Пожнешь бурю

Он почувствовал, как ладонь, дернувшая телефонную трубку, вспотела, и перехватил трубку другой рукой.

Я лечу сейчас с компетентными товарищами в район Лебяжьего, – сообщил Федоров. – Надо бы и тебе присоединиться к нам… Как считаешь?

Вместе с командиром будем, – сказал Гаджи Магомедович.

Нет-нет, – возразил Евгений Александрович, – Вощинского оставь дома, у него свои задачи. К вам залетать не буду, надо беречь время. Так что ты подавайся прямо туда, к обсерватории Института солнца. Посмотрим вместе, что зафиксировали ученые, какое на данный момент положение. Договорились?

Договорились, Евгений Александрович!

Тогда до встречи.

Алиметов положил трубку на рычаг аппарата, перед этим зачем-то дунув в нее.

Землетрясение в горах, – объяснил Алиметов. – Федоров просит вылететь на озеро Лебяжье.

Я лечу тоже, – сказал Гришин.

Узнав от министра обороны о покушении, Рой Монтгомери сразу подумал: «Ведь вместе с Президентом должен был лететь в Вашингтон и генерал Ричард Уорднер. Что с ним? Неужели накрыли и его? Это же самый настоящий заговор, черт возьми!»

Поначалу ошеломленный известием, дежурный генерал мгновенно собрался, памятуя, что именно на нем лежит ответственность за происходящее в стране, ведь в ведении его вся система связи Пентагона. Главное – надо быстрее прояснить обстановку, да так, чтобы не всполошить заговорщиков, как бы дотянуться к дальнему яблочку и не обломать при этом ветвей.

Свяжите меня с дежурным генералом командного центра в горе Митчелл, – приказал Монтгомери оператору. – И сразу вызывайте ЦКП Стратегического авиационного командования, штаб НОРАД и Объединенное космическое командование. Найдите также в Оттаве генерального директора гражданской обороны Канады, оповестите их правительственный командный пункт. Наша служба ФЕМА [Федеральное управление по действиям в чрезвычайных условия] извещена?

Да, сэр, – отозвался оператор, отвечающий за связь с руководством гражданской обороны. – Они знают и постоянно спрашивают: не объявить ли уже сейчас атомную тревогу…

Рой и сам думал об этом, но Оскар Перри медлил отдавать приказ о тревоге.

На экране дальней телесвязи высветилось озабоченное лицо коллеги Роя Монтгомери на ЦКП в горе Митчелл.

Есть ли известия о судьбе Президента? – спросил Рой. – Как это все случилось?

Не успел во всем разобраться, – хмуро ответил генерал-майор Никсон. – Пока известно вот что. Ктото авиационное сопровождение выслал с опозданием и на другой маршрут. Вертолет Президента летел какое-то время без охраны. Его пилот успел только сообщить, что их атакует полицейский вертолет. На этом связь прервалась. К месту предполагаемого падения, а может быть и посадки вертолета, вылетела военная полиция, люди нишей охраны. Сведений от них пока нет.

– Немедленно свяжитесь со мной, когда появится любая информация! – сказал Рой, отключаясь.

Дежурный по Центральному командному пункту САК снова подтвердил приведение ракетно-ядерных сил Соединенных Штатов в боевую готовность военного времени с часовым интервалом до ракетного залпа. Пусковые установки разблокированы; когда истечет время, операторы повернут стартовые ключи…

«Они ведь только исполнители, – с горечью подумал Монтгомери. – Их дело – повернуть ключи… А не был ли и я в их числе еще совсем недавно? Надо искать подтверждение тому, что сказал мне Пенсионер…»

Он вызвал начальников дежурных смен и потребовал продолжать усиленное наблюдение за изменением обстановки в ракетоопасных направлениях, а также со стороны космоса.

– Необходимо вести тщательное слежение всеми постами вашей службы, – сказал он начальнику управления, разместившего современные радиолокационные станции не только на юге США, но и на восточном и западном побережье, в Тихом океане, на западном и восточном побережье Африки, в Австралии и Южной Америке.

Рой понимал, что ему необходимо срочно проверить сообщение о том, что русские направили ракеты с орбиты Луны к территории Штатов. Монтгомери не верил этому, как не верил Оскару Перри. «Но как случилось, что два разведывательных спутника оказались уничтоженными? Эта информация уже подтвердилась… Роковая случайность?.. Был бы на месте генерал Уорднер… Его убрали именно тогда, когда он должен быть здесь, в эту трудную минуту, – сообразил вдруг дежурный генерал. – Снова позвонить министру обороны? А что я ему скажу? Не способны, мол, русские на такое коварство? Он тут же снимет меня с боевого дежурства и арестует. Ведь тем приказом объявлено военное положение, и наш Пенсионер теперь на коне».

Снова штаб гражданской обороны, сэр, – обратился к нему офицер-оператор. – Насчет атомной тревоги…

Пусть подождут, – ответил Монтгомери. – Объявление тревоги вызовет панику среди населения. Кроме того, мы не одни в Вашингтоне, здесь русские…

Как – русские? – вздрогнул оператор.

Я имею в виду посольство Москвы.

Он был военным человеком и понимал, что объявить тревогу в столице – означает выдать противнику свои далеко идущие намерения. «Москва сразу вызовет по прямому проводу Белый дом, а там никого нет, – метались лихорадочные мысли. – Москва… Погоди, погоди… А если?.. Выяснить, что они там затеяли с этими «лунниками» у Джорджа Полухина, узнать и про сбитые спутники тоже, потом сообщить министру… Но кто тебя уполномочивал на переговоры с военным атташе потенциального противника? То, что вы бывали друг у друга в гостях и ваши жены подружились, еще не аргумент для выдачи военной тайны тому, кто наверняка знает об этих ракетах. Или Джордж ничего не знает?»

Монтгомери хорошо знал, сколько уже раз в его стране объявлялась ракетно-ядерная тревога по причинам, которые не имели ничего общего с русской опасностью. То локаторщики примут стаю журавлей за неопознанные летающие объекты и поднимут панику. То пожары в тропических лесах Флориды сочтут атомным ударом, который нанес потенциальный противник. В одну из недель Центральная электронно-вычислительная машина Пентагона дважды выдавала сигналы о ракетной атаке Советов. И дважды мчался приказ на командные пункты «Минитменов», к субмаринам с «Трайдентами» на борту, стратегические бомбардировщики запускали двигатели, выруливали на взлетные полосы.

На новой службе Рой Монтгомери имел возможность быть в курсе чрезвычайных происшествий в любой точке не только Соединенных Штатов, но и заморских территорий, где находились подразделения армии и ВВС Америки, а также корабли военно-морского флота. И бригадный генерал хорошо видел, какой все более громоздкой и трудноуправляемой становится гигантская военная машина его родины. На помощь людям приходят новые и новые поколения компьютеров и систем связи, но вся система в целом становится еще более неустойчивой. Создалось парадоксальное положение, когда наращиваемое количество переходило не в качество, а в его противоположность.

Рой Монтгомери понимал, что опасность ядерного Удара будет существовать до тех пор, пока у каждой из сторон сохранится хотя бы по десятку ракет с атомными зарядами. А ныне их пока не десятки – сотни и тысячи… Когда Рональд Рейган был еще только губернатором штата Калифорния, он заявил: «Каждую ночь потенциальный противник должен засыпать в страхе, опасаясь, что мы прибегнем к ядерному оружию». Но ведь это самый настоящий шантаж!

Когда всех американцев, да и не только их, потрясла катастрофа, произошедшая с «Челленджером», Рой Монтгомери со всей очевидностью постиг абсурдность «стратегической оборонной инициативы», в которую, может быть, поверил Рональд Рейган и которая стала для одних сотрудников его администрации средством сомнительного самоутверждения, для других возможностью втянуть Россию в экономическое состязание, для третьих, связанных с аэрокосмическим бизнесом, реальным шансом крупно нажиться на страхе соотечественников перед ужасом ядерной войны.

«А русская беда в Чернобыле? – не раз задавал себе вопрос Рой Монтгомери. – Разве не заставляет она подумать всех нас о том, с какой осторожностью необходимо относиться к чудовищным силам? Мирный ядерный котел, всего лишь три процента выброшенного из него топлива – и миллиарды убытков, человеческие жертвы. Что же будет тогда от взрыва даже одного десятка «Минитменов» или «Громобоев» на той и другой стороне?»

Бригадный генерал не верил, что русские только и ждут подходящего момента, чтобы напасть на Соединенные Штаты. Ведь в конце концов он был доктором политологии и имел доступ к внешним источникам информации. Имелись у него друзья и в разведывательном управлении министерства обороны, а также в службе национальной безопасности. Они в приватных беседах утверждали, что все действия русских, а эти ребята коечто знали о них, соответствуют принятому ими обязательству не применять первыми ядерное оружие.

«РУМО! – осенило Монтгомери. – Я должен связаться с Сэмом!»

Генерал-майор Сэмюэль Питкин был заместителем начальника разведывательного управления и старым другом Роя еще по Вест-Пойнту. «Надо позвонить ему, надо позвонить!» – лихорадочно думал дежурный генерал.

Он окинул глазами огромный операционный зал, на стенах которого были размещены экраны для отображения информации коллективного пользования. Зал заполняли ряды столов, за каждым из них сидел офицер-оператор, работающий с устройством отображения инфор мации индивидуального пользования, поток ее ограничивался тем направлением, за которое отвечал офицер.

«Нет, отсюда вести такой разговор нельзя – слишком много посторонних глаз и ушей. Откуда же тогда? Откуда? Из кабинета председателя КНШ! – осенило наконец дежурного генерала. – Надо вызвать Сэма оттуда. Сейчас он должен находиться в Национальном разведывательном центре».

«Решено!» – сказал себе Монтгомери и поднялся с кресла, в котором сидел перед центральным пультом управления общей стратегической обстановки.

Эти парни из ФЕМА, – снова напомнил ему оператор.

Пусть свяжутся с нами через пять минут, – сказал дежурный генерал. – Я сейчас приду…

«Знает ли Сэм о приказе Оскара Перри?» – подумал он, снимая пломбу с секретной двери и одновременно вставляя ключ в ее замок.

До момента вступления в силу приказа о ракетноядерном ударе по Советскому Союзу оставалось сорок две минуты.

30

Командир подводной лодки «Сибирский комсомолец» не знал еще о том, что его «подопечная», шныряющая в глубинах Атлантики американская атомная субмарина, восемнадцать минут назад получила приказ, снимавший блокировку с пусковых устройств баллистических ракет «Трайдент». Василий Макаров сидел в кабинете просторной и уютной каюты и, прихлебывая из бокала ледяной коктейль из фруктовых соков, писал письмо жене своей Маргарите. Никуда отправить его командир атомохода не мог, почтовой связи с берегом, далеким Гремяченском, где находился сухопутный дом, не будет до конца этой службы в океане. И все же письма близким, а также товарищам по училищу (их осталось совсем немного, кому писал он и получал ответы) – всем этим людям капитан 1 ранга Макаров писал, находясь в плавании, чтобы скрасить душевное одиночество, которое неизменно в практической реализации такого романтического понятия, как командир корабля.

Только в письмах Василий Иванович имел право посетовать на некое недомогание, правда, пока оно носило характер некоторой раздражительности, которую командир всегда умело скрывал. Ну кому, скажите на ми лость, мог рассказать он на корабле о приходящей порой хандре и душевном беспокойстве? Доктору? Старпому? Замполиту? Или кому-нибудь еще?.. Исключается. А все потому, что каждый член экипажа должен быть на все сто с гаком уверен в командире, полагая, что все эти вполне естественные человеческие слабости допустимы для любого матроса или офицера, только не для того, кого английские, скажем, моряки называют первым после бога… А поскольку все мы атеисты, тем более для нас командир корабля, плывущего в океане, суть единственный и неопровержимый авторитет.

Но ведь и Василий Макаров, невозмутимый, никогда не повышающий голоса Макаров, всего лишь человек, и ничто человеческое ему не чуждо. Вот и утоляет он одиночество, коротая свободное время за длинными письмами. Они были своего рода волнующими монологами, с которыми этот капитан Немо конца двадцатого века обращался из океанской пучины к близким.

И еще Василий Макаров коротал свободное время над книгами. На что хорошая была библиотека на «Сибирском комсомольце» (списки подбираемых замполитом книг он всегда просматривал, вносил добавления, корректировал), все равно в каждый поход приносил два чемодана книг из тех, что были у него дома, что сумела приобрести новенького Маргарита Иосифовна, пока муж находился в плаванье.

Сегодня он закончил читать эссе Марселя Пруста «О чтении» – его рекомендовала посмотреть жена. Писатель трудный для восприятия, Макаров признавался, что его роман «Содом и Гоморра» из знаменитого цикла «В поисках утраченного времени» он сумел прочитать только в море, на берегу недостало терпения. Но в этой небольшой работе писатель был непривычно ясен и похорошему прост. Его воспоминания о чтении в детские годы, трепетное и едва ли не религиозно-почтительное отношение к книге заставили командира подводного атомохода мысленно уйти в то далекое время, когда он открыл для себя чудесный мир «Вечеров на хуторе близ Диканьки», терских казаков Льва Толстого, познакомился с бесшабашной девочкой Алисой и таинственным островом, поднятым над океанской поверхностью воображением Жюля Верна. А тот поистине мистический ужас, который Василий испытал, когда вместе с уэллсовским героем встретился с морлоками? Легенды о магацитлах из такой поэтической «Аэлиты», мятущиеся герои «Уг рюм-реки», булгаковский Воланд и его жуткая свита, печальные, вовсе не смешные герои Антона Павловича…

«У Марселя Пруста я прочитал, – сообщал Василий Иванович жене, – что «мы хорошо чувствуем: наша мудрость начинается там, где она кончается у автора, и мы хотели бы, чтобы он дал нам ответы, тогда как все, что он может сделать, – это пробудить в нас желание». Как это верно! Все, что я делал в жизни, определили хорошие книги. И когда нахожу у автора особо талантливое место, меня охватывает некое чувство вины за то, что в данный момент не свершаю ничего нужного, полезного людям и себе, конечно, ибо давно уже слил эти два понятия. Усилия для себя у меня всегда трансформируются в конечном итоге в пользу для всех. Душу охватывает тогда необозримая потребность деятельности, руки, как говорят, начинают чесаться, просят дать им работу. Словом, чтение всегда заражает меня энергией и оптимизмом, не говоря уж о его информационном и интеллектуальном воздействии…

Как жаль, – продолжал он, – что не смогу сегодня же отправить тебе это письмо. Видимо, оно так и проплавает со мною весь поход и будет передано адресату самим отправителем из рук в руки».

Он посмотрел в подволок каюты, представил себе многометровую толщу соленой воды над собой и усмехнулся. Как много желающих сейчас увидеть его на поверхности океана… И бесчисленные противолодочные корабельные вертолеты, оснащенные гидроакустическими станциями, и эскадренные миноносцы, и дальняя, средняя и ближняя гидролокационные системы обнаружения, и глазастые спутники, обшаривающие океан с околоземных орбит. Много чего навыдумано американскими специалистами, чтобы поймать в ловушку «Сибирский комсомолец» и других «комсомольцев», которые тоже ведь не лаптем щи хлебают, умеют уходить и прятаться в пучине.

«Хорошо, что я не храплю во сне, – усмехнулся Макаров. – А то ведь скоро и храп причислят к демаскирующим факторам. И тогда деться будет некуда бедным подводникам!»

Да, непросто стало современным капитанам Немо водить советские «Наутилусы» в океанских глубинах, где они руководствуются теми же общечеловеческими принципами, что и легендарный индийский принц Дакар…

«Интересная параллель, – усмехнулся Василий Макаров, встал из-за стола, потянулся, разминая затекшие мышцы. – Надо написать об этом Андрейке».

Он подумал, не сходить ли поплавать в бассейне, но тут в дверь постучали, и, получив разрешение, в дверях показался заместитель командира корабля по политической части капитан 2 ранга Шиповский.

– Кстати пришел, Андрей Максимович, – обрадовался Макаров. – Пойдем-ка нырнем в бассейн, мяч покидаем в ворота.

Бассейн на подводной лодке был небольшим, всего шесть на двенадцать метров, но в водное поло моряки играть в нем ухитрялись.

Я по поводу лейтенанта Пахомова, – сказал замполит.

Что-нибудь опять? – нахмурился командир. – Неужели сорвался?

Нет, – улыбнулся Андрей Максимович. – Совсем даже наоборот… Написал заявление, просит принять его в комсомол.

– Да ну?! – сказал Макаров.

31

…– Дедушка, – спросил Андрейка. А А вы больше не встречались с ним?

С кем это, парень, я не встречался? – улыбнулся Иван Егорович.

С летчиком, которого вы спасли? – вежливо спросил внук. – Тем американцем.

Он был хорошо воспитан, этот не по годам развитой парень. Наверно, и это тоже интуитивно не принимал старый генерал, хотя, конечно, ни 8а что бы не признался и самому себе. Просто у него было иное детство, у пятого ребенка в семье путевого обходчика Егора Макарова, выходца из небольшого сельца близ владимирского города Вязники.

Всего их, выживших в голодные и холодные годы «макарят», как называл ребятишек отец, было восемь. Л минувшая война разом споловинила выводок путевого обходчика. Па троих братьев и сестру Нюрку, санинструктора роты, пришли похоронки. Сам же Егор Макаров-старший обихаживал раненых в санитарном поезде. Считалось это дело службой по второй категории, для первой у бывшего матроса с бронепоезда гражданской войны годы и здоровье были не те. Только вот и в поезда с ранеными попадали бомбы, их тоже расстреливали «мессеры». О гибели отца в Восточной Пруссии Иван Макаров узнал в середине мая сорок пятого года. Чуток не дотянул до святого Дня Победы.

Порою раскидывал генерал умом: почему это его больше к Витьке тянет, нежели к Андрейке? Ведь все это чушь, будто внуки, как и дети, для отца с матерью и деда с бабкой все одинаковы. Не так это вовсе… Конечно, в том смысле, что готовы в огонь и в воду за любого из них – это да. Но чтобы чувство к разным существам ничем не разнилось – пет, так не бывает.

Просто Витька напоминал деду его самого, каким оп был в детстве. Потому и отличал его. Что ж, Виктор, он ведь тоже не оболтус какой безответственный, хотя и может, вот как сегодня, забыть и про гостей, и про свой день рождения. Опять же парень не менее развитой, чем Андрейка, хотя и по-своему. Ум у Виктора более природный, что ли, слившийся с его натурой, органичный. А Андрейка – этот раскладистый какой-то, разделено у него все по сусекам: здесь для баловства и детских шалостей, а вот для умных разговоров со взрослыми, а там – для школьных дел. Рациональный какойто парень.

«Может быть, так и надо, – думал генерал Макаров. – В наш век глобальной информации по-другому попросту нельзя. Не успеешь освоить решенное человечеством до тебя, как наступит вечер, когда самому чтото решать поздно. Не знаю. Только в атаках на «мессеров» я полагался именно на таких вот Витек, которые не станут размышлять и прикидывать, взвешивать все «за» и «против» в оставшиеся мгновения, когда решается судьба боевого товарища».

Конечно, никому Иван Егорович мыслей этих не доверял и с ребятами держался ровно: не дай бог выделить кого-то. Ото было бы в высшей степени несправедливо. А несправедливость старый генерал почитал самым большим злом.

Тогда я доставил Дика Тейлора в Полтаву живым и невредимым, – сказал, приветливо улыбнувшись Андрею, генерал-лейтенант. – До сих пор помню, как лихо он стрелял по фрицам из ракетницы.

И больше вы не виделись? – заинтересованно спросила Ксения.

– Виделись, – ответил Макаров. – Еще два раза.

На следующий день он пришел ко мне со своим командиром эскадрильи, фамилию его запамятовал. Ну, мы, конечно, лицом в грязь не ударили…

Потом, через месяц, Дик снова прилетел в Полтаву. Тут мы с ним обменялись адресами, фотокарточками. Кстати, фото его у меня сохранилось. Буду разбирать бумаги – найду.

– И покажете? – загорелся Андрейка.

Отчего же не показать! Напомни мне только, хорошо? Сам понимаешь – дед твой уже в том возрасте, когда… Склероз, одним словом.

Для укрепления памяти надо больше рыбы есть, – сказала Маргарита Иосифовна и положила себе кусок пирога с палтусом. – Морской особенно. В ней фосфора много. И еще, говорят, тертую морковь. С подсолнечным маслом.

– Морковь улучшает зрение, – уточнила Ксения.

– И зрение тоже, – не стала прекословить Маргарита.

Генералу Макарову ситуация эта показалась комичной, он фыркнул. Все повернулись к нему, и Иван Егорович несколько смутился, настолько, насколько его вообще что-либо могло смутить. Любимым его выражением было: «Краснеют только девицы, настоящий мужчина только бледнеет от ярости к врагу».

– Больше мы с Тейлором не встречались. Спрашивал других американских летчиков о нем, – продолжал как ни в чем не бывало Макаров. – И мне объяснили, что он вылетал боевую норму и отправлен в Соединенные Штаты.

– Какую норму? – не поняла Вера.

Такие у союзников были порядки. Отлетал сколько тебе положено над Германией, остался жив – и отдыхай на здоровье, пусть другие теперь рискуют. Не ручаюсь за точность, но, кажется, в американской авиации заведено было так: сделал ты двадцать пять боевых вылетов, покидал бомбы на Германию – и баста. Свободный от войны человек.

Но война-то еще продолжалась! – воскликнула Маргарита Иосифовна.

Ну и что? Это для нас с вами. А для американского летчика, выполнившего норму, она была позади. Да что там авиация! У них за каждое ранение полагалась медаль «Пурпурное сердце», за участие в одном бою – бронзовая медаль, за пять – серебряная… А ес ли в боях не участвовал, но был во время войны в Европе – медаль за присутствие на Европейском театре военных действий. И так далее.

А как они воевали, дедушка? – спросил Андрей.

По-всякому. Часто излишне полагались на технику. Но сами-то американские солдаты и офицеры тут ни при чем. Ведь едва началась война, президент Рузвельт, которого потом в нашей литературе стали уж слишком идеализировать, выдвинул стратегию «непрямого действия». В переводе на обычный язык это означало: вы, русские, проливайте кровь, а Америка добьется победы над гитлеровской Германией без широкого использования вооруженных сил. Мы дрались под Сталинградом, а союзники высадились в Северной Африке, где военные действия оказывали незначительное влияние на ход войны. А в Европе янки делали ставку на стратегическую авиацию. Однако Черчилль возмущался в мемуарах тем, что в течение последних шести месяцев 1942 года ни одна американская бомба не была сброшена на Германию. Конечно, бомбардировки союзников наносили ущерб нацистам, только, по свидетельству многих специалистов, того же Фуллера, третий рейх продолжал восстанавливать заводы. Больше страдало мирное население – это да. В июле 1943 года одна бомбардировка Гамбурга принесла шестьдесят тысяч жертв. Я уже не говорю про совершенно бессмысленный налет на Дрезден в конце войны, когда за одну ночь погибло больше людей, чем в Хиросиме…

Иван Егорович замолчал. Наступила минутная тишина.

– Странно как-то все это, – задумчиво проговорила Вера. – Вместе воевали против Гитлера, спасали друг друга от смерти… А потом – «образ врага»…

Она замолчала.

Все, сидевшие сейчас за столом, думали о войне. Кроме генерала, никто в ней не участвовал. Не встречался и с теми, кто помогал нам драться. А вот теплое чувство к союзникам сохранилось у каждого из них.

– Это дедушка их спасал, – подал голос Андрейка.

Ксения недовольно подняла брови: реплика сына показалась ей неуместной, ведь Вера не закончила мысль, да и весь разговор взрослый, сыну-то впору только слушать да самому помалкивать. А дед одобрительно хмыкнул: молодец, дескать, парень, уточнил ты, как говорится, в самую точку.

Сколько живу, – заговорил он, помедлив, столько и голову ломаю над феноменом: как может такой талантливый и великий парод, как американский, позволять морочить себе голову? Вот давайте сравним их с нами. Давно ведь знаем, что Соединенные Штаты – главный для нашего Отечества супостат. Или, как мы выражаемся дипломатически, черт побери, потенциальный противник. Всю жизнь мы только и занимаемся тем, что держим меч наготове на случай, если этот потенциальный противник обалдеет и сдуру полезет на пас. И что же? Есть у пас хоть капля ненависти к американскому народу? Именно к народу – фермерам, рабочим, инженерам, творческой интеллигенции? Нету такой ненависти.

Может быть, это н плохо, – заметила Маргарита. – Я читала, что в первые дни войны мы и к немцам чуть ли не добрые чувства питали. Надеялись, что рабочий класс Германии вот-вот восстанет против Гитлера, который осмелился напасть на первое в мире трудовое государство. Что вы на это скажете, товарищ генерал?

Макаров нахмурился. «Права, чертова актерка, – подумал он. – Было такое попервости… С сентября тридцать девятого исчезла со страниц наших газет любая критика фашистского режима. Люди и знать ничего не знали, что творится в третьем рейхе».

– Нельзя нам сейчас смотреть друг на друга волками, – сказал Иван Егорович. – Слишком чудовищные силы в руках и тех и других. Непозволительная это роскошь – давать волю чувствам. Каким я вижу американский народ? Здоровенный он, наделенный недюжинной силой подросток… Ну, вроде наших двухметровых акселератов. Знает, что никто его не обидит, силушкой бог не обделил, впрочем, сам без причины не задирист… Американский народ в принципе питает отвращение к милитаризму, к житейской перспективе носить солдатский мундир. Во время второй мировой войны простые американцы сражались из патриотических побуждений – они защищали родину, которой, правда, в далекой перспективе, но угрожало вторжение японцев и «джерри», как они называли гитлеровцев. Но вскоре после того как была подписана капитуляция Японии, американские солдаты, расквартированные по всему миру, вышли на улицы с требованием отправить их домой. Дело доходило до настоящих бунтов и мятежей. Так было в Париже, во Франкфурте-на-Майне, на Филиппинах, в Токио. Солдаты хором кричали: «Хотим домой!», «Служба – да, рабство – нет!». Напрасно президент Гарри Трумэн пытался ввести всеобщую воинскую повинность. Конгресс должен был считаться с гласом облаченного в униформу народа, он отверг предложение главы государства. Тогдашний главком в Европе генерал Эйзенхауэр докладывал в Капитолии: ему необходимо полтора миллиона солдат, а добровольцев не набирается и четырехсот тысяч… Таким было тогда отношение американцев к военной службе.