешение, ты измыслил его, а подлинного утешения нет. Ноги болят, сердце болит — все болит, словно тебя растерзали хищники. Сама душа, кажется, болит, гаснет местами ее огненная стихия, разрывается, наполняется тьмой и холодом. От этого — боль, от этого мука.

Он лег на спину и закрыл руками лицо. Как странно притягивает к себе человека земля, когда он теряет душевные силы. Душа держит человека на ногах, она сообщает движение и легкость его телу. Но стоит ей заболеть — тело становится тяжелым и неподвижным. Оттого так тяжелы мертвецы… «Хорошо бы умереть, — подумал он, — и врасти в землю, продавить ее и погрузиться в самую тьму».

Мысли руководят человеком. А кто руководит мыслями?

Каждая последующая мысль вытекает из предыдущей. Вторая — либо богаче первой, либо беднее ее. Мыслями руководит та, которая богаче. Когда мысли засыпают, душа наполняется образами, которые убаюкивают ее и врачуют.

Он видел себя на корабле. На чем он лежал? Кажется, на тюках шерсти. Под солнцем, овеваемый ласковым ветром. Корабль качался на медленных пологих волнах. Береговые чайки шумно провожали его. Они смеялись. Впереди — долгий путь, долгая радость, долгое счастье. И нет никаких забот, кроме прекрасной и сладкой заботы искать и познавать. Может быть, и жизнь вся пройдет в этом плавании? Конечно, это в его власти: ведь это его корабль, и все, кто на нем, служат только ему, Демокриту. Все, все служит ему: небо, солнце, море, ветры, птицы, матросы… Что еще? Все боги, если они есть. Что еще? Весь мир: он его зернышко, которое надо взрастить…