Тритогенея Демокрита

— Да, — сказал Диагор, — продолжим все-таки наш разговор. Я благодарил тебя за мысль о том, как лучше распорядиться деньгами. Надеюсь, Демокрит, что свой мудрый совет ты подкрепишь делом. Ведь добрый совет, не подкрепленный добрым делом, — пустая болтовня. Не так ли?

— Клита! — громко позвал Демокрит. — Иди к нам, Клита!

— Зачем? — удивился Диагор. — Не нужна нам Клита!

— Нужна!

Клита пришла и села у порога.

— Теперь говори, — сказал Демокрит Диагору. — Клита нам не помешает. Тем более, что разговор касается и ее.

— Я еще ничего не сказал, — снова насупился Диагор.

— А ты скажи.

— Да? Ну хорошо, — Диагор снова шумно задышал. — Ну хорошо! Посмотрим, чего стоят твои добрые советы, Демокрит! Посмотрим!

— Посмотрим! — согласился Демокрит, стараясь быть спокойным.

— Так вот, — Диагор обратился к Клите. — Твой хозяин не хочет, чтобы я вернул ему деньги, которые он отдал Фарсию, выкупив меня…

— У нас нет денег, — ответила Клита, — но если Демокрит не хочет принять от тебя деньги, значит, на то есть причина…

— Да! Есть причина! — закричал Диагор. — Он слишком печется о своей славе! Он готов ее покупать за любые деньги!

— Замолчи! — потребовал Демокрит, жалея уже о том, что не дал Диагору уйти.

— Нет! Ведь я еще не все сказал. И вот твой хозяин, — снова обратился к Клите Диагор, — посоветовал мне истратить предложенные ему деньги так: купить раба и дать ему свободу! Поступить так, как некогда поступил он.

— Хороший совет, — сказала Клита, — Но если доброе дело делается со зла, у него будет плохой конец. Так говорят.

— Кто говорит?

— Я слышала, — ответила Клита.

— Ладно, — махнул рукой Диагор. — Я решил воспользоваться советом твоего хозяина. И прошу его быть добрым до конца. А теперь слушайте. — Диагор встал. — Теперь слушайте, что я скажу, — произнес он торжественно. — Я прошу тебя, Демокрит, продать мне Алкибию, и клянусь, что в тот же миг, когда ты возьмешь деньги — ты все-таки возьмешь их! — засмеялся он, — в тот же миг я отпущу ее на свободу. Уродство даст свободу божественной красоте. Ты помнишь, что я это сказал. Теперь ты понимаешь, о чем я сказал. Ну? Отвечай!

Демокрит опустил голову, вздохнул. Потом налил в свою кружку вина, отхлебнул и сказал, глядя на няньку:

— Клита не даст мне соврать. Ты опоздал, Диагор. Я не смогу продать тебе Алкибию. Клита, скажи, почему я не могу это сделать.

— Алкибия свободна, — ответила Клита. — Она свободна, Диагор. Демокрит дал ей свободу. Сегодня. А ты знаешь, что свободных людей не продают.

Диагор встал и пошел к двери. Демокрит хотел его удержать, но тот оттолкнул его и закричал, теряя голос:

— Ненавижу! Ненавижу!

Прибежавшие на крик слуги взяли Диагора под руки и повели к калитке.

— Останови их, — сказала Демокриту Клита.

— Я устал, — ответил Демокрит. — Какая разорванная и слабая душа…

Алкибия, услышав громкие голоса, соскочила с ограды и направилась к дому.

— Спать пора, — сказала ей Клита.

— Ты не можешь мне приказывать, — ответила Алкибия, обнимая Клиту. — Ты не имеешь права приказывать свободной Алкибии…

— А вот я тебя! — Клита отпустила Алкибии шлепок. — Поговори мне еще…

Демокрит, видевший эту сцену, улыбнулся и подумал, что Алкибия — еще совсем ребенок и не знает, как воспользоваться свободой. Человек должен созреть для свободы… Да, да, он назовет ее своей дочерью. Свободная, она будет связана с ним на всю жизнь прочными и нежными узами родства. Но пусть и ее сердце созреет для такого решения…

Глава шестая

Снадобье Гиппократа, приготовленное Демокритом для брата Геродота и посланное ему с Клитой, уже через несколько дней избавило больного от лихорадки. Демокрит узнал об этом от слуг Геродота, принесших ему благодарственное письмо старшего брата и подарки: оливковое масло, муку и мед. В письме Геродот приглашал Демокрита поселиться в его доме, обещая окружить его своим вниманием и заботами многочисленных слуг.

Стерев с дощечки написанное братом, Демокрит ответил ему так: «Впредь адресуй свои благодарности Гиппократу Косскому, научившему меня составлять из трав и соков лекарство, избавившее тебя от недуга. Что же касается твоего предложения переселиться в твой дом, то вот тебе мой ответ: я с юных лет искал уединения, теперь я нашел то, что искал, и хочу остаться здесь. Желая создать независимое учение о мире, нас окружающем, я вынужден избавиться от всякой зависимости».

С этим он и отправил обратно Геродотовых слуг, не сказав Клите ни того, что написал ему брат, ни того, как он ответил брату, — пощадил ее: ведь человек, узнавший, что удача пронеслась мимо него, жестоко страдает.

Клита была довольна подарком Геродота. Сразу же замесила тесто, развела огонь и принялась печь хлебы. Ей помогала Алкибия. Вино, смешанное с медом, которого они отведали все трое, как только удалились слуги Геродота, более других веселило Алкибию: она смеялась, пела и была румяна, как рассветное солнышко. Демокриту показалось, что он уловил в ее задорных улыбках, в ее быстрых взглядах нечто такое, отчего позволено было ему долгое время думать только о ней.

Он сидел за домом на каменной скамье и предавался мечтам. Они были сладки и слепы, они возвращали его к воспоминаниям об ощущениях странных и сильных, опьяняющих, затмевающих рассудок, очень кратких, но страстно желаемых. Гетера Платфида была благосклонна к нему в юности и часто выделяла его среди других.

Природа создала человеческий разум, но, кажется, сама боится его, усыпляет его всеми доступными ей способами: пищей, вином, любовью; разрушает болезнями, страданиями, ослабляет старостью, уничтожает смертью. Разум живет высоким воздержанием и мужеством. Демокрит понял это еще в юности. Чтобы разрушить околдовавшую его любовь Платфиды, он покинул город, покинул веселых друзей и поселился в пустом кладбищенском склепе за городской стеной, среди непролазных зарослей дикой оливы, и прожил там до захода Плеяд35. Старый дядька Тиманф изредка навещал его по ночам, принося хлеб и сыр, папирус и чернила, рассказывал городские новости. Среди этих новостей самой печальной была та, что друзья Демокрита, прослышав о его отшельничестве, называли его сумасшедшим. А между тем не он, а они сходили с ума, растрачивая себя и время своей жизни на пирушках, в домах гетер, в отупляющей разум праздности. Он же стремился сберечь себя и свой разум для постижения тайн великого и малого мира — Вселенной и Земли. Он часто повторял тогда слова, которые прочел у Гераклита Эфесского36: «Лучшие люди одно предпочитают всему: вечную славу — преходящим вещам». У того самого Гераклита, который отказался от царского сана, покинул город и жил в горных пещерах, питаясь травами.

От царского сана отказался и сицилиец Эмпедокл37, жил скромно, а когда ему надоела жизнь, бросился в клокочущий лавой кратер вулкана Этна.

Недавно умерший Анаксагор был другом великого Перикла38, но жил в бедности. Многие думали, что он любит размышлять в ночной темноте, не зная того, что у Анаксагора часто не было масла, чтобы зажечь светильник. Это он издевался над людьми, верящими в божественную природу солнца. Он говорил: «Если плюнуть на солнце, оно зашипит, потому что солнце — раскаленный камень». Афиняне хотели приговорить его за эту дерзость к смерти и, наверное, казнили бы его, если бы не Перикл, который помог Анаксагору бежать из Афин. Великий Перикл не смог бы защитить философа от разгневанных афинян.

«Кто подаст голос за меня, когда, возможно, наступит и мой черед?» — с грустью подумал Демокрит. И в то же мгновение его мысль снова возвратилась к Алкибии: посочувствует ли она ему, если с ним приключится беда? Но какая беда? Абдеритяне захотят казнить его за безбожие? От этих глупцов можно ждать всего. Впрочем, и счастливая доля не исключена. Но вот чего не избежать: болезней, старости, тоски. Больных и старых утешают любимые и близкие люди. Нельзя человеку всю жизнь прожить без людей. Придет время — умрет Клита, его нянька. Останется ли с ним Алкибия?

«Когда ты молод и здоров, ты более нужен другим, чем все другие тебе. Таков закон природы, не нарушай его», — записал Демокрит в этот день новую мысль в книгу о Пифагоре. А записывая, думал, что хочет обмануть себя и уже обманывает, пытаясь представить свои отношения с Алкибией так, будто она ему дочь, а он ей — отец… Конечно, он ей нужен, но не больше, быть может, чем всем другим…

Он тревожился, когда Алкибия уходила из дому с поручениями Клиты, и, случалось, ворчал на няньку за это. Часто поглядывал на дорогу, по которой должна была возвратиться Алкибия; вздыхал с облегчением, когда она приходила. Подарил ей привезенного из Египта скарабея, вырезанного из голубого прозрачного топаза. Алкибия, радуясь подарку, поцеловала Демокрита в щеку. Он был счастлив и думал о ней, когда лежал за домом в траве, слушая, как поют птицы, и любуясь порхающими бабочками. Впрочем, наблюдая за звездами, он снова думал об Алкибии. Думал о ней, засыпая. А среди ночи вскочил с постели, услышав во дворе ее голос. Выбежал за дверь. Алкибии во дворе не оказалось. Понял, что голос ее почудился ему во сне. Возвратился в дом, долго сидел на ложе в грустном раздумье, а потом засмеялся и сказал себе:

— Не сходи с ума, Демокрит. Ты должен сказать Алкибии; что хочешь видеть ее своей дочерью… Найди случай. И принимайся за дела — пора!

Уже следующий день он разделил на две половины, из которых первую посвятил работе над сочинением о строении мира, вторую — исследованию приусадебных земель.

«И вот я могу уподобить атомы буквам, — написал он в тот день. — Как из букв возникают слова, так из атомов возникают вещи. И нет нужды, чтобы атомы имели бесчисленное множество форм. Ведь и букв, которыми мы пользуемся, не так много. А между тем, пользуясь этими немногими буквами, мы можем составить столько слов, сколько существует вещей, нуждающихся в именах, действий и движений, нуждающихся в описании, чувств и мыслей, нуждающихся в словесном выражении. Гомер, пользуясь малым числом букв, создал целую вселенную, заполненную словами. Так и мы, пользуясь атомами нескольких десятков форм, может рассчитывать на то, что число их различных сочетаний будет бесконечным, как бесконечно число предметов, наполняющих мир».

Далее он описывал предполагаемые формы атомов и возможные способы их сцепления, причины, в силу которых вещи не являются одновременным и беспорядочным смешением всех форм, а имеют свой порядок и форму; условия, при которых одни вещи возникают, а другие разрушаются; то, почему эти условия не могут уравняться во всей Вселенной и как из однообразного возникает разнообразное, из единого — множественность.

Не удержался он и от того, чтобы не записать одну мысль в книгу о Пифагоре, хотя, распределяя свое время между делами, порешил, что в книгу о Пифагоре он будет вносить записи перед сном. Вот эта мысль: «Мужествен не тот, кто побеждает врагов, но и тот, кто господствует над своими страстями. Некоторые же царствуют над городами и в то же время являются рабами женщин».

— Мешает ли им это царствовать? — спросил себя Демокрит и засмеялся. Смехом он провожал свою грусть, всколыхнувшую было его сердце.

Вторую половину дня он собирал травы на заброшенной земле. Это была скудная земля. Неудивительно, что бывший ее хозяин разорился и продал ее. Должно быть, десятилетиями он выжимал из несчастной земли все соки. И вот результат — она перемолота в пыль, смешана с камнями, лишена жизненных солей, пуста. Лишь некоторые сорняки, довольствующиеся малым, еще задержались на ней да несколько кустов винограда, черпающих соки из больших глубин.

— Только дурак мог купить такую землю, — вслух подумал о Дамасте Демокрит. — И только такой дурак, как я, мог принять ее в подарок…

Зато у самых оград, сложенных из собранных на участке камней, буйствовало разнотравье: здесь земля никогда не обрабатывалась, здесь природа сама регулировала свои силы, заботясь о вечном плодоношении.

Мир возник давно, и конец его далек. Хорошо бы людям всегда помнить об этом, чтобы не истощать землю при своей жизни и не оставлять потомкам бесплодные камни и пыль…

Он принялся собирать различные виды трав, связывать их в пучки и раскладывать на ограде. И поскольку он решил не пропускать ни одно из растений, а некоторые виды их не всегда росли рядом, были малочисленны и попадались лишь изредка, то ему пришлось трудиться до вечера. Но и к вечеру была завершена лишь малая часть работы.

Вся же работа, по его замыслу, должна была заключаться в полном исследовании свойств всех трав, их листьев, семян, стеблей и корней применительно к различным болезням и способам употребления в иных целях — для крашения тканей, например, для приготовления клеев, чернил, ядов против насекомых и вредных животных, приправ к пище, соков, предотвращающих скисание вина, благовоний и масел.

Смешно было бы даже думать, что такую работу можно выполнить за один день, или за один месяц, или даже за один год. Кроме того, он намеревался исследовать свойство всех камней, солей, металлов и глин, свойства всевозможных смесей и соединений, холода и тепла, света и темноты, живого и мертвого.

Этому он решил посвящать в течение всей жизни вторую половину дня.

Между первой и второй половиной дня — короткий перерыв, обед.

Клита, опасаясь за его здоровье, посоветовала ему однажды поспать после обеда.

— Так делают многие, — сказала она Демокриту. — Вот и твои братья, Дамаст и Геродот, любят дневной сон.

— Нет, нянька, — ответил ей Демокрит, — я не приму твой совет. Сон днем указывает или на отягощение тела, или на беспокойство души, на расслабление или на дурное воспитание. Достаточно того, что мы спим ночью. Вот и солнце, нянька, никогда не исчезает с небосклона в середине дня.

— Животные спят, насытившись, — пыталась спорить с Демокритом нянька.

— Да, — согласился он. — Но ведь ни о чем другом, кроме насыщения, они и не заботятся. Желаемое достигнуто — можно отдохнуть. Когда я достигну желаемого, я тоже отдохну. Боюсь только, нянька, что моей жизни не хватит на то, что я задумал. Сон, конечно, необходим, но он отнимает время у трудов. Все же, я думаю, что лучше подражать солнцу, чем животным, Клита. Следовало бы, конечно, подражать богам, но я не знаком ни с одним из них.

Клита замахала на него руками.

— Вот и твои животные, которых ты приводила мне в пример, — засмеялся Демокрит, — кажется, не знают богов.

— Зато боги знают о них, — сказала Клита.

— И обо мне?

— И о тебе.

— Интересно, что они знают обо мне. Не слышала ли ты чего?

— Того, что говорят боги, не слышала. Слышала, что люди говорят.

— И что же они говорят?

— Что братья твои стыдятся тебя; что промотал ты наследство, полученное от отца; что не желаешь обрабатывать землю, подаренную тебе, что живешь на средства своей няньки-рабыни… — Клита заплакала, закрыла лицо руками.

— Что еще? — спросил Демокрит, мрачнея.

Клита молчала. Он шагнул к ней, положил ей руки на плечи.

— Что еще? — повторил он сурово.

— Ничего больше, — хотела было увернуться Клита, но он сжал ей плечи, приказал говорить.

— Не молчи! — сказал он. — Не молчи! Клита, я хочу знать, что болтают обо мне на базарной площади. У всякой болтовни есть источник. Я хочу определить, где этот источник, кто злословит обо мне.

— Говорят еще, что ты, дав Алкибии свободу, все же не отпускаешь ее, добиваясь ее любви…

— Ты все это слышала своими ушами, Клита? Ты ничего не выдумала?

— Ничего.

Он отпустил плечи няньки, обнял ее, погладил по голове.

— Ты-то ведь знаешь, что это не так, Клита?

— Знаю.

— Все базарные сплетники не стоят прядки твоих волос, — сказал Демокрит. — Твое слово защитит меня перед богами, а люди мне не сделают зла.

Он ушел за дом, опустился на свою каменную скамью и долго сидел, ничем не занимаясь, хотя его ждали травы и камни — предмет его послеобеденных исследований.

Потом он услышал во дворе голоса и пошел посмотреть, кто там разговаривает. Двое юношей стояли у дома и требовали от Клиты, чтобы та проводила их к нему, к Демокриту. Увидев его, они замолчали. Демокрит подошел к ним, спросил, чего они хотят. Юноши переглянулись, посмеиваясь.

— Ты Демокрит? — спросил тот, что был повыше ростом.

— Да.

— Говорят, что ты предсказываешь погоду, излечиваешь больных и знаешь первопричины всего сущего. Так ли это? — спросил все тот же юноша.

— И правда ли, что ты презираешь богатство? — спросил второй.

— Сначала скажите мне, кто вы, чтобы я не подумал, будто вы плохо воспитаны, — сказал Демокрит. — Потом я отвечу на ваши вопросы, если найду, что они заданы не из праздного любопытства.

Судя по тому, что одежды юношей были из хорошей шерсти, что на ногах у них были крепиды на толстых многослойных подошвах, которые надежно защищали их от острых камней, юноши принадлежали к богатым семьям. Об этом же говорил и тот аромат, который они источали — аромат дорогих масел. У обоих в руках были резные, инкрустированные самоцветами посохи. Тот, что был повыше ростом, носил на плече дорогую застежку.

Юноши назвали свои имена.

— Что еще вы можете сказать о себе? — спросил Демокрит. — Имена — только имена. Кто вы?

Юноши прыснули от смеха. Тот, что назвался Клитагором, сказал, что он сын архонта Демомела.

— А сам ты кто? Что ты знаешь, что ты умеешь?