Тритогенея Демокрита

— Он может выпить десять хеников39 вина и не опьянеть, — ответил за него другой, назвавшийся Хармидом.

— Хармид всегда выигрывает в кости. Выпей и сыграй с нами в кости, Демокрит, — предложил Клитагор. — Надеюсь, у тебя найдется хотя бы амфора вина? Кости мы принесли с собой.

— Кто вас прислал? — спросил Демокрит. — Кто вас научил быть дерзкими со мной?

— Мы не станем играть с ним в кости! — пятясь к воротам, захохотал Хармид. — С ним играть — только время терять. У него ни вина, ни денег нет! Он нищий!

— Мудрецы не могут быть нищими, — поддержал его Клитагор, тоже пятясь к воротам. — Даже дураки находят способ добывать деньги! Нищим может быть только идиот!

Демокрит поднял с земли камень и замахнулся им. Юноши побежали прояь, хохоча и выкрикивая оскорбления. Демокрит взглянул на Клиту. Она стояла у дверей дома и кусала губы. Демокрит бросил камень на землю, отряхнул руки и сказал:

— Они испортили мне день, я же испорчу им всю жизнь! Я назову их ослами. Так их и станут называть во всей Элладе при их жизни и потом, пока люди будут читать на том языке, на котором я пишу. Впрочем, и это было бы слишком большой честью для них. Я ни слова о них не напишу. И память о них исчезнет вместе с ними. Да будет так.

Он снова направился было к своей скамье, но, дойдя до угла, остановился и спросил, повернувшись к няньке:

— Где Алкибия? Я не вижу ее уже два дня. Где она, Клита?

— Сейчас ее действительно нет: я послала ее к Дамасту за мукой и маслом. Но все эти два дня, о которых ты говоришь, она была дома, бегала по двору, помогала мне. Ты просто не замечаешь ее, Демокрит. Ты и меня не замечаешь, когда трудишься над своими сочинениями.

— Да? — удивился Демокрит. — Забавно. Я просто становлюсь глухим и слепым… Как же должно быть спокойно живется глухим и слепым людям — спокойнее, чем мне в глухую полночь…

— Не завидуй калекам, — сказала Клита. — Боги этого не любят.

— Боги, если они есть, любят только богов, как птицы — только птиц, а до нас им никакого дела нет. Разве ты этого не заметила за всю свою жизнь, Клита?

— Не кощунствуй! — прикрикнула на него нянька.

— Хорошо, хорошо, — улыбаясь, успокоил он ее. — Не стану. Но и ты не заставляй меня говорить о богах.

Ночью с ним произошло небывалое: он не спал, но видел сны. При этом у него болела голова, он обливался потом и испытывал мучительную жажду, которую долго не мог унять. Все это произошло по той причине, что он выпил настойку корней травы, собранной на косогоре. По цвету, запаху и вкусу настойка очень походила на ту, которую ему некогда давал испробовать Гиппократ. Но в отличие от настойки Гиппократа, которая вызывала глубокий и долгий сон, эта принесла ему несколько часов страданий. И хотя сознание не покидало его, он не мог избавиться от преследовавших его видений до тех пор, пока адское снадобье само не исчерпало свои силы.

Он видел титанов. Огромные существа бесшумно сливались в одно, еще более огромное и ужасное, которое затем медленно распадалось, расползалось, словно змеи из клубка, из этих частей снова возникали титаны, собирались, сплетались… Десятки поднятых рук, десятки ног — словно головы и хвосты чудовища.

Когда он увидел Диониса спускающимся по тропе с горы, он понял, что через несколько мгновений произойдет непоправимое зло, которое всю свою жизнь по воле Зевса будут искупать своими страданиями люди. Он знал, что титаны сожрут юного сына Зевса и Персефоны. Он тщился крикнуть, чтобы предостеречь Диониса, хотел броситься ему навстречу, но ноги не слушались его. Он хотел просто избавиться от этого видения, но душевные силы изменили ему. Он хватался руками за голову, щипал себя, но жуткий сон не уходил. Он закрывал глаза, бросался лицом на постель, пил, мучимый жаждой, воду, лил ее на себя… Увы, видение было не перед ним, а в нем.

…Титаны обступили Диониса со всех сторон, кинулись на него и вмиг слились в одно. Будто бы даже был крик и утробный храп. Диониса не стало. Тьма клубилась над титанами, земля колыхалась под их тяжестью, окропленная дымящейся кровью Диониса.

Измученный, он желал конца. Но конца все не было, была лишь короткая пауза, будто он на миг проснулся и снова впал в забытье.

…Удар молнии, пламя, гибель титанов, гора пепла, из которой возродился Дионис. Такой же юный и прекрасный, как раньше, он ступил на тропу, по которой недавно спустился, и зашагал к вершине, на Олимп, в обиталище бессмертных. Его кровь, пролитая титанами, смешалась с пеплом. Смешались добро и зло, бессмертное и тлен, лучистое и темное, истинное и ложное, святое и греховное, душа и тело, блаженство и муки, достойные Олимпа и Тартара. Из пепла титанов и крови Диониса возник человек. Грех титанов на нем, вечный грех, вечное проклятие Зевса, вечное наказание, имя которому — жизнь. Жизнь в терпении, в страдании, в повиновении богам — путь искупления. Для чистой души за смертью тела — вечная свобода, вечное блаженство. Для осквернившейся души за смертью тела — Тартар, бездна, мрак…

Помни об этом, помни об этом, помни, помни, помни!..

Кто-то прокричал эти слова, и все видения исчезли.

Демокрит выпил воды, вынул из ниши в стене сосуд с дьявольским снадобьем и разбил его. Темная пахучая жидкость растеклась по земляному полу и быстро впиталась в него. Осталось только пятно, напоминавшее своей формой голову титана. Демокрит взял с ложа сухой травы и забросал ею пятно, чтоб оно не напоминало ему о дурном видении.

Утром, едва проснувшись, он все же вспомнил о нем.

— Ах, Клита, — сказал он няньке, — я видел дурной сон, в котором испытал страхи, какие испытывают перед жизнью и смертью темные люди. Впрочем, и некоторые просвещенные, уверовав в учение одного самосского мудреца, боятся жизни, но живут, потому что еще более боятся смерти. А между тем самое лучшее для человека — проводить жизнь в радостном расположении духа.

Завтрак — вино и хлеб — ему принесла Алкибия.

— Вот я, — сказала она.

— Что? — не понял Демокрит.

— Вот я. Я никуда не делась, — засмеялась она. — Клита велела так сказать.

— А, очень хорошо, Алкибия! Я рад видеть тебя, — ответил Демокрит, принимая из ее рук хлеб и вино. — Побудь со мной.

— Клита посылает меня в город, торопит…

— Зачем?

Алкибия засмеялась, не сразу ответила:

— Велела… Велела чеснока купить.

— Купить? За какие деньги?

— Не знаю.

— Позови Клиту, — приказал Демокрит.

Клита пришла без Алкибии. Демокрит спросил, откуда у нее деньги.

— Я не хотела тебе говорить, — ответила Клита, — но кто-то по имени Фавборий прислал своего слугу с деньгами. Сто драхм.

— И ты взяла?

— От Диагора не приняла. А от этого…

— Ладно. Фавборий проиграл мне. Я плыл на его корабле. Мы заспорили с ним о ветре. Я выиграл.

Глава седьмая

Он проснулся перед самым восходом солнца. Впервые почувствовал, что озяб.

Растирая ладонями плечи и грудь, подумал о том, что приближается осень, что нынешнее прохладное утро — ее первое дыхание.

Клита уже не спала, доила во дворе козу. Демокрит кивнул ей, направился к колодцу.

Умывался долго — вода приятно освежала, унимала боль в висках. Эта боль от порошка травы, которую он испытывал вчера. Во рту до сих пор сохранился ее вкус и легкое жжение.

Он отпил несколько глотков холодной воды. Ему показалось, что она пахнет медом. Простая вода в сравнении с горечью кажется сладкой. Не всякое сравнение открывает истину, но лишь сравнение в мыслях. Ощущения часто обманывают. Ведь вода — всегда вода, не имеет ни вкуса, ни запаха.

— Я иду в город, — сказал он Клите, когда та принесла ему молока и хлеба — теплого козьего молока и сухую хлебную лепешку.

— Зачем? — удивилась Клита. С тех пор как они поселились здесь, Демокрит ни разу не покидал усадьбу.

— Хочу посмотреть на людей и послушать, что они говорят, — ответил Демокрит. — Я слишком много трудился и, кажется, устал. Алкибия говорила, что Протагор вернулся из Афин, откуда его изгнали за безбожие. А ведь и Протагор был другом Перикла и написал конституцию для Фурий40. Мир ухудшается, Клита, если он преследует философов…

Клита вздохнула, прикрыла глаза ладонью — жест уставшего от размышлений человека, — сказала, не глядя на Демокрита:

— Возможно, ты встретишь в городе Алкибию. Скажи ей, что я жду ее.

— Алкибия уже ушла? Так рано? — удивился Демокрит.

— Она ушла вчера… Нет-нет, не надо беспокоиться, — остановила Клита Демокрита, вскочившего при этих словах на ноги. — Не первый раз она остается в городе. Ведь она свободна…

— Где она ночует? — спросил, нахмурившись, Демокрит.

— Не знаю. Говорит, у друзей…

— Почему раньше молчала? — спросил Демокрит.

Клита опустила голову, не ответила.

— Ладно, я скажу ей. Если увижу… Это кто же ее друзья?

Он вышел из дому в мрачном расположении духа. Глядел под ноги, обивал посохом стебли придорожного бурьяна.

Глубокая пыль по дороге была прохладной. Ноги утопали в ней по щиколотку. Роса, выпавшая за ночь и повисшая капельками на травах, сделала пыль не влажной, а тяжелой, нелетучей. Ноги погружались в нее, как в воду, и, как вода, она продавливалась между пальцами ног, затягивала следы.

Накануне Демокрит попросил Клиту подстричь ему волосы, сам поправил усы и бороду. На нем был голубой гематий, совсем новый — подарок брата Дамаста. Опрятный вид, приличная одежда — лучший способ не привлекать к себе внимание горожан. А это важно, когда хочешь побродить по городу, потолкаться на рынке и на агоре среди людей. Вот только сучковатый посох, возможно, не совсем обычная для абдеритян вещь. И пожалуй, найдется немало бездельников, которые спросят: «Эй, зачем ты таскаешь с собой эту палку? Ты собрался кого-то проучить?» Его посох — дань привычке, которая укрепилась в нем в долгих путешествиях. Перепрыгнуть через канаву, отогнать бродячую собаку, перейти через реку, подняться по тропе в горы, опереться, когда устанешь, — тут всегда на помощь придет добрый посох. Демокрит сам вырезал его из ветки ореха, которую обломал ветер.

— Ты собрался кого-то проучить? — спросила его Клита, когда он обрубал на ветке сучья.

— Да! — засмеялся он в ответ. — Но еще не решил, кого.

— Проучи Алкибию, — сказала Клита.

Он не понял, на что она тогда намекала.

Вдоль городской стены он спустился к самому морю и остановился, пораженный необыкновенной тишиной, царившей в природе, абсолютной гармонией покоя и света. Море можно было сравнить с небом. Трудно было отличить море от неба. Простор как бы удвоился, умножилось пространство, свободное для полета, проницаемое для света. Берег — словно конец земли, ее последняя кромка. Дальше — бездна. Берег и все, что было на нем, будто затаили дыхание в восторге перед этой сопредельной голубой бесконечностью. Демокрит невольно сделал шаг назад, так реально было ощущение великой грани, за которой — только свет. Если зрелость движения — покой, то вот вершина этой зрелости — миг между выдохом и вдохом, редчайшее равновесие. Потом он услышал крик летящей чайки и стал искать ее взглядом в накаляющейся синеве. Потом за его спиной раздались шаги, он оглянулся и увидел человека, несущего корзину с рыбой.

Повеял ветерок, и на поверхности моря появилось пятно ряби. Из-за стены донеслись человеческие голоса: бранились мужчина и женщина, заплакал ребенок, закричал где-то горластый петух, и сразу несколько других отозвались на его крик. Удоды, живущие в щелях между камнями, вылетели, словно сговорившись, целой стаей, похожие на больших пестрых бабочек. Мир миновал счастливую точку покоя и гармонии, великий вихрь вновь захватил его — и вот уже все движется, все шумит. Распад и становление, мужание и одряхление, рождение и смерть — две мощные руки бытия встряхивают космос. Время мчится вперед. И уже кажется, что этой погоне за новым совершенством не будет конца… Все течет! Все течет! Но о чем же плакал великий Гераклит?

Различны состояния земли и неба. Есть среди них те, что рождают печаль: когда тучи несутся над самой землей и льет дождь, когда все увядает и лишается цвета жизни, когда среди дня темно, когда ветер гонит пыль и ломает деревья, когда птицы падают с неба от холода, когда море гудит неумолчно и выбрасывает на берег обломки кораблей…

Есть среди них и те, что рождают радость: когда солнце поднимает своим теплом бесчисленные всходы и раскрывает почки на деревьях, когда утром поют птицы и роса сверкает на листьях, когда по тихому звездному небу плывет светлая луна, когда в спокойной морской воде отражаются облака и белые паруса мирных кораблей, когда ароматный дождь утоляет жажду плодоносной земли, когда над всей землей струятся запахи созревших фруктов и виноградной ягоды…

Буря, гроза, извержение вулкана, затмение солнца, землетрясение — мрачные явления природы. Они возбуждают страх.

Все состояния природы суть образы, которым люди придают божественный смысл, видя в них знаки, которые подает им то или иное божество, чтобы предсказать их судьбу.

Печальные, радостные и грозные образы предсказывают печаль, радость и беду. В этом есть смысл, потому что многое в судьбах людей зависит от природы. Но сама природа творит эти состояния не произвольно, а по необходимости. Нужно научиться предвидеть эти состояния земли и небес, чтобы избегать их вредных влияний и умножать полезные… Философия умножает радость. Но почему плакал Гераклит?..

Он поднялся в город, долго бродил по базарной площади, где бойко шла торговля всем, что принес абдеритянам щедрый месяц аполлоний41 и привезли купцы, счастливо возвратившиеся из Персии и Египта до начала осенних ветров. Здесь он не встретил никого из знакомых и никто не заговорил с ним — все были заняты делом: торговцы торговали, покупатели покупали. Зерно, фрукты, чеснок, мед, орехи — все продавалось и покупалось в больших количествах, как это всегда бывает в канун осени, когда продукты заготавливаются впрок. Потом придет черед вина и оливкового масла, а с холодами — мяса откормленных животных и птиц.

Площадь многоголосо шумела и была пестра от одежд, товаров и лиц, как летнее медоносное поле.

Хорошо быть среди людей, увлекаться их обыденными чувствами и заботами. Легко быть среди людей. Легко принимать и отдавать из рук в руки, с языка на язык. Делать это неустанно, беспрерывно, привычно, растворяясь в общей суете, не предаваясь размышлениям, принимая общее мнение за истину, общее желание возводя в закон и обсуждая, обсуждая, обсуждая поступки… других людей, насыщаясь базарными новостями, которые не долго задерживаются в душе. Так живет толпа. Легко жить в толпе. Сладко умереть в толпе — среди гомона, криков, беготни, не успев ни о чем подумать, не припомнив ничего из прожитого, не завещав будущим поколениям ни одной новой мысли. Отлететь, как лист среди других листьев, под холодными птичьими ветрами42.

И надо ли мечтать об иной судьбе? Не гордыня ли говорит в нем? Нет, не гордыня. Чтобы принести в дом пищу, надо выйти из дома. Чтобы принести людям знания, надо выйти из толпы, потому что толпа — не просто много людей, но образ бездумной жизни. Вот почему, взирая на нее, плакал великий Гераклит. Он печалился о бессмысленно гибнущих душах. И если правы египетские жрецы и Пифагор, утверждающие, что души умерших людей переселяются в животных, то вот откуда в лесах так много муравейников — это обиталище душ людей толпы.

Они встретились в платановой роще за булевтерием — зданием Совета.

Протагор и его ученики сидели в тени раскидистого дерева. Протагор говорил, ученики внимали ему. Демокрит присел поодаль, прислушиваясь к словам Протагора. Протагор увидел и узнал его, но не подал знака приветствия, а сделал лишь небольшую паузу, давая Демокриту присесть. И едва Демокрит опустился на траву, сказал:

— Иные полагают, что истина одна. Я же утверждаю, что есть только мнения. Одни из них лучше, другие хуже. Часто они противоположны друг другу. Из двух противоположных мнений следует признать то, которое кажется лучше. Но и худшее мнение не дальше от истины, чем лучшее. Ибо как можно быть ближе к тому или дальше от того, чего в действительности нет. Я говорю об истине.

— Учитель обманывает вас, — сказал Демокрит.

Ученики Протагора повернули к нему удивленные лица — безусые лица юнцов, и только Протагор, казалось, не услышал его слов и продолжал:

— Но если кто пользуется словом «истина», потому что привык к нему, то следует говорить так: сколько людей, столько и истин. Поступать же следует, сообразуясь с собственной пользой и не нанося ущерба другим. Об общей пользе должны заботиться государственные законы. Закон есть образец лучшего мнения. Но не всякие действия учтены законом. Многие совершаются втайне от него. И вот я говорю: поступай себе на пользу и не вреди другим. Это главное.

— Один разгоряченный длительной ходьбой путник напился холодной воды, полагая, что это ему полезно. Но он простудился и умер, — сказал Демокрит. — Как отличить полезное действие от вредного? Ведь то, что один считает полезным, другой считает вредным. А поскольку, как утверждаешь ты, Протагор, истины не существует, то нет и способа отличить полезное от вредного. Это следует из того, чему учишь ты, Протагор.

— А чему учишь ты? — спросил Протагор, поворачиваясь к Демокриту.

— Я учил тебя тому, Протагор, что существует два рода законов. Законы или предписания государства и законы или веления природы. Предписания государственных законов созданы людьми, тогда как велениям природы присуща внутренняя необходимость. Тот, кто нарушает законы государства втайне от других людей, может избежать наказания. Но нельзя избежать наказания, если ты действуешь вопреки законам природы. Человек, прыгнувший с горы втайне от других или при большом стечении народа, разобьется, а не полетит, подобно птице. Никто не пытается прятаться от жары у костра, гасить огонь маслом и носить воду в сетях. Огонь всегда сжигает, вода гасит огонь. Истиной, подлинным законом является то, что остается постоянно при всех превратностях судьбы. И эта истина постигается терпеливым и многократным исследованием, а не сравнением мнений.

— Возможно, что твое мнение лучше моего, Демокрит, — ответил невозмутимый Протагор. — Но мое обучает совершать поступки, твое — лишь судить о них. А между тем действительная жизнь складывается из ряда поступков, а не из ряда суждений.

Ученики одобрительно зашумели. Конечно, конечно, молодость рвется к действиям. Но есть зрелость и есть старость, которые учат размышлять о последствиях всяких действий… Обязанность мудрых обучать юность способам извлечения истины, а не искусству сопоставления мнений праздных болтунов.

— Вот говорят, — продолжал Протагор, ободренный успехом, — что первоосновы мира — вода, огонь, воздух, разум, закон, число, божество, неделимые частицы… Что избрать? Что чему предпочесть — воду Фалеса огню Гераклита? Воздух Анаксимена числу Пифагора? Апейрон Анаксимандра атомам Демокрита? Вчера я предпочитал всему атомы Демокрита, сегодня я всему предпочитаю ничто, ибо все доказуемо и все опровержимо, все существует и ничего нет… — Он сделал паузу и повыше поднял голову.

— Продолжай, — сказал ему Демокрит.

— Ты говоришь, что мир состоит из бесконечного числа атомов, несущихся в бесконечной пустоте и образующих различные вещи. Так?

— Так, Протагор.