Олди и компания. Встреча Генри Лайона Олди с читателями на Петербургской фантастической ассамблее-2018

ОЛЕГ ЛАДЫЖЕНСКИЙ: Вы понимаете, курсы — штука хорошая, просто существуют курсы, о которых широкая публика ничего не знает. Очень уж мы привыкли, что всё можно опубликовать в интернете. Вот мы сейчас говорим, а в «Фейсбуке» идет прямая трансляция. Что ни скажешь — там уже обсуждают. Мы вели курсы для профессиональных сценаристов компьютерных игр. Работали полтора месяца, в плотном графике. У нас есть план каждого занятия, у нас даже видеозаписи сохранились, только мы их вам не покажем (смеется), потому что у вас доку?ментов нету.

КОММЕНТАРИЙ ИЗ ЗАЛА: Усы и хвост.

ОЛЕГ ЛАДЫЖЕНСКИЙ: Я так и понял. Да, мы в принципе готовы провести какие-то курсы. Но для этого надо приехать в другой город на неделю, и — вы уж извините, мы кушать хотим — надо оплатить дорогу, заплатить гонорар. Курсы — работа, к которой мы готовимся. Если к нам поступят такие предложения, мы их рассмотрим.

ДМИТРИЙ ГРОМОВ: Ну а самим что-то такое организовывать — у нас на это нет ни времени, ни, честно говоря, желания и сил. В конце концов, а книжки тогда писать когда? Да и с семьёй хочется побыть, книжку почитать, фильм посмотреть, на спектакль сходить, на концерт. Выкроить время для того, чтобы прочитать какие-то тексты, разобрать и дать советы, как мы делали на партенитском семинаре? В принципе, да, если это кто-то организует, и условия устроят его и нас, а главное, участников — большинство пишущих людей, мягко говоря, не очень богатые. С одной стороны, нам кушать хочется, с другой стороны, с людей три шкуры драть тоже нехорошо. Если всё это сойдётся, то почему бы и нет?

ОЛЕГ ЛАДЫЖЕНСКИЙ: Только я бы сперва определился с условиями. Я, допустим, согласен, если звёзды сойдутся, провести курсы — неделя, семь дней или шесть, плотные занятия... Но никаких разборов ваших текстов. Понимаете, когда ко мне приходит на тренировку начинающий, меня совершенно не интересует, какой у него удар. Я, правда, с начинающими уже не работаю, но не в этом дело, и опять же — бывают исключения. Я его сначала заставлю отжиматься от пола, бегать кросс, работать с отягощениями. Зачем мне его удар? Помню, однажды некий товарищ говорит мне: «Я — эльф-мечник». Я ему: «Пятьдесят раз от пола отожмёшься?». Он удивился: «А это при чём здесь?». На этом я разговор с мечником закончил. Короче, я курсы провёл бы, но мы бы разбирали тему, идею, конфликт, архитектонику сюжета, сверхзадачу, сквозное действие — как это, что это, с какой стороны работает.

КОММЕНТАРИЙ ИЗ ЗАЛА: Я нечто подобное и имел в виду. То есть не мастер-класс...

ДМИТРИЙ ГРОМОВ: Фактически это курс или семинар. Просто семинар может быть персональный, а может быть по общим практико-теоретическим основам и нюансам. Более того, мы хорошо себе представляем, какие из этих моментов наиболее актуальны и хуже всего проработаны у большинства пишущих. На них можно остановиться подробнее.

ОЛЕГ ЛАДЫЖЕНСКИЙ: Давайте проведём пятиминутную игру. В школе нас учили: тема и идея. Что есть тема произведения? Тема отвечает на вопрос «о чём?». О чём я рассказываю? Тема — это материал и проблематика. Формулируется одним предложением, в худшем случае двумя. Если писатель этого не умеет делать, он — неопытный писатель. Ещё раз: материал и проблематика. Берём «Колобок». О чём произведение?

КОММЕНТАРИИ ИЗ ЗАЛА: О риторическом вопросе... О путешествии...

ОЛЕГ ЛАДЫЖЕНСКИЙ: Минуточку, я должен понять материал и проблематику. Мы поймём содержание «Колобка» из этой фразы? Нет. Так о чём сказка?

КОММЕНТАРИИ ИЗ ЗАЛА: О самонадеянности?

ОЛЕГ ЛАДЫЖЕНСКИЙ: Есть сто сорок восемь произведений о самонадеянности. Ещё раз: материал и проблематика. О чём нам рассказывают?

КОММЕНТАРИИ ИЗ ЗАЛА: О конфликте молодости и старости?

ОЛЕГ ЛАДЫЖЕНСКИЙ: Вот смотрите, вы все пытаетесь раскрыть идею, не тему. А я вам говорю: о чём книга? Колобок — хлебобулочное изделие. Правильно?

КОММЕНТАРИИ ИЗ ЗАЛА: О том, как съели Колобка.

ОЛЕГ ЛАДЫЖЕНСКИЙ: Уже ближе. Но «съели» нам ничего не даёт, «съели» — это же трагедия, правильно? Мы говорим о трагедии. Значит, тема: трагедия хлебобулочного изделия. Где? Материал: в средней полосе Воронежской области. Допустим, да? Скажите, из этого уже хоть какое-то содержание понятно? Если мы это правильно разовьём, получим на выходе: трагическая история сказочного персонажа, сдобного хлебобулочного изделия, случившаяся в средней полосе Воронежской области в результате столкновения героя с целым рядом голодных животных... И даже полный идиот, услышав эту формулировку, будет знать содержание Колобка. Содержание, не идею. И тренируемся дальше: «Курочка Ряба» — формулируем тему. Так проводится первая лекция на семинаре.

ДМИТРИЙ ГРОМОВ: Точно так же с идеей, основной мыслью произведения. А вот, кстати, то, что было сказано из зала — «не ходите, дети, в Африку гулять» — это достаточно близко к идее «Колобка».

ОЛЕГ ЛАДЫЖЕНСКИЙ: Или «самонадеянность губит юные натуры». Идея же отвечает на вопрос «что?». Идея — главная мысль произведения. Тема всегда конкретна, а идея всегда абстрактна. Поэтому тема должна быть предельно конкретной, а идея — не обязательно. Допустим, утверждение «войну делает пехота» — идея романа Толкиена «Властелин Колец».

ВОПРОС: Возвращаемся к теме читательской. Как вы для себя определяете, какую следующую книгу почитать для удовольствия? То есть, допустим, вы знаете, что некий автор хорошо пишет, или тема интересная, или кто-то рекомендовал...

КОММЕНТАРИЙ ИЗ ЗАЛА: Или девочки прислали новый томик...

ОЛЕГ ЛАДЫЖЕНСКИЙ: Если хорошие девочки, мы читаем.

ДМИТРИЙ ГРОМОВ: На самом деле все три варианта, и ещё плюс под настроение.

ОЛЕГ ЛАДЫЖЕНСКИЙ: У нас есть список книг, которые мы хотим прочитать, но ещё не успели. Он постоянно растет, и уже сейчас такой, что лет на пять хватит.

ДМИТРИЙ ГРОМОВ: Да, он продолжает пополняться. У нас есть из чего выбрать. По рекомендациям друзей, чьему вкусу мы доверяем. И по авторам, которые себя в наших глазах высоко зарекомендовали. Мы знаем, что у них нет текстов ниже определённого уровня, как правило, довольно высокого. И да, играет роль конкретная тема, которая в данный момент интересует. Или просто под настроение. Грубо говоря, прочитал пару романов тяжёлых, серьёзных, мейнстримовских — очень хорошо, книги мне запомнились, но я уже утомился от мощных переживаний, глубины пластов. Захотелось чего-то весёлого, приключенческого — и я беру, к примеру, Брэндона Сандерсона. Или наоборот: я зачитался всяким легковесным, а хочется чего-нибудь посерьёзнее, и я  беру Водолазкина.

ОЛЕГ ЛАДЫЖЕНСКИЙ: У нас есть любимые писатели, за которыми мы следим, берём всё новое. Есть те, кого рекомендуют люди, которых мы уважаем, чьё мнение ценим. На что-то, бывает, случайно напарываешься... Вот я сейчас впервые познакомился с Дэвидом Геммелом, с его трилогией «Троя». И теперь обязательно что-нибудь ещё прочитаю у Геммела.

ВОПРОС: Года три или четыре назад я прочла вашу статью в интернете по поводу работы издателей по выпуску книг. Очень хорошая, очень дельная статья о кризисе в книжной сфере...

ДМИТРИЙ ГРОМОВ: «Четыре всадника Апокалипсиса»? Там не только про издателей...

ПРОДОЛЖЕНИЕ ВОПРОСА: Изменилась ли ваша позиция, мнение по этому вопросу?

ДМИТРИЙ ГРОМОВ: Во-первых, особо не изменилось, а во-вторых, мы это отчасти зацепим в докладе. В смысле, не сегодня.

ОЛЕГ ЛАДЫЖЕНСКИЙ: В целом можно сказать, что фантастика на данный момент бодро катится под горку. Вернее, она уже под горкой, и докатывается в болото совместными усилиями издателя, торговца, писателя и читателя. При этом фантастическая литература, перебравшаяся в мейнстрим, прекрасно себя чувствует.

ДМИТРИЙ ГРОМОВ: Просто она не называется фантастикой.

ОЛЕГ ЛАДЫЖЕНСКИЙ: Поэтому всем участника процесса стоило бы подумать, каким образом это произошло. Но думать никто не хочет, и продолжают выпускать примерно тысячу новых книг в год. Фантастика сейчас выходит по три-четыре книги в день.

КОММЕНТАРИЙ ИЗ ЗАЛА: Только российских авторов.

ДМИТРИЙ ГРОМОВ: Новых книг. Это без переводов и без переизданий.

ОЛЕГ ЛАДЫЖЕНСКИЙ: Вы понимаете, что такое три книги в день? А если с зарубежкой, с переизданиями — до пяти в день. Но тиражи всё меньше и меньше. Раньше считалось, что такие тиражи — уже ниже порога окупаемости. А теперь — печатают и такие.

ДМИТРИЙ ГРОМОВ: Как в том анекдоте: «Кто сказал, что синус не может быть больше единицы? Да зимой сорок первого синус на фронте до пяти доходил!».

ОЛЕГ ЛАДЫЖЕНСКИЙ: Тут вспоминается анекдот «так мы до мышей дотрахаемся», но поскольку уже дотрахались, анекдот можно опустить. Сейчас писатели друг за другом повторяют, что в литературе нет объективных критериев... Как по мне, пятый и шестой класс средней школы они пропустили. В музыке, значит, есть, а в литературе нет?

ДМИТРИЙ ГРОМОВ: Архитектоника сюжета — объективный критерий? Объективный.

ОЛЕГ ЛАДЫЖЕНСКИЙ: Мы сами привели фантастику в ту ситуацию, в которой она сейчас находится. Мы — в широком смысле слова.

ВОПРОС: К разговору о сверхзадаче. Иногда говорят, что фантастика — это новая философия. Если говорить на этом уровне, для вас сверхзадача — скорее философский аспект, категория макрокосма, или психологический, категория микрокосма?

ОЛЕГ ЛАДЫЖЕНСКИЙ: Я вспоминаю лекции в институте. Понятие сверхзадачи ввёл в театральный обиход Константин Сергеевич Станиславский. До него, насколько я знаю (может, я ошибаюсь), понятия сверхзадачи не существовало. Он ввёл сверхзадачу и сквозное действие. Сверхзадача, как объясняли мне на уроках режиссуры, — это то, чего я хочу добиться от зрителей после окончания спектакля. Сверхзадача — то, что я хочу в них вложить и получить как результат. К примеру, после «Ромео и Джульетты» зрители поймут, что вечная грызня приводит исключительно к трагическим последствиям, и перестанут грызться. Или будут вести себя лучше по отношению к своим детям.

ДМИТРИЙ ГРОМОВ: Или хотя бы задумаются над этим вопросом.

ОЛЕГ ЛАДЫЖЕНСКИЙ: Я очень примитивизирую. Но, да, сверхзадача — это результат.

КОММЕНТАРИЙ ИЗ ЗАЛА: То есть ответ на вопрос: зачем?

ОЛЕГ ЛАДЫЖЕНСКИЙ: Да, зачем я ставлю спектакль — это сверхзадача. Чего хочу добиться своей работой, спектаклем, книгой. Это не философская категория и не метафизическая, она предельно конкретна.

ДМИТРИЙ ГРОМОВ: Что же о фокусе фантастики на микрокосм, то есть на человека, или на макрокосм, то есть на процессы мирового масштаба, — нам, наверное, всё-таки больше интересен человек. Но мы прекрасно понимаем тех, кому более интересны мирозданческие проблемы, вселенские, глобальные. В конце концов, фантастика к этому располагает, как ничто другое, и грех было бы не использовать возможности, которые она даёт. В идеале, конечно, это стоит совмещать, но идеал не всегда достижим.

ОЛЕГ ЛАДЫЖЕНСКИЙ: Вот у нас есть цикл — эпопея «Ойкумена». Она состоит из романов-трилогий. Трилогия — форма подачи, издательский вариант, как дилогия «Отверженные» Гюго или трилогия «Властелин Колец» Толкиена. В принципе, каждую трилогию можно издать в одном томе. Сейчас мы заканчиваем пятый роман «Ойкумены». И каждый из этих романов — именно роман: во главе угла стоит человек в определённых обстоятельствах и динамика развития конфликта. Но в целом «Ойкумена» остается эпопеей, а эпопея — более древний жанр, чем роман. И эпопея занимается в первую очередь не людьми, не микрокосмом, а макрокосмом: огромными социальными сдвигами, последствиями революций, движением общества в каком-то направлении, эволюционными вопросами...

ДМИТРИЙ ГРОМОВ: Если говорить о фантастике, — тем более космической, — то явлениями и процессами во вселенной, в цивилизациях, её населяющих, их взаимоотношениях, их развитием и угасанием. То есть, глобальными процессами. В данном случае — тут уже читателям, наверное, судить, насколько удалось совместить, — каждый роман трилогии фактически посвящён микрокосму, конкретным персонажам, их судьбам, взаимоотношениям, изменению отношения к миру и мира к ним. А в целом, если проследить всю тенденцию по эпопее, — это да, история о судьбе и развитии цивилизации и человечества как вида.

ОЛЕГ ЛАДЫЖЕНСКИЙ: Поэтому мы никогда не начинаем писать новый роман «Ойкумены», пока не увидим, как этот роман поможет сделать ещё один шаг вперед в рамках метасюжета всей эпопеи. У романа своё развитие, а у эпопеи — своё. Микрокосм и макрокосм.

ВОПРОС: Как написать второго Гарри Поттера? То есть, примерно такую же успешную книгу.

ОЛЕГ ЛАДЫЖЕНСКИЙ: Ответ очень простой: повторите судьбу Джоан Роулинг. Во-первых, получите хорошее эллинистическое образование. Вы в курсе, что Роулинг — прекрасная эллинистка, специалист? Итак, получите это образование. Потом вспоминаем фразу Роулинг о том, что весь Гарри Поттер вырос из одной цитаты Плутарха. Изучите Плутарха. В достаточной степени, чтобы понять, каким образом из цитаты Плутарха может вырасти детский роман.

КОММЕНТАРИЙ ИЗ ЗАЛА: Какой цитаты?

ДМИТРИЙ ГРОМОВ (уточнение после выступления): В напутственной речи перед выпускниками Гарварда: «What we achieve inwardly will change outer reality.» «То, что мы достигаем внутри, меняет внешнюю реальность.»

ОЛЕГ ЛАДЫЖЕНСКИЙ: А потом отправьте роман, который вы напишете, в двадцать издательств и получите двадцать отказов, как получила Роулинг. Я не гарантирую, что двадцать первое возьмёт, но у вас хотя бы будет шанс написать хорошую книгу.

ВОПРОС: Я чуть-чуть изменю вопрос: о чём может быть Гарри Поттер сегодня? Каким будет следующий блокбастер? О чём? В каком жанре? Какой будет следующий супер-хит?

ОЛЕГ ЛАДЫЖЕНСКИЙ: Ребята, слушайте, если бы мы могли предсказывать бестселлеры такого уровня, мы бы не тут стояли, а рассекали на мерседесе по Гавайям.

ДМИТРИЙ ГРОМОВ: Мы не футурологи, не ясновидящие и не провидцы.

КОММЕНТАРИЙ ИЗ ЗАЛА: А зря!

ДМИТРИЙ ГРОМОВ: Мы тоже думаем, что зря. А может быть, и не зря. Потому что если б увидели будущее, возможно, мы бы ужаснулись.

ОЛЕГ ЛАДЫЖЕНСКИЙ: Роулинг, кстати, прекрасная писательница. Достаточно прочитать её роман «Случайная вакансия», чтобы понять — она отличный взрослый писатель. У неё очень хорошие детективы, но «Случайная вакансия» — книга просто превосходная.

ДМИТРИЙ ГРОМОВ: Да, это, пожалуй, самая сильная вещь, хотя детективы тоже хороши. Кстати, в детективах виден рост — от первого к третьему.

ОЛЕГ ЛАДЫЖЕНСКИЙ: А возвращаясь к теме Поттера — извините, надо суметь написать цикл, где каждый роман языком и проблематикой старше предыдущего ровно на год. Это же высший пилотаж. Я несколько раз перечитывал. Вот вижу, как взрослеют не только проблемы, но и язык подачи. Даже не словарный запас, а форма подачи материала. А предсказать, когда придёт следующая Роулинг — нет, не получится. Вот придёт — тогда и узнаем.

ДМИТРИЙ ГРОМОВ: Да, предсказать... И ещё в каком направлении, и о чём это могло бы быть... Девяносто девять и девять в периоде, что попадём пальцем в небо, даже пытаться не будем.

ВОПРОС: Вы работаете с редакторами сейчас, когда вы оба состоявшиеся писатели? И насколько вам это помогает или не помогает вовсе?

ДМИТРИЙ ГРОМОВ: Мы не работаем с редакторами. Вот уже много лет наши тексты выходят в авторской редакции. Мы одно время за это воевали и победили. Тьфу-тьфу, вроде как победили окончательно. Есть корректура. Все не боги, все могут сделать опечатку — пропустить запятую или что-то ещё в этом роде. После корректуры нам присылают текст на сверку, и мы, как правило, кое-что правим обратно. Были случаи, когда мы принимали все исправления, то есть, делалась очень хорошая корректура. В последнее время если правки и есть, то очень мелкие — запятушка, тире, падежное окончание улетело. Пару раз случалось, что корректор какую-то опечатку не заметил, а мы, ещё раз вычитывая, увидели. А с редакторами мы не работаем.

ОЛЕГ ЛАДЫЖЕНСКИЙ: Мы сами работали редакторами много лет в начале своей творческой карьеры. Нам хватит.

ДМИТРИЙ ГРОМОВ: И корректорами тоже. А ещё мы ездили в типографию и договаривались о печати книг. И в какой-то момент, когда печатники пытались фирму, где мы работали, «обуть» и подсунуть вместо первого офсета вторую типографскую — нам пришлось научиться определять сорта бумаги на ощупь с закрытыми глазами. Вот так [показывает]: «Ну что ты мне рассказываешь, что это первый офсет шестидесятка, когда это вторая типографская сороковка?».

ВОПРОС: Вы упомянули, что работали редакторами. Вы это совмещали с писательством? Если да, то мешала ли такая работа вашему собственному творчеству? Там текст, здесь текст, глаз замыливается, начинает тошнить от букв, нет?

ДМИТРИЙ ГРОМОВ: Нет. Мы работали редакторами эпизодически — какие-то серии, какие-то конкретные книги. И глаз не замыливался, совершенно нормально всё воспринималось. Более того, мы считаем, что это был очень полезный опыт.

ВОПРОС: Вы упомянули, что с мейнстримом всё хорошо...

ДМИТРИЙ ГРОМОВ: В целом, да.

ПРОДОЛЖЕНИЕ ВОПРОСА: У меня такое ощущение, что с литературой вообще все плохо.

ОЛЕГ ЛАДЫЖЕНСКИЙ: В каком смысле? В литературном или, скажем, торговом?

ПРОДОЛЖЕНИЕ ВОПРОСА: В литературном хотя бы.

ДМИТРИЙ ГРОМОВ: Во-первых, есть большое количество как русскоязычных, так и зарубежных авторов... Ладно, давайте зарубежных не трогать, потому что у них и с фантастикой немножко другая ситуация. Давайте трогать, так сказать, постсоветское пространство. Есть масса авторов, которые пишут достойные и неординарные книги. И этих книг выходит каждый год достаточно, чтобы читать регулярно.

КОММЕНТАРИЙ ИЗ ЗАЛА: Неужели и фантастики можно наскрести?

ОЛЕГ ЛАДЫЖЕНСКИЙ: Можно.

ДМИТРИЙ ГРОМОВ: Хотя меньше. А если брать, грубо говоря, уровень владения словом и смыслами, то, извините, из нашей фантастики и трети не наберётся от того количества хорошего мейнстрима, которое выходит за год.

КОММЕНТАРИЙ ИЗ ЗАЛА: А пример можно?

ОЛЕГ ЛАДЫЖЕНСКИЙ: Рубина, Степнова, Чижова, Водолазкин, Яхина...

КОММЕНТАРИЙ ИЗ ЗАЛА: Быков!

ОЛЕГ ЛАДЫЖЕНСКИЙ: Как раз с Быковым у меня сложно. Я признаю большой талант Быкова. Но мне лично его проза не слишком близка. Но, опять же, я умею разделять личное и объективное.

КОММЕНТАРИЙ ИЗ ЗАЛА: Сергей Кузнецов?

ОЛЕГ ЛАДЫЖЕНСКИЙ: Кузнецова не читали.

КОММЕНТАРИЙ ИЗ ЗАЛА: Некоторые мои малознакомые талантливые авторы утверждают, что им некогда читать — они пишут.

ДМИТРИЙ ГРОМОВ: Да-да. Чукча не читатель, чукча — писатель.

ОЛЕГ ЛАДЫЖЕНСКИЙ: Это бывает. Опять же, всё что мы говорим — это чисто субъективное мнение. Сейчас договорим, и начнётся... В интернете закипит разумное, доброе, вечное. Олди этого обидели, этого не вспомнили, а они тут о фантастике сказали плохо, а о мейнстриме хорошо...

ДМИТРИЙ ГРОМОВ: ...из фантастики забыли то-сё, пятое-десятое. Есть у нас в фантастике достойные писатели, есть. Но, увы, их очень мало, и меньше, чем в мейнстриме.

ОЛЕГ ЛАДЫЖЕНСКИЙ: И издают их очень неохотно по большей части. Фантастика сейчас — наша фантастика — почти не способна на эксперимент. Эксперимент не принимается читателем, не принимается издателем, а писатели в большинстве своём экспериментировать не умеют. А мне неинтересно читать одинаковые произведения.

ДМИТРИЙ ГРОМОВ: В фантастике есть ещё одна степень свободы — фантастическое допущение. Чем фантастика отличается от любой другой литературы? Фантастическим допущением, больше ничем. Все остальные приёмы, методы, художественные решения — те же самые. Но вместе с дополнительной степенью свободы добавляется ещё одна степень ответственности: фантастическое допущение должно быть оригинальное — или хотя бы оригинально обыгранное. А когда мы видим, что перед нами неплохая книга, но роман практически с тем же решением уже написали другие — в фантастике это минус. А для мейнстрима, может быть, и нет.

ВОПРОС: Можно чуть подробнее описать, что значит эксперимент? Что вы имеете в виду?

ОЛЕГ ЛАДЫЖЕНСКИЙ: Давайте возьмём язык произведения. Сейчас в нашей современной фантастике, в родных осинах, 95 % всех книг написано примерно одним языком. Сложился язык, которым надо писать фантастику. Почему? От фантастики ждут кинематографичности. Книга должна быть аналогом фильма. Писатели берут кинематографические средства выразительности: они описывают визуальную сцену, запах, тактильные ощущения. Это язык совершенно одинаковый по структуре предложений, по работе со сложносочинёнными и сложноподчинёнными предложениями, по размеру абзаца. Вы что, действительно не видите, что почти вся фантастика сейчас пишется короткими абзацами?

ДМИТРИЙ ГРОМОВ: Опять же, образная система — она либо отсутствует напрочь, либо даётся в очень усечённом виде. Редкие исключения есть, но именно как исключения. И для сравнения возьмите образную систему, допустим, Дины Рубиной, Водолазкина, Сорокина.

ОЛЕГ ЛАДЫЖЕНСКИЙ: Совершенно разные, все три.

КОММЕНТАРИЙ ИЗ ЗАЛА: И то, и то — фантастика.

ОЛЕГ ЛАДЫЖЕНСКИЙ: Безусловно (смеется). Неужели я открываю читателям глаза: вы что, не видите, что практически во всей фантастике в диалоге к каждой реплике прямой речи есть обязательное пояснение? «Хмуро буркнул он», «улыбнулась она»... Почему? Потому что наш читатель не слышит из прямой речи, что произошло, какая была интонация, кто именно говорит. А писатели не умеют это показать.

ДМИТРИЙ ГРОМОВ: Отсутствие персонификации прямой речи персонажа. Когда персонажи говорят по-разному, не нужно пояснять, кто это сказал. После двух-трёх реплик уже и так понятно, как говорит один, как говорит другой. Их не спутаешь. В самом лучшем случае вставляют какое-нибудь характерное словечко, слово-паразит — максимум, на что фантасты способны.

ОЛЕГ ЛАДЫЖЕНСКИЙ: Добавлю сварливым тоном. Как давно и как часто вы видели в нашей фантастике чистый диалог? Без кинематографических пометок для актёра. Режиссёрские указания актёру: где улыбнуться, где кивнуть, где отойти назад, где хмуро, где весело.

ДМИТРИЙ ГРОМОВ: Берём какое-нибудь из известных направлений — постапокалипсис. Тексты примерно одинаковые. Минимальные различия есть, но они не принципиальные. А теперь берём постапокалипсис, к примеру, Вандермеера, Мьевиля, Кинга, Джо Хилла, МакКаммона, Симмонса... И посмотрите, насколько они разные — вообще ничего похожего.

ОЛЕГ ЛАДЫЖЕНСКИЙ: Когда мы читаем постапокалипсис МакКаммона — «Песня Свон», которая у нас выходила под страшным названием «Наслаждение Смертью», мы видим: на развалинах мира вырастили первую яблоню, есть урожай, первые пятьдесят яблок, и дьявол смотрит на эти яблоки в ужасе, потому что это новая жизнь...