Золотой рубин. Хрустальная ваза

- А, ну, тогда другое дело, - говорит Мальцев. - Но в следующий раз чтоб такого не было, иначе я тебя самого прикажу выпороть. В моих владениях только я могу казнить и миловать да те, кому я доверил это. А тебе я такого не доверял. Запомни это.

- Слушаю-с, ваше превосходительство, так точно, запомню, - лепечет камердинер.

А генерал снова обратился к Даниле Петровичу:

- Ну и как ты думаешь: за что тебя парили? Вернее, почему я приказал попарить тебя? - спрашивает Мальцев у него.

- Никак не могу знать, ваше превосходительство, - отвечает Данила Петрович.

- А вот за что и вот почему, - начал Пояснять генерал. - Был я за границей, и привез я оттуда немца, стекловара, который умеет варить золотой рубин. Есть у них там такой сорт нового цветного стекла, очень красивый. Еле уговорил лешего, и на таких условиях, что страшно даже сказать. По сту рублей я должен платить ему, пройдохе, в месяц, да еще неизвестно, на сколько он будет меня объегоривать на золоте. Ведь красителем-то такого стекла золото является! Сказывали мне там, что золота надо немного, оно самый сильный краситель из всех, ничто с ним по силе не сравнится, а вот сколько его требуется на стопудовый горшок, не сказали. Ну конечно, и он не скажет, не выдаст секрета своего: ему же это невыгодно. Так вот я еще там надумал сам объегорить его. Думаю, нет, врешь, колбасная морда твоя, ты хитер, а мы похитрей тебя окажемся. Я еще по дороге наметил такой план: поставлю к немцу помогать ему варить этот рубин золотой одного из самых смекалистых моих стекловаров и прикажу ему вызнать от немца всю тонкость этого дела. А когда вызнаем, я его, немца- то, и по шапке. Поезжай, голубь, обратно, в свой фатерланд. Конечно, при расторжении контракта с ним мне придется ему неустойку заплатить, но это для меня легче, чем его тут годами держать. А кто ж у меня самый смекалистый из всех стекловаров, как не ты? Вот я и поручаю тебе дело это. Немец будет варить свой золотой рубин в одном из горшков на твоей печи. Ты со своим мальцом будешь ему помогать, ну и наблюдать, наблюдать за ним будешь. А вот чтоб ты лучше и усердней наблюдал, поскорее вызнал бы у немца секрет его - да он и не его, секрет-то, он сам его у кого-нибудь стянул, - я и решил послать тебя на конюшню попарить слегка. Понятно теперь?

- Понятно, - вздохнул Данила Петрович. - Но, ваше превосходительство, ведь я бы и без того постарался выполнить ваш приказ.

- Знаю, но это и тебе, и делу не во вред. Пар костей не ломит, говорит пословица. И послал я тебя туда любя и шутя, любя и шутя, - смеется снова генерал. И добавляет: - А теперь слушай обоими ушами, что я тебе еш, е напоследок скажу: срок я тебе даю три месяца. Чтоб к пасхе, к великому христову дню, ты мне сварил мой золотой рубин. Сваришь - награжу, не сваришь - пеняй, брат, на себя. Тогда уж не тепленьких, а горячих всыпать прикажу. И не двадцать пять, а полсотни, а то и сотню всю. Вот и весь мой сказ тебе. А теперь марш на кухню, там тебе чарку-другую дадут, закусите чем бог послал… Проведи их на людскую кухню, скажи буфетчику, чтоб водку и прочее им выдал! - приказал Мальцев камердинеру своему.

- Слушаю-с, ваше превосходительство, - ответствовал тот и повел Данилу Петровича и Сеньку в другое крыло дворца, где помещались кухня и столовая для челяди генерала.

На людской кухне Данилу Петровича и Сеньку усадили за длинный и широкий стол, поставили графин водки и подали столько еды, что ее хватило бы и перехватило человек на двадцать, а то и более. И еда была такая, какой не только Сенька, а и сам Данила Петрович и не видывал.

Но они к ней, к еде-то, и не притронулись, хотя и были голодны. Данила Петрович выпил только чарку объемистую водки да чем-то заел, и то сделал так только потому, чтоб генералу не доложили, что он, дескать, его солью-хлебом пренебрег, - чего доброго, разобидится, и опять на конюшню угодишь. И они пошли обратно на фабрику.

- Тять, а я его убью, - говорит Сенька отцу, когда они уже шагали по главной аллее.

- Кого ты убьешь-то? - спрашивает Данила Петрович у Сеньки.

- Мальцева, вот кого! Ни в жисть я не прощу ему, что он велел сделать с тобою.

- Дурачок еще ты у меня, - грустно улыбнулся ему в ответ Данила Петрович. - Ну как же ты его убьешь-то?

- А так вот и убью! Я подкрадусь к нему сзади и как ахну камнюгою по голове, он и будет готов.

- Ну, во-первых, ты к нему так просто не подберешься. А во-вторых, скажем, ты и подкрался к нему, даже укокошил его, и что будет? На место его сынок из Питера пожалует. Думаешь, нам легче станет? Этот хоть самодур, но в делах толк понимает, заводы новые строит, старые расширяет, нашему брату есть где кусок хлеба зарабатывать. А сынок его может оказаться таким, что вместо стройки и расширения закрывать заводы станет, промотает все. И тогда что делать нам, где работать будем? С голоду помрем все как есть. Нет, брат, это не выход для нас.

- А тогда что же? Значит, терпеть, пусть нас порют ни за что ни про что?

- Что поделаешь, мы пока рабы, крепостные его, - вздыхает снова Данила Петрович. - Приходится терпеть пока. А вот когда воля будет - в народе уже поговаривают, что она скоро бы должна выйти для нас, - тогда уж нам легче станет жить. А такое время будет, настанет праздник и на нашей улице, заглянет солнце и в наше оконце.

- А когда же время такое придет? - спрашивает Сенька.

- Вот тут уж я и не могу тебе ничего сказать, - говорит Данила Петрович сыну. - Когда оно, время такое, придет, никто тебе сейчас в точности не скажет, но придет. Я до него не доживу, а ты, надо полагать, дождешься его.

На этом у них разговор и закончился: они подошли к воротам фабрики.

- Ты, Сенька, никому не рассказывай, что с нами произошло сегодня, - сказал Данила Петрович сыну, когда они уже миновали проходную. - А то нам стыдно будет. Хоть и не виноваты мы с тобою, хоть он и не первых нас опозорил, а все же лучше молчи.

- Ладно, никому не буду говорить, я же понимаю это сам, - ответил Сенька отцу.

Они вошли в цех, подошли к печи и стали заканчивать варку хрусталя.

К ним тотчас же прискочил смотритель.

- Ну как, Петрович? Зачем он вызывал тебя? - спрашивает он у Данилы Петровича.

- Немца-стекловара он привез из-за границы. На моей печи он будет в одном горшке какой-то золотой рубин варить. А мы с Сенькой чтоб помогали ему, - нехотя ответил Данила Петрович смотрителю.

- Только за этим? - удивился смотритель.

- Только за этим. Ну еще и за тем, чтоб мы учились у него сами варить рубин этот,

присматривались, что он делает.

- А вот это уже другой разговор, - сказал смотритель. - Ну что ж, поздравляю тебя, Петрович, с милостью его превосходительства, раз он доверие такое оказывает. Ты, надеюсь, со своей смекалкой скоро овладеешь делом таким, научишься варить и этот рубин.

- Спасибо, - буркнул в ответ Данила Петрович. А сам подумал:

«Тебе бы он такое «доверие» оказал, тогда бы ты почувствовал милость генеральскую, узнал бы, какова она».

Ни Данила Петрович, ни Сенька никому словом не обмолвились о том, что произошло с ними на конюшне его превосходительства, но не прошло и двух дней, как об этом узнали все - и на фабрике, и в селе.

И не только о том, что их выпороли, но и почему.

Даниле Петровичу и Сеньке было очень неприятно, что о них стали судачить везде, хотя все сочувствовали им и возмущались самодурством генерала. Особенно возмущалась самодурством генерала горячая молодежь, ребята-баночники, подручные.

- Эх, заловить бы его самого, черта толстого, где-либо в темном уголку да вкатить ему сотенку горячих по жирной спине его, чтоб он сам, на собственной шкуре, испытал, каково это!.. - говорили они меж собою.

- Да, держи карман шире! Так ты и поймал его, так он и будет тебе разгуливать по темным уголкам, - отвечали им на это те, которые постарше. - Вы-то его никогда не увидите в темных уголках, а он вас, если бы услышал такие речи, живым бы манером в любое время дня спровадил к кучерам и приказал бы всыпать вам по сту, а то и побольше самых наигорячих. Его воля: он над нами и царь и бог.

- Да, такое у нас впервые произошло. Таких, как Данила Петрович, он ни разу еще на конюшню не посылал, да еще без всякой вины, дури своей ради, - говорили мастера.

- Тут у нас, в Дятькове, этого не было, верно. Но на других заводах такое происходило, - сказал самый старый из мастеров гуты Иван Иванович Селезнев. - Так что Данила Петрович не первый, кто попал под милостивую руку барскую, у него это уже испытанный прием для придания большей бодрости брату нашему.

- А где еще такое было и над кем? - заинтересовались молодые мастера.

- В Людинове было и в Песочне, - ответил Иван Иванович. - И тоже вот по такому же случаю. Тоже немцев привозил. В Людинове не знаю какой специальности, а в Песочню он привез тогда специалиста по полировке чугунной посуды. И вот точно так же послал одного из своих литейщиков на конюшню, чтоб он больше рвения проявил в раскрытии секрета состава полировальной смеси. Правда, там он посылал не пожилого, а молодого мастера, вернее, подручного мастера.

- А ты что же, Иван Иванович, думаешь, молодому не так обидно и больно, когда его ни за что ни про что лупят?

- Никто этого не думает и не говорит, а только молодой легче это перенесет, нежели старик вроде меня. Пошли он меня на конюшню, я и душу богу отдам. А вы выдержите.

- А мы не желаем и не хотим выдерживать!

- И никто этого не желает, да что поделаешь, - говорит старый мастер. - Генерал еще что, он не так часто посылает нашего брата на правёж, а вот что в деревнях его бурмистры да старосты утворяют над мужиками, так это и сказать невозможно. Что хотят, то и творят над мужиком беззащитным. А кому пожалуешься? До бога высоко, до царя далеко, да и до генерала не близко. А потом, и так сказать: пожалуйся-ка попробуй! Бурмистр всегда выкрутится и такое на тебя наговорит, что ты же кругом виноватым окажешься, и тебе еще всыпят, чтоб не ябедничал. И что обиднее всего, бурмистры-то эти да старосты не бары, не голубая кровь, не белая кость, а свой брат, такой же крепостной Мальцева, как и остальные мужики, под начало им отданные. А лютует иной так, что десяти барам впору.

- Но должен же этому конец быть когда-то, Иван Иванович? - спрашивают молодые у старого мастера.

- Обязательно будет, - отвечает им Иван Иванович. - Всему бывает конец, кончится и гнет барский.

- А когда?

- Должен бы вскорости.

- Уж очень он долго тянется.

- Что поделаешь. Татарский гнет лет триста над Русью был, а пришла пора, освободились от него. Освободимся и от барского гнета, всему свой срок и черед, - обнадеживает старик молодых.

- Ах, поскорее бы он наступил, срок-то этот твой!

- Он скорее ваш, а не мой. Я до этого не доживу, быть может, а уж вы-то волю увидите, - отвечает старый мастер молодым, точь-в-точь так же, как отвечал и Данила Петрович своему Сеньке на такой же вопрос.

А иного ответа и быть не могло. Всем было тяжко, все ждали воли, и разговоры о ней давно уже ходили в народе.

Такие разговоры происходили и в других цехах, не только в гуте.

И даже на других фабриках и заводах генерала - в Ивоте, в Стари, в Знебери, Любохне и Людинове. В Людинове в особенности. Ведь Людиновский завод у Мальцева самый большой: там работает больше пяти тысяч человек. Там есть и техническое училище: народу грамотного больше, чем на каком другом его заводе. А грамотный человек больше думает о своем положении и ищет избавления от гнета и неволи.

- Скоро, скоро бы должен быть конец произволу барскому, скоро бы должна кончиться позорная крепостная пора. А когда придет ей конец, будет уже легче нашему брату, рабочему человеку и мужику.

Глава четвертая

ГЕНРИХ ШУЛЬЦ ЗНАКОМИТСЯ С ФАБРИКОЙ

Генрих Иоганн Шульц только одну ночь ночевал в генеральском дворце. На другой день ему была определена постоянная квартира у соотечественника его, мастера алмазной грани Фридриха Шварца, тоже в свое время вывезенного Мальцевым из Богемии да так и осевшего в Дятькове на постоянное житье, даже женившегося тут на крепостной генерала. Но завтракать утром Шульц был приглашен опять к генеральскому столу. Мальцеву нужно было с ним потолковать кое о чем, узнать, что ему нужно для работы. В особенности генерала интересовало, сколько же ему, Жульцу этому, нужно будет золота и какого на варку каждого горшка золотого рубина.

- Ну, Гендрик да еще свет Иванович, выкладывай, что и сколько тебе нужно от меня для твоих надобностей по работе, - говорит ему Мальцев за завтраком.

Шульц в Богемии работал на заводе тамошнем не только со своим братом немцем, но и с чехами и поляками, знал их языки, ну, а они сродни русскому языку, а поэтому он мог, хотя и с трудом,

немножко понимать и объясняться и по-русски.

- Мой сначал желайт иметь лабораторий свой, - отвечает Шульц генералу.

Ладно, будет тебе лабораторий твой, - усмехнулся Мальцев. - Прикажу отвести тебе комнатушку при составной, там есть свободные закутки. Еще что твой желайт?

- Еще мой желайт помощник имейт.

- Гут, будут у тебя и помощники. Еще чего тебе надо?

- Некоторый кислот.

- Дадут тебе и это. А вот скджи-ка, братец ты мой, сколько тебе нужно будет золота и какого на каждую варку, на один стопудовый горшок?

И Мальцев вперил в немца испытующий взгляд. Шульц понял его и тут же ответил:

- Любой гольд. Лютьше мелкий, песок, но хорошо и монет.

Так, - говорит генерал. - Ну, песка у меня нет золотого для тебя, а вот монеты найдутся. И сколько же тебе монет нужно? На каждый горшок? На какую сумму?

- Сто талер, - ответил Шульц.

- Что-о-о? - изумился Мальцев. - Это двадцать пятерок золотых на один горшок? Да ты, брат, не рехнулся случайно, а? Или твой язык сболтнул, с головой не посоветовавшись?

- Так надо. Меньше нельзя, золотой рубин не будет, - спокойно ответил Шульц генералу.

- И на сколько же ты меня объегориваешь на каждом горшке, скажи-ка по: совести? - спросил Мальцев.

- Вас ист дас «объегориваешь»? - не понял Шульц.

- Ну обманываешь, обжуливаешь. Недаром же у тебя и фамилия такая - Шульц, а это все равно что и Жульц.

Тут уж Шульц понял. Он встал возмущенный и твердо заявил генералу:

- Мой не жульц, мой есть Шульц! И мой честный человек, мой не обманайт. Мой желайт цурюк ин фатерланд!

- Ладно, ладно, ты очень-то не ерепенься, брат, - сменил тон Мальцев. - Успеешь еще повернуть лыжи в фатерланд. Шут с тобою, будешь получать двадцать пятерок. Только, полагаю, недолго ты меня облапошивать так будешь. А вашу немецкую честность я знаю: вы за копейку можете брату родному горло перегрызть. Еще что тебе требуется?

- Больше мой ничего пока не требовайт, - отвечает Шульц.

- Так. А когда к работе приступать думаешь?

- Через три дня.

- А что же ты будешь делать эти три дня? - спрашивает Мальцев.

- Мой желайт смотреть ваш завод, оборудовайт лабораторий свой.

- Очень хорошо, согласен, - говорит Мальцев. - Пошатайся по цехам, зайди в мой музей- образцовую, полюбуйся на мой хрусталь. Ты, брат, не думай, мои работают не хуже ваших, а кое-что делают и получше. Я уже несколько медалей золотых и серебряных получил на международных выставках за свой хрусталь, вот какие мои мастера! И будь спокоен: мои стекловары научатся и рубин ваш золотой варить, да еще почище, чем ты. А теперь мы с тобой попили-поели, о деле поговорили, пора каждому по своим делам разбредаться. Ауфвидерзейн, то есть до свидания, значит, и будь здоров! Ежели что нужно будет - прямо ко мне. Но я и сам к тебе нет-нет да и загляну, так что ты не беспокойся, своим вниманием я тебя не обойду.

Шульц и половины не понял из того, что сказал ему генерал, но одно ему ясно, что пора откланиваться и удаляться восвояси, что он и сделал.

И вот он, сначала устроившись в отведенной ему комнате в квартире Фридриха Шварца, идет на фабрику, начинает бродить по цехам. Его сопровождает земляк и хозяин квартиры, Фридрих Шварц. Фридрих дает ему пояснения. Без Фридриха Шульцу многого бы не понять, особенно в музееобразцовой, где надо было не только смотреть, а и надписи читать. Шварц же не только пояснял своему земляку порядки на фабрике его превосходительства, но и попутно рассказал ему о генерале все, что знал сам.

- Это очень большой богач, - рассказывает Шварц. - Его состояние оценивается более чем в двадцать миллионов рублей золотом. Он получил прекрасное домашнее образование, знает французский и немецкий языки. Служил в лейбгвардии кавалерийском полку, командиром которого был принц Ольденбургский, а он был адъютантом у принца, в звании генерал-майора. Его ожидала блестящая придворная карьера, но он предпочел ей управление своими заводами. Он заинтересовался этим делом еще в юности. И в самом деле, что ему придворные должности, когда он тут сам себе царь и бог? Здесь он живет один, а жена его и дети находятся в Петербурге, при дворе. Жена его одна из самых приближенных к императрице фрейлин.

- Как? Он живет в одиночестве, без жены? - удивился Шульц.

- Нет, зачем же, - ответил ему Шварц. - У его превосходительства есть жены, у него их, как и у турецкого султана, тут полный гарем. И, как и у султана, среди них есть главная, некая Прасковья Андреевна…

- Но позволь, позволь, он же христианин, а не мусульманин? - Шульц даже остановился от удивления.

- Христианин, да еще какой! - ответил ему Шварц. - Ни одной церковной службы не пропускает, большой любитель пения церковного.

- Но ведь по законам христианской религии многоженство - ужасный грех. Как же он может так делать? - ужаснулся Шульц.

- А вот так и делает, - сказал Шварц. - Таким, как он, все позволено, и он не один такой.

- Какое грубое животное!