Золотой рубин. Хрустальная ваза

- Да, в грубости ему не отказать. Но и пройдоха он тонкий, ты с ним осторожней будь, если в дураках остаться не хочешь. Правда, к нам, иностранцам, особенно к тем, кто на постоянно тут остался, он относится хорошо, работать у него нашему брату можно. Но ведь ты же у него не постоянный, а по контракту, ты же не думаешь совсем тут остаться?

- Ни за что на свете, особенно после того, что ты мне сейчас о нем рассказал! - гневно сказал Шульц.

- Да тебе-то какое дело, как он живет?

- Я не люблю таких людей! Нет, я не останусь у такого! - крикнул Шульц.

- Я тоже сначала не думал оставаться, а вот остался, - вздохнул Шварц. - Где бы я смог заработать столько?

- А сколько ты тут зарабатываешь? - поинтересовался Шульц.

- Рублей сто в месяц.

- Все время так?

- Да. Но так он платит только нам, иностранцам, и то не всем, а некоторым. Ведь я работаю над самыми дорогими, уникальными изделиями. Своим же, даже таким мастерам, как я, он платит раза в три, а то и в четыре меньше: своих он держит в черном теле.

- Да, заработок у тебя хороший, ничего не скажешь, - заметил Шульц. - И все равно я тут не останусь!

- Да не оставайся, кто тебя уговаривает? - ответил ему Шварц. - Я тебе только о том толкую, чтобы ты ухо востро держал, в дураках не остался прежде времени. Если ты выдашь секрет изготовления золотого рубина, вызнают его у тебя стекловары, то тебя отсюда он живо домой наладит.

- А тогда он платит мне большую неустойку, - ответил Шварцу на это Шульц.

- Это еще как сказать. Придерется к чему-нибудь и не заплатит. У него-то тут всюду свои: и судьи, и прочее начальство. Лучше осторожней будь.

- Генрих Шульц никогда дураком не был! - гордо заявил Шульц.

- Ну и хорошо, если это так, - сказал ему на это Шварц.

Хрустальная фабрика его превосходительства не приглянулась Шульцу, особенно составная, с которой главным образом и придется иметь дело ему, Шульцу.

- Какая грязь, мой бог! - фыркал он. - И это там, где должна быть особая чистота. И это тут, где готовится шихта для хрусталя! Где будет составляться шихта и для моего золотого рубина! Нет, так не будет! Я потребую, чтоб для моего золотого рубина была абсолютно чистая шихта, я наведу тут порядок.

- Наведи, наведи, генерал тебе за это только спасибо скажет.

- Мне не нужно его спасибо, мне нужна хороший шихта для мой хрусталь, - сказал Шульц, от волнения и не заметив, что опять перешел на коверканный русский язык со своего родного немецкого, забыв, что перед ним сейчас не генерал Мальцев, а друг, соотечественник.

Остальные цехи тоже Шульцу не приглянулись из-за ужасной тесноты. Только в живописном да гелиоширном было мало-мальски попросторнее. И Шульц удивлялся, как эти русские могут работать в такой тесноте, да еще работают как, любо-дорого глядеть! И не мешают друг другу, хотя казалось, что им и не повернуться тут.

«Да, ловкие ребята», - думал Шульц про дятьковских мастеров.

А еще больше он удивлен был, когда они вошли в музей-образцовую.

Шульц да и Шварц тоже видели у себя в Богемии вот такие музеи, где выставлялись лучшие образцы изделий завода. И все же Шульца многое поразило в музее хрустальной фабрики его превосходительства.

Образцовая помещалась на третьем этаже упаковочного цеха. Она занимала весь этаж, была залита светом, и экспонатов были тут тысячи. Такого обилия образцов Шульц не видел никогда.

- Бог ты мой! И чего же тут только не наставлено! - сказал он Шварцу.

- Да, собрание богатое, - ответил Шварц.

И они начали неторопливый обход выставки, останавливаясь перед тем, что вызывало особый интерес Шульца. Шульц никак не думал, что у русских, этих медведей, может быть столько прекрасных изделий из стекла и хрусталя. Его удивляла и чистота колера, и богатство алмазных граней, и разнообразный ассортимент. Здесь были сервизы для стола, церковная утварь и такие уникумы, как хрустальные самовары, сапоги и лапти, всевозможные грузы для бумаг, и грузы эти были сделаны с таким мастерством и выдумкой, что Шульц просто диву давался. Внутри одного из таких грузов из свинцового хрусталя была размещена деревенская свадьба: сваты, сватьи, жених и невеста сидели за свадебным столом; все фигурки были сделаны из разноцветного стекла и выглядели как живые.

Но особенно поразил Шульца самый большой экспонат музея-выставки - громадный, в рост человека, подсвечник из трех хрусталей: белого мраморного, бесцветного свинцового и оранжевого. Шульц как стекловар знал, как трудно сварить все эти сорта: коэффициент их расширения должен быть почти одинаковый, иначе при обработке они бы разрушились.

- Сколько же эта махина стоит? - поинтересовался Шульц у Шварца.

- Без малого тысяча рублей, - ответил ему Шварц.

- И покупают?

- Да, бывают заказы и на такие изделия, богатые монастыри и соборы заказывают.

- Мой бог! Сколько же денег тогда у этих монастырей и соборов, что они могут платить за один подсвечник тысячу рублей, - ужаснулся Шульц.

- Ты еще учти и то, что такие подсвечники заказываются не в единственном числе, а парами, по два, а то и по четыре, - пояснил Шульцу Шварц.

- С ума сойти, с ума сойти! - удивился Шульц. Потом они перешли к разделу сервизов.

- Грань Дитриха… Грань Кербеза… Грань Беллюстина, - начал перечислять Шварц названия сервизов.

- О! Наше, немецкое! Наши мастера делали, - обрадовался было Шульц.

- Нет, не наше, это все работы русских мастеров, - ответил ему Шварц.

- Русских? Тогда почему же они называются так?

- А потому, что Дитрих, Кербез и Беллюстин были когда-то управляющими этой фабрикой, ну они таким образом и хотели увековечить свои имена тут. Они приказывали какому-либо мастеру алмазной грани изобрести новую грань, тот делал ее, а в списки названий новая грань заносилась под именем управляющего, - пояснил Шварц.

- Но ведь это же не хорошо делать так, это же все равно что и воровство, - возмутился Шульц.

- Мало ли что, тут так принято, - сказал Шварц. - Я и сам создал несколько образцов новых граней. А думаешь, они носят мое имя? Как бы не так! Они помечены только номерами.

- Почему же ты не протестовал? Не сказал об этом генералу?

- Потому что это бесполезно, я бы имел от того только неприятности, - говорит Шварц. - Его превосходительство такое позволяет только высшим своим служащим, а мелкую сошку, вроде меня, он этим не любит баловать.

Но были на выставке и такие экспонаты, которые привлекли внимание Шульца своим убожеством и несуразицей. Особенно нелепым ему показался четырехгранный штоф из зеленого стекла мутного колера, с шестью стаканами к нему, небрежной, аляповатой отделки. На боках штофа были нарисованы тушью силуэты кувыркающихся чертенят, под ними надпись церковнославянским шрифтом: «Здорово, стаканчики! Каково поживали? Меня поджидали», «Пей, пей, увидишь чертей!», «Пить до дна - не видать добра!»

Чертенята были изображены и на стаканах; под ними тоже надписи тем же шрифтом: «Первый стакан», «Второй стакан», «Третий стакан», и так по порядку.

- Что это такое? - спрашивает Шульц у приятеля.

- А это образец трактирного винного прибора, называется он штоф. К нему, значит, и стаканы соответствующие, - поясняет Шварц.

- А зачем на нем и на них нарисованы черти и какой дурак рисовал их?

- Рисовал их не дурак, а художница Бем.

- Бем? Немка?

- По-видимому, да, но точно я не знаю, - говорит Шварц. - Видишь ли, у Мальцева одно время работал на Ивотском заводе немец Бем, тот самый, который первый начал варить бемское стекло для витрин магазинов. Был, говорят, и управляющий с такой фамилией на этой вот фабрике, а жена у него была вот эта самая художница; жена, а быть может, и не жена, а дочь или сноха, точно я тебе этого не могу сказать. Но что она работала, делала рисунки и для росписи стекла, так это, как видишь, факт. Нарисовала же она чертенят этих на штофе и стаканах, надо полагать, для того, чтобы отпугнуть пьяниц от зелена вина. Но только цели своей она не достигла, наоборот, пьяницы как раз полюбили этот штоф и стаканы, всегда спрашивают подать именно его. «А ну-ка, малый, подай нам того самого, который с чертями, да полнехонький чтоб!» - говорят они половому. И тот подает. А трактирщику такой штоф тоже с руки.

Стекло-то мутное; какое зелье ни налей, все равно не разглядишь. Трактирщики с удовольствием покупают такие водочные приборы.

- Какой ужас! - говорит Шульц.

- Кому ужас, а кому доход. Его превосходительство не малую деньгу зашибает на этих приборах.

Дольше всего Шульц задержался возле полок с цветным стеклом: цветное стекло было его страстью.

Он не только осмотрел все, что стояло на полках и стеллажах из цветного стекла и хрусталя, но некоторые изделия брал в руки и рассматривал их на свет, чтобы убедиться в чистоте колера, старался найти пороки и изъяны. Но как придирчиво ни рассматривал то, что брал в руки, а ничего плохого не нашел; все было безупречно по качеству. И синее кобальтовое, и желтое простое, и желтое канареечное, и оранжевое, и голубое, и белое мраморное - все было хорошо сварено и отлично сделано и разделано.

Хороши были и рубины, селеновый и медный, а медный был просто прекрасен: чистый, просматривающийся насквозь. Не было тут только пока золотого рубина, но скоро и он займет здесь свое место, его, Генриха Иоганна Шульца, золотой рубин.

- Тут будет скоро и мой золотой рубин, - с гордостью говорит он своему земляку Фридриху Шварцу.

- Ну это еще как сказать, - усмехнулся Шварц. - Либо твой, либо собственный его превосходительства.

- То есть? - не понял Шульц.

- А вот так. Как только ты прошляпишь, вызнают у тебя рецепт твой, научатся здешние стекловары варить твой золотой рубин, так генерал поставит сюда изделия не из того рубина, который ты варил, а из того, что сварят его мастера. И будет это не рубин Генриха Шульца, а рубин его превосходительства генерал-майора Мальцева.

- Слушай, ты уже говорил мне это, - рассердился Шульц. - А я тебе говорил и еще раз говорю, что такого не может быть. Генрих Иоганн Шульц не был дураком и не будет им. Ни одна русская душа не узнает моего секрета! И больше ты мне таких слов никогда не говори!

На этом Шульц и закончил свой первый осмотр выставки-образцовой. Он устал, и они со Шварцем зашагали домой. Шульцу надо было хорошенько отдохнуть: ведь завтра он приступит к работе, начнет первую варку своего золотого рубина. Ему надо не оскандалиться перед русскими стекловарами, сделать варку качественную. А ведь золотой рубин в варке самая капризная штука. Он иной раз и у опытного стекловара, такого, как Генрих Шульц, может получиться неудачным, тем более что в составной такая грязь.

Глава пятая

«АЛЫЙ СТЕКЛЯРУС» МИХАЙЛЫ ВАСИЛЬЕВИЧА ЛОМОНОСОВА

Уж очень он хвастлив и самоуверен, этот Гендрик Жульц, как окрестил его Мальцев. «Мой золотой рубин», - говорит он. А рубин-то золотой вовсе не его, не он его изобрел, и даже не немцы его первые открыли.

Первые начали добавлять золото для окрашивания стекла ассирийцы, но только изделия у них из такого стекла получались не прозрачные, цвета голубиной крови, как у теперешнего золотого рубина, а кроваво-печеночного цвета, глухие. В те давние времена люди еще не умели варить прозрачного стекла, все цвета были глухие или мутно-грязные.

Римские стекловары также пользовались золотом как красителем стекла, и у них в горшках получался уже приличный золотой рубин. Римляне называли его «кассиевым пурпуром»; изделия из него украшали жилища и столы богатых патрициев. Способ изготовления «кассиевого пурпура» утерян, но известно, что он был очень сложен и трудоемок; окраска получалась при варке в горшках.

Теперешний рецепт изготовления золотого рубина был открыт в средние века алхимиком Либавием; он первый сказал, что рубин можно получать «окраской золотым раствором». Что это за «раствор», Либавий не объяснил. Вкратце об этом рассказывает уже другой алхимик, Нери. Он указал, что золото нужно растворять в смеси азотной и соляной кислот. Этими указаниями и воспользовался немецкий стекловар Кункель - изобретатель хрусталя. Кункель первый начал добавлять окись свинца, так называемый сурик, в шихту для варки опттических стёкол и когда получил идеально чистое стекло от такой примеси, назвал его «кристаль», а по-нашему «хрусталь». Кункель начал варить и лучший в те времена золотой рубин. Изделия из золотого рубина приносили Кункелю такие барыши, что секрет изготовления его он держал в величайшей тайне. Он ни словом не обмолвился о способе его приготовления и в своей книге по стекловарению: унес секрет с собою в могилу.

И золотой рубин перестали варить; секрет его, казалось, снова был потерян.

И он был бы потерян, может быть, на долгие годы, если бы не труды Михаилы Васильевича Ломоносова. Именно ему, нашему великому ученому, принадлежит честь нового открытия эецепта изготовления золотого рубина.

Работая в своей лаборатории при стекольной фабрике в селении Усть-Рудица, Ломоносоз делает тысячи опытов, составляя рецепты для цветных стекол, которые требовались для смальты, бисера и стекляруса.

Свыше четырех тысяч варок стекла проделал он в крошечных тиглях, вмещавших всего пятнадцать - двадцать граммов шихты. Создал две с лишним тысячи образцов цветных стекол для смальты, стекляруса и бисера. Сам приготовлял шихту для них, взвешивал компоненты на сделанных им самим весах, по точности которым в те времена не было равных: на них можно было взвешивать микроскопические доли красителей стекла до сотых долей грамма. И тщательно записывает результаты плавок в свой лабораторный журнал. И не только в журнал, а пишет рапорты о результатах своих работ в академию.

«Миновавшего 1749 года, в сентябрьской трети, трудился я в деле крашеных стекол разных, делал химические опыты, как для исследования теории о цветах, так и для употребления оных, в чем имею нарочитый успех», - писал Михайла Васильевич в одном из своих рапортов в Академию наук.

Он мог это писать с гордостью, успехи его в стекловарении были огромны: такой гаммы цветных стекол до него никто не создавал.

Вот в эти-то годы ученый изобрел и свой золотой рубин. Испробовав всевозможные окиси и закиси минералов, Михайла Васильевич не мог пройти и мимо золота, не испытать его как красителя стекла.

И испытал.

И, полагать надо, проделал с золотом не один опыт, пока не достиг желаемого результата, пока не получил золотого рубина. И далось ему это, тоже полагать надо, не легко: ведь этот самый прекрасный из всех рубинов и самый капризный в варке. Золото очень сильный краситель: его нужно всего четыре сотых процента для получения окраски стекла, ни больше и ни меньше. Если внести меньше, окрашивания не получится, а внесешь больше - золото осядет на дно тигля в виде так называемых «корольков». Но ученый все преодолел, добился успеха. В своем дошедшем до нас «Лабораторном журнале» Михаила Васильевич подробно описал способ изготовления золотого рубина, который он называет не «рубином», а «алым стеклярусом». Он указывает, что золото надо растворить предварительно в смеси азотной и соляной кислот, в так называемой царской водке, сообщает, какое количество его нужно по отношению к весу шихты; заметил, что окрашивается лучше всего свинцовое стекло. А самое главное: он отметил влияние отжига в прокальных, или калильных, как их называли в те времена, печах на окраску изделий - «набегание краски» происходит именно при отжиге изделий.

За границей, в Германии особенно, об этой работе Ломоносова знали, и знали, по-видимому, очень хорошо: ведь ученый не засекречивал своих работ. Иначе чем же объяснить, что вдруг ни с того ни с сего там возродился умерший было способ изготовления золотого рубина, да так возродился, что оттуда начали вывозить мастеров-стекловаров, умеющих варить его?

Вот и Мальцев привез оттуда своего Гендрика Жульца.

Конечно, будь генерал пообразованнее, поинтересуйся он как следует трудами Ломоносова в стекловарении, он, возможно, напал бы на «Лабораторный журнал» ученого, познакомился бы там с рецептом изготовления «алого стекляруса». И тогда бы не нужно было ему привозить сюда Шульца, платить немцу большие деньги, посылать своих мастеров на конюшню, чтоб они поскорее вызнали у немца «секрет» золотого рубина. Но в том-то и дело, что Мальцев был не очень образован, не в его привычках было читать книги, а тем более в архивах рыться. Для него проще нанять заграничного мастера, заплатить ему, что стоит, и вся недолга. К тому же Мальцев хотя и был коренной русак и по характеру и по облику, но, как все большие бары в те времена, был поклонник всего заграничного. Он и не подозревал, что рецепт золотого рубина уже был известен русским. Но зато он был уверен, что немец недолго будет сидеть на его шее, что рубин у него будет вскоре свой. В смекалке Данилы Петровича он ничуть не сомневался. Тем более после того, как он приказал слегка попарить его.

«Пожалуй, и месяца не пройдет, как Данила мой обведет этого Жульца вокруг пальца: мужик он зело смекалистый», - рассуждал Мальцев.

Глава шестая

ГЕНРИХ ШУЛЬЦ ПРИСТУПАЕТ К ВАРКЕ ЗОЛОТОГО РУБИНА, А ДАНИЛА ПЕТРОВИЧ И СЕНЬКА ПОМОГАЮТ ЕМУ

Варка хрусталя на второй горшковой печи должна была начаться в первом часу пополуночи. Как и обычно, Данила Петрович с Сенькой пришли в цех за час до начала работы. Генрих Шульц заявился часа на три раньше. И как пришел, так и начал бушевать. Где, дескать, его помощники, Данила Петрович с Сенькой?

- Где они пропадайт? - грозно допрашивает он Степана Ивановича, как будто тот хозяин им.

- Должно быть, дома еще, собираются на работу, - отвечает немцу Степан Иванович.

- А, он собирайт на работу? Пять час все собирайт, да? А мой желайт, чтоб он момент тут быль! Твой понимайт, что мой желайт?

- Понимаю, чего тут понимать-то? Но и ты понимать должен, что они в свое время обязаны на работу являться, а не тогда, когда тебе захотелось. Мы, стекловары, и так всегда раньше времени приходим, а ведь мы не двужильные, человеку и поспать требуется.

Но Шульц ничего слушать не хотел. Он полетел к смотрителю смены, начал орать и на того.

Шульц чувствовал, что сейчас он персона важная, с ним даже Мальцев должен считаться, не то что эти стекловары и смотритель.

А тут еще выяснилось, что в его лаборатории нет ни азотной, ни соляной кислоты, золота также ему еще не выдали.

- Мой не может варийт золотой рубин без кислот и золотой монет! Мой будет докладывайт генераль! - разоряется Шульц.

- Так чего же ты раньше не позаботился о том? - резонно замечает ему на это смотритель. - Об этом тебе надо было еще днем позаботиться.

- Мой говориль о том генераль, генераль сказаль, что будет все предоставлен!

- И предоставили бы, если бы ты вовремя сказал, днем бы. А сейчас у нас не день, а ночь- матушка.

- Матушка, да? А мне не матушка нужна, а кислот и монет!

- Ладно, не ори ты так, я не глухой, - рассердился и смотритель. - Сейчас доложу управляющему, а уж он пусть говорит с его превосходительством, авось как-нибудь уладится это дело.

- Вот дурья голова! - захохотал Мальцев, когда ему доложили, из-за чего бушует Шульц. - Сам опростоволосился, а теперь виноватых ищет. Ну уж ладно, распорядитесь там, пошлите за кладовщиком, пусть выдаст ему кислоты эти его. А за деньгами пришлите человека ко мне: я выдам из домашней кассы. Не срывать же варку рубина.

Слово Мальцева для всех закон. И часу не прошло, как Шульцу все было доставлено в его лабораторию.