– Почему не здесь?

– Слишком темно, – сказала она ему.

– Не действует в темноте? – спросил он.

– Нет.

Мальчик кивнул так, словно эта информация каким-то образом хорошо укладывалась в его картину мира, и без единого слова повернулся кругом, очевидно, ожидая, что Элен последует за ним.

* * *

Если на улице Анни-Мари была молчалива, в уединении собственной кухни она была далеко не такой. Настороженное любопытство исчезло, его сменили поток оживленной болтовни и бесконечная суета в череде мелких домашних хлопот, похожая на суету жонглера, удерживающего несколько вращающихся тарелок одновременно. Элен наблюдала за этим актом балансирования с некоторым восхищением, ее собственные хозяйственные дарования были ничтожны. Наконец пустой разговор обратился к предмету, который и привел сюда Элен.

– Эти фотографии, – спросила Анни-Мари, – зачем они вам нужны?

– Я пишу о граффити. Фотографии иллюстрируют мою мысль.

– Не очень-то приятное дельце.

– Да, вы правы, не слишком приятное. Но я считаю, интересное.

Анни-Мари покачала головой.

– Ненавижу этот район, – сказала она. – Здесь небезопасно. Людей грабят у их собственных порогов. Дети каждый день поджигают мусор. Прошлым летом пожарная команда приезжала по два-три раза на дню, пока все мусоропроводы не закрыли. Теперь просто сваливают мешки в проходах, а это привлекает крыс.

– Вы живете здесь одна?

– Да, – сказала она, – с тех пор, как Дэви ушел.

– Это ваш муж?

– Отец Керри, но мы никогда не были женаты. Знаете, мы прожили вместе два года. И у нас случались хорошие времена. Потом однажды он просто встал и ушел, когда я с Керри была у своей мамы. – Она уставилась на свою чашку. – Мне без него лучше, – сказала она. – Только иногда становится страшно. Хотите еще немного чая?

– Думаю, мне пора.

– Одну чашку, – сказала Анни-Мари, поднявшись и вынимая вилку из электрического чайника, чтобы вновь его наполнить. Когда она собиралась открыть кран, она заметила что-то на сушилке и большим пальцем раздавила. – Ах, чтоб тебя, пидор, – сказала она, затем повернулась к Элен. – У нас эти чертовы муравьи.

– Муравьи?

– Во всем районе. Они из Египта, называются фараоновы муравьи. Маленькие коричневые пидарасы. Плодятся в трубах центрального отопления, видите ли, и таким манером пролезают во все квартиры. Все заполонили.

Такая невероятная экзотика (муравьи из Египта?) поразила Элен своей забавностью, но она ничего не сказала. Анни-Мари выглянула из кухонного окна в задний двор.

– Вы должны сказать им, – произнесла она, хотя Элен не знала, кому в точности поручается ей рассказать, – скажите им, что простые люди больше не могут даже ходить по улицам.

– Неужели на самом деле все так плохо? – спросила Элен, поистине уставшая от этого перечня неудач.

Анни-Мари отвернулась от раковины и сурово посмотрела на нее.

– У нас здесь случаются убийства, – сказала она.

– В самом деле?

– Этим летом было одно. Старик из Раскина. Это прямо по соседству. Я его не знала, но он дружил с соседской сестрой. Забыла, как его звали.

– И его убили?

– Порезали на куски прямо в собственной гостиной. Его нашли почти через неделю.

– А что же соседи? Они не заметили его отсутствия?

Анни-Мари пожала плечами, словно самое главное – об убийстве и человеческом одиночестве – рассказано и больше расспрашивать не о чем. Но Элен настаивала.

– Мне кажется это странным, – сказала она.

Анни-Мари включила наполненный чайник.

– Бывает и так", – произнесла она, застыв.

– Я не говорю, что этого не было, я просто...

– Ему глаза выкололи, – сказала Анни-Мари, прежде чем Элен снова выразила сомнение.

Элен содрогнулась.

– Нет, – беззвучно прошептала она.

– Это правда, – сказала Анни-Мари. – И это не все, что с ним произвели. – Она для эффекта сделала паузу, затем продолжила: – Вы думаете, кто же способен на такое? Правда ведь? Думаете?

Элен кивнула. Она именно об этом и думала.

– Хотя бы виновного нашли?

Анни-Мари хмыкнула с пренебрежением.

– Полиции наплевать, что здесь творится. Они стараются насколько возможно держаться подальше от этого места. Когда они вправду патрулируют, они забирают детей, которые напились, и тому подобное. Видите ли, они боятся. Вот почему и держатся в стороне.

– Боятся убийцы?

– Может быть, – ответила Анни-Мари. – Опять же, у него есть крюк.

– Крюк?

– У человека, что это сделал. У него есть крюк, как у Джека-Жнеца.

Элен не разбиралась в убийствах, но была уверена: то, что делал своим крюком Жнец, вовсе не заслуживает похвалы. Однако подвергать сомнению правдоподобие истории Анни-Мари казалось занятием неблагодарным, хотя про себя Элен размышляла, что из этого – выколотые глаза, гниющее в квартире тело, крюк – прибавлено для полноты сюжета. Даже самые добросовестные рассказчики изредка испытывают искушение что-то приукрасить.

Анни-Мари налила себе еще чашку чаю и потянулась к чашке Элен.

– Нет, спасибо, – сказала та. – Я действительно пойду.

– Вы замужем? – спросила Анни-Мари неожиданно.

– Да. За лектором из университета.

– Как его зовут?

– Тревор.

Анни-Мари положила себе в чашку две полные ложки сахару.

– Вы вернетесь? – спросила она.

– Да. Надеюсь. На этой неделе. Я хочу сделать несколько снимков в доме, что на другом конце двора.

– Хорошо. Заходите.

– Зайду. И спасибо вам за помощь.

– Тогда отлично, – ответила Анни-Мари. – Вы должны рассказать кое-кому, так ведь?

* * *

– По-видимому, у человека вместо руки крюк.

Тревор оторвал взгляд от своей тарелки с tagliatelle con proscuitto.

– Прости, как?..

Элен изо всех сил старалась пересказать историю, не окрашивая рассказ субъективными чувствами. Ее интересовало, что из этого сотворит Тревор. Но если она хоть как-то выразит собственную заинтересованность, Тревор в силу своего скверного характера инстинктивно займет противоположную позицию.

– У него есть крюк, – ровным голосом повторила она.

Тревор положил вилку и потянул себя за нос, пофыркивая.

– Ничего об этом не читал, – сказал он.

– Ты не заглядываешь в местные газеты, – возразила Элен. – Никто не заглядывает. Может, этого никогда не делает ни один представитель нации.

– Пожилой Человек Убит Маньяком с Рукой-Крюком, – произнес Тревор, смакуя гиперболу. – Кажется, годится для новостей. Когда предположительно все произошло?

– В течение прошлого лета. Может быть, когда мы были в Ирландии.

– Быть может, – сказал Тревор, вновь берясь за вилку. Нацеленные на еду блестящие линзы его очков, скрывая глаза, отражали тарелку с макаронами и нарезанную ветчину.

– Почему ты говоришь – быть может? —поддела его Элен.

– Это звучит не совсем верно, – сказал он. – По правде, это звучит чертовски нелепо.

– Ты не веришь? – спросила Элен.

Тревор поднял взгляд от тарелки, языком слизнул крошку tagliatelleв углу рта. Лицо его приняло свойственное ему уклончивое выражение – без сомнения, такое лицо он делал, когда слушал своих студентов.

– Ты веришь? – спросил он Элен. Это было его излюбленное средство, чтобы выиграть время, еще один семинарский фокус – вопрос спрашивающему.

– Не полностью, – ответила Элен, слишком озабоченная поиском хоть какой-то опоры в море сомнений, чтобы терять силы, выигрывая баллы.

– Хорошо, забудь рассказанное, – произнес Тревор, прерывая процесс еды, чтобы выпить еще один стакан красного вина. – А как насчет рассказчицы? Ей ты веришь?

Элен представила искреннее выражение на лице Анни-Мари, когда она рассказывала о смерти старика.

– Да, – сказала она. – Да. Я бы, думаю, поняла, если бы мне лгали.

– В любом случае, почему так важно, лжет она или нет? Какого хрена, что нам до этого дела?

Это был резонный вопрос, даже заданный с раздражением. Почему же это действительноважно? Было ли так оттого, что она хотела, чтобы худшие ощущения, оставшиеся от Спектор-стрит, оказались ложными? Потому что район был грязным, отчаявшимся, замусоренным, где нежелательных и неудачливых людей прятали от глаз общественности – все это было – все это было гуманистической банальщиной, и Элен принимала это как неприятную социальную реальность. Но в рассказе об убийстве старика и об издевательствах над ним таилось нечто другое. Вид насильственной смерти, однажды посетивший, отказывался ее оставить.

Она поняла, к собственной досаде, что растерянность ясно написана у нее на лице и что Тревор, наблюдая за ней через стол, немало потешается.

– Если это так сильно тебя волнует, – сказал он, – почему бы тебе не вернуться и не порасспрашивать в округе, вместо того, чтобы играть за обедом в веришь-не-веришь?

При этом его замечании она не могла сдержаться:

– Я думала, тебе нравится играть в загадки, – сказала она.

Он бросил на нее сердитый взгляд.

– Опять неверно.

* * *

Предложение о расследовании было неплохим, хотя несомненно тут оно порождено какими-то скрытыми причинами. День ото дня она смотрела на Тревора все менее благосклонно. То, что раньше она принимала в нем за готовность к дискуссии, теперь она распознала как простую игру «кто сильнее». Он спорил, но не из-за возбуждения спора, а потому, что был паталогически склонен к соревнованию. Иногда она видела: он занимает позицию, которая, Элен знала, ему чужда, просто, чтобы пустить кровь. Еще более жалко, что он не одинок в этом спорте. Академия была одним из последних оплотов профессиональных транжиров времени. По случайности, в их кругу преобладали образованные дураки, заблудившиеся в пустыне затхлой риторики и бесплодных свершений.

От одной пустыни к другой. Она вернулась на Спектор-стрит на следующий день, вооруженная фотовспышкой в дополнение к штативу и высокочувствительной пленке. В тот день поднялся ветер, и ветер арктический, ярившийся еще больше оттого, что заблудился в лабиринте проходов и дворов. Она направилась к №14 и провела целый час в его оскверненных пределах, тщательно фотографируя стены спальни и гостиной. Она ожидала, что воздействие головы в спальне при повторном осмотре станет значительно слабее; этого не произошло. Хотя она старалась схватить и целое и детали как можно лучше, она знала, – фотографии в лучшем случае будут лишь слабым эхом его бесконечного вечного рева.

Большая часть его силы заключалась, конечно, в контексте. То, что на подобное изображение можно наткнуться в таком сером окружении, столь подозрительно лишенном таинственности, походило на обнаружение иконы в куче мусора: сияющий символ перехода из мира тяжкого труда и распада в некое более темное, но и более грандиозное царство. Она с болью осознала, что глубину ее впечатления, вероятно, выразить ей не удастся. Она владела словарем аналитическим, насыщенным трескучими словами и академической терминологией, но прискорбно убогим в своей выразительности. Фотографии, какой бы бледной копией подлинника они ни были, могли, надеялась она, по крайней мере намекнуть, сколь мощна картина, даже если и не смогут нагнать то чувство, что пробирает до печенок.

Когда она покинула дом, ветер продолжал немилосердно дуть, но мальчик снаружи ждал – тот же самый ребенок, который сопровождал ее вчера, – одетый будто по весне. Он гримасничал, стараясь удержаться от отчаянной дрожи.

– Привет, – сказала Элен.

– Я ждал, – доложил ребенок.

– Ждал?

– Анни-Мари сказала, что ты вернешься.

– Я только собиралась прийти как-нибудь на неделе, – сказала Элен. – Ты мог бы прождать долго.