Тритогенея Демокрита

— Он сказал «так». Запомните. Если бы не было пустоты, атомам не в чем было бы двигаться? Так?

— Так.

— Он снова сказал «так». Запомним и это. Если бы атомы не двигались, ничто не возникало бы? Так, Демокрит?

— Это очевидно, — ответил Демокрит.

— Сколько в мире атомов?

— Бесчисленное множество.

— Какова величина пустоты?

— Она бесконечна.

— Если одна величина вмещается в другой, можно ли сказать, что первая меньше второй?

— Это подтверждает опыт, — ответил Демокрит, уже догадываясь, к какому выводу хочет привести своих учеников Протагор.

— Бесконечное множество атомов вмещается в бесконечной пустоте и еще остается незаполненное пространство?

— Да.

— Может ли одна бесконечность быть меньше другой бесконечности?

— Нет. Если что-то меньше чего-то, то первое ограничено в размерах.

— Да! — радостно воскликнул Протагор. — Да! Ты сам это сказал. Ты сам опроверг себя!

— Покажи, в чем, — спокойно попросил Демокрит.

— Слушайте, — заговорил Протагор торжественно. — Если число атомов бесконечно, они должны заполнять собой все бесконечное пространство. Ибо если остается хоть немного пустоты, число атомов не бесконечно. И вот получается, что в мире нет пустоты. Если нет пустоты, нет движения. Если нет движения, ничего не возникает. Если ничего не возникает, ничего нет. Слушайте дальше. Если существуют различные вещи — светила, земля и небо, — значит, есть движение. Если есть движение, то одно из двух: либо число атомов ограничено, либо мир сотворен не из атомов, а из чего-то такого, что легко проникает друг в друга, не имеет образа и формы, движется в самом себе, заполняя собой Все, которое есть Ничто! — Последнее слово он выкрикнул во весь голос и поднялся на ноги.

Встал и Демокрит.

— Что ты скажешь? — спросил Протагор, видя, что Демокрит совсем не обескуражен его речью.

— Ты в своих рассуждениях, — ответил Демокрит, — блестяще следовал древнему методу опровержений и доказательств. Я же в своем изучении Вселенной следую наилучшему методу: я исхожу лишь из того, что имеется налицо в самой природе. В ней же имеется то, что ты пытался отрицать: возникновение, разрушение, движение, заполненное и пустое, множественное, одиночное, ограниченное и бесконечное. И если ты не можешь совместить все это в своих мыслях, значит, несовершенны твои мысли, Протагор. Природу и истину ты предаешь болтунам, Протагор! Ты сам — первый из них! — захохотал Демокрит и пошел прочь.

— Пустота — это ничто! — закричал ему вслед Протагор. — Ничто не может существовать, и ничего в нем не может находиться: ни атомы, ни боги, ни огонь, ни вода, ни воздух. Ничто — есть отсутствие чего бы то ни было!

В ответ он услышал все тот же хохот.

Демокрит уже миновал дикастерий — здание суда, когда его остановил чей-то оклик. Он оглянулся. Окликнувший прикрывал лицо плащом. И все же Демокрит узнал его — по голосу, по фигуре. Это был Диагор.

— Здравствуй, учитель, — сказал Диагор, не открывая лица; он остановился шагах в пяти от Демокрита. — Боюсь твоей палки, — объяснил он Демокриту свою нерешительность. — Твоего гнева боюсь, учитель.

— Почему же ты прячешь лицо? — спросил Демокрит. — Ведь я узнал тебя…

— Оно ужасно, — ответил Диагор. — Я обратился к асклепиаду Соклу, надеясь, что он знает тот способ лечения кожи, о котором ты говорил… Сокл сказал, что способ ему известен, собрал нужные травы и стал меня лечить.

— И что же?

— А ты погляди, учитель, — Диагор открыл лицо. Оно действительно было ужасно. Лоб, щеки, нос и губы покрывали язвы. А там, где кожа не была изъязвлена, она имела красный и лиловый цвет. — Ты видишь? — спросил Диагор, и из глаз его потекли слезы.

— Вижу, — ответил Демокрит. — Глупцов благоразумию учат несчастья.

— Что делать, учитель?

— Иди за мной, — ответил Демокрит.

— Я готов снести любые наказания за обиды, которые нанес тебе…

— Раскаяние глупца — пустой звук… Впрочем, иди за мной. Я попробую излечить твой недуг, Диагор.

— Жестокая судьба вновь толкает меня к тому, чтобы я принял твою помощь.

— А ты хотел бы, чтобы я обратился к тебе за помощью. Я помню наш разговор.

— Простишь ли меня, Демокрит?

— Это надежный закон: глупцы нуждаются в помощи мудрых. Я простил тебя.

Они пересекли площадь, лишь на мгновение задержались у гномона43, установленного перед храмом Геракла. Тень уже касалась третьего деления второй половины. Будь Демокрит один, он остановился бы еще перед скульптурой Тимесия, чтобы сообщить ему слова, сказанные Гераклитом о другом изгнаннике — о Гермодоре из Эфеса. Он прочел эти слова недавно. Гераклит презирал эфесян за то, что они изгнали из своего города мудрого мужа Гермодора, и говорил, что в этом городе мудрее взрослых дети…

Дети, дети… Счастлив был Гераклит, предпочитая общество детей обществу взрослых. Счастлив и Протагор, беседуя с детьми…

— Я слышал твой разговор с Протагором, — сказал Диагор, когда они вышли из города. — Я стоял за деревом.

— И что же?

— Я подумал: зачем тебе пустота? Вот ведь что еще бывает: песок свободно перемещается в воде, и рыбы дышат водой. Пусть не будет пустоты, пусть будет нечто подобное воде.

— Это прекрасная мысль, Диагор, — похвалил поэта Демокрит. — Поэт мудрее и придумать не может. Но вот в чем беда: если отделить часть воды от другой части воды — а это легко проделать с любой жидкостью, Диагор, — что будет находиться между этими частями? Не пустота ли? Вода, как и все, о чем мы говорим: «Вот оно», нуждается во вместилище. И все же вода — прекрасный образ: песчинки перемещаются в воде, вода перемещается в себе самой, рыбы дышат водой, она прозрачна для лучей. Не потому ли Фалес назвал ее основой мира?

— Это так, — ответил Диагор, радуясь тому, что Демокрит похвалил его.

— Это так, — словно эхо отозвался Демокрит, — это так… — Но думал он уже о другом. — Не встречал ли ты в городе Алкибию? — спросил он.

— Нет, — ответил Диагор. — Сегодня не встречал. Раньше видел ее два или три раза на рыночной площади.

— Одну?

— Одну, — ответил Диагор.

— Кто-то пустил дурной слух о ней. Мне говорила Клита.

— Он дошел и до меня, учитель, — сказал Диагор, пряча глаза. — Но Алкибия чиста, как свет молнии.

Алкибия стояла в дверях дома, когда Диагор и Демокрит вошли во двор.

— Я рад видеть тебя, — сказал ей Демокрит.

— Я рада видеть вас обоих, — ответила Алкибия.

Потом она помогла им сооружать из камней, бревен и сена ложе для Диагора: Демокрит сказал, что Диагор будет жить в его доме до полного выздоровления; потом ужинала вместе с ними — так захотели Демокрит и Диагор. Если бы Демокрит был внимательнее и не предавался во время ужина отвлеченным разговорам, он заметил бы, что Алкибия и Диагор не раз обменялись многозначительными взглядами и жестами. Но Демокрит ничего этого не видел. Он рассказывал о Вавилоне, о вавилонских магах, о чудесах, которые они проповедуют, и полагал, что Алкибия зачарованно слушает его и смотрит на него.

— Они уверяли меня, что на земле лишь повторяется то, что совершается на небесах, — рассказывал он. — Все, что есть на земле, есть и на небе. Моря, горы, леса, города, храмы, расположенные на земле, суть только плохие копии тех, что существуют на звездах. Небо, говорят они, великая книга прошлого и будущего. По звездам можно прочесть судьбу целых народов и отдельных людей. Боги небесные записывают все дела людей: на одной доске — плохие, на другой — хорошие. Если человек совершил больше хороших дел, чем плохих, доску с записями плохих дел боги бросают в воду…

— Кто записывает плохие и хорошие дела эллинов? — спросил Диагор.

— Память, — ответил Демокрит. — Забвение своих плохих дел порождает бесстыдство, забвение чужих добрых дел — неблагодарность. Нужно помнить все, Диагор. А боги ничего не записывают, и никто ничего не решает за нас на небесах.

— Я хочу научиться читать и писать, — сказала Алкибия.

— Да?! — обрадовался Демокрит. — Это чудесное желание! Я научу тебя, Алкибия! В искусстве чтения и письма ты превзойдешь многих в Абдерах. Я обещаю…

— Я тоже, — сказал Диагор. — Пока Демокрит лечит меня, я буду твоим учителем, Алкибия. Ты разрешишь? — обратился он к Демокриту.

— Алкибия вольна сама выбирать себе учителя, — ответил Демокрит, хмурясь.

— Вы оба будете учить меня! — засмеялась Алкибия.

Глава восьмая

Почти каждый день Диагор задавал ему один и тот же вопрос:

— Ты думаешь, что это пройдет?

— Это пройдет, — отвечал ему Демокрит.

— Ты уверен?

— Да, я уверен. День кончается закатом, ночь — восходом, радость кончается горем, горе — радостью, так говорят индийские софисты, Диагор. Я могу лишь добавить: болезнь кончается здоровьем.

— И еще кое-чем, Демокрит. Есть ведь и другой конец.

— Есть, — ответил Диагору Демокрит, когда тот сказал ему о «другом конце». — Но это конец всех — и больных и здоровых. Иные думают, что люди умирают от болезней. Я же говорю: люди умирают, как увядает трава, как засыхают деревья, как улетают птицы.

— Трава снова всходит по весне, птицы возвращаются, Демокрит.

— Люди тоже воскресают. Но не так, как полагал Пифагор. Люди воскресают в детях.

— Я не чувствую себя ни моим воскресшим отцом, ни моей воскресшей матерью, Демокрит.

— Достаточно знать, что в тебе проросло их семя.

Так кончилась одна из коротких утренних бесед, которые вел с Диагором Демокрит, пока обмывал его лицо соками трав, а затем покрывал слоем мази, составленной из размолотых корней и листьев.

После этого Диагор ложился в тени ореха, а Демокрит отправлялся за дом к своей каменной скамье, где он писал. В полдень они снова встречались, после чего Диагор уже не расставался с Демокритом до самого сна.

Всю вторую половину дня Демокрит позволял Диагору помогать ему: собирать и раскладывать для просушки травы, толочь в ступе сухие корни и стебли, растирать в порошок листья, выжимать из зеленых растений сок, смешивать различные жидкости — настойки и растворы, исследовать свойства камней и глин.

Дважды Диагор покупал в соседней усадьбе баранов, и тогда Демокрит вместе с ним разделывал туши. Оба раза они исследовали печень баранов, селезенку, легкие и сердце. Делали это по настоянию Диагора. И хотя он смеялся, выслушивая из уст Демокрита предсказания, какие следовали из расположения, цвета и величины внутренних органов, Демокрит все же заметил, что Диагор испугался, когда у печени второго барана не оказалось мочек44.

— Вот, — сказал Демокрит, показывая Диагору печень барана. — Это сулит кому-то из нас большую беду. Жаль, что мы не договорились заранее, чью судьбу мы испытываем… Впрочем, не мою. Я не верю во всю эту чепуху, а ты, Диагор, берегись, — сказал он шутя.

Диагор перестал смеяться, огляделся, словно предсказанная беда могла находиться уже где-то рядом, вопросительно взглянул на Демокрита, но, увидев его улыбку, снова засмеялся, выхватил из рук Демокрита печень и побежал с нею к Клите, хлопотавшей у огня.

— Поджарь-ка ее хорошенько, — попросил он Клиту, — и тогда мы посмотрим, кто кого съест: судьба — меня или я — судьбу!

— Когда бы все так легко избавлялись от предрассудков! — похвалил Диагора Демокрит.

Алкибия, каждое утро помогавшая Демокриту обмывать и смазывать лицо Диагора, вскоре научилась делать это сама, и Демокрит через несколько дней доверил ей заниматься этим одной, без него.

— Значит, я его лечу? — спросила она однажды у Демокрита.

— Конечно, ты, Алкибия, — ответил Демокрит. — В твоей власти сделать лицо Диагора красивым — таким, каким ты захочешь. Ведь ты хочешь, чтобы Диагор был красивым?

— Да, — ответила Алкибия. То, как она произнесла это «да», почему-то обеспокоило Демокрита.

Он заторопился к своей скамье, чтобы погрузиться в работу, но что-то остановило его, он оглянулся и увидел, что Диагор держит Алкибию за руку. Диагор, заметив его взгляд, поспешно отпустил руку Алкибии. Алкибия отвернулась, потом побежала к дому.

— Не смущай ее своей благодарностью, — сказал Диагору Демокрит, — хотя она и заслуживает твоей благодарности…

— Хорошо, учитель, — ответил Диагор. — Я запомню твой совет…

Что-то случилось. Он подумал об этом, обнаружив, что давно сидит на скамье и ничего не делает. Что-то изменилось. Изменилось неуловимо для сознания, но чувства уже уловили это изменение, остановили его руку, когда она потянулась к папирусу, остановили его взгляд, упавший на ранее начертанные его рукой слова, прервали какую-то мысль, наполнили сердце образами тихой и долгой печали.

Возникло ощущение утраты. Утраты чего? Он долго прислушивался к себе, тщился обнаружить то, что дало толчок этому ощущению. Перебирал, как Клита перебирает бобы, события последних дней — неторопливо, тщательно.

— Да, да! — сказал он себе обрадованно, когда вспомнил, что вчера завершил значительную часть своего труда — последовательно и доказательно изложил все, что ему было известно от других и к чему он пришел сам, размышляя о возникновении мира, о его началах, рассказал о том, как устроен мир, каковы его части и как они соотносятся друг с другом, о светилах, звездах и земле, о способах измерения тел Вселенной, о свойствах и назначении тел, о свойствах земных стихий — о воде, камнях, глинах и песке, о воздухе и огне, раскрыл великую тайну возникновения жизни — трав, зверей и человека, и тайну того, как человек познает мир, большой и малый, зримый и незримый, явный и тайный, вечный и преходящий.

Теперь он начнет писать об искусствах: об искусстве сооружения дворцов и храмов, об искусстве добычи и плавления металлов, об искусстве судовождения, о способах предсказания погоды, лунных и солнечных затмений, о врачевании, о лучших способах составления красок, о болезнях животных, земледелии, об устройстве государства и методах управления им — о политике…

Хватит ли жизни, чтобы написать все эти книги? Это вечный вопрос, вечная тревога.