Мост в Хейвен

Питер вышел из закутка на кухне, где разбирал бумаги:

— Довольно, Пенни. Отправляйся в свою комнату!

Она ушла, но сначала показала Абре язык. Питер сказал Присцилле, что им нужно еще раз поговорить с Пенни, и они вместе отправились наверх. Они закрыли дверь спальни Пенни и пробыли там очень долго. Абра не знала, что ей делать. Наконец, она вышла во двор и села на качели. Ей нужно уйти домой? И куда тогда папа отправит ее? В другую семью?

Она закручивала качели, пока цепи не скрутились полностью, потом отпустила ноги и начала вращаться. Пенни всегда будет первой, первой, первой, первой. Пенни родная дочь, родная дочь, родная дочь. У Абры начала кружиться голова, но она снова закрутила качели. Я должна быть хорошей, хорошей, хорошей.

Абра подслушала разговор Питера и Присциллы на кухне в то утро.

— Она ни разу не улыбнулась за три месяца, Прис. А она ведь была такой счастливой девочкой.

Присцилла ответила примирительно:

— Марианн ее обожала. Возможно, она была бы еще жива, если бы отдала Абру сразу, а у нас не было бы всех этих проблем.

Питер налил себе чашечку кофе:

— Надеюсь, скоро все изменится, иначе представить не могу, что нам делать.

Абру охватил страх. Они говорят о том, чтобы избавиться от нее!

— Абра! — Судя по голосу, Питер был расстроен. Он выскочил из задней двери дома. Девочка спрыгнула с качелей, тогда он облегченно вздохнул: — Вот ты где. Пойдем в дом, детка. Мы все хотим с тобой поговорить.

У Абры повлажнели ладони. Сердце билось все чаще и чаще, пока она шла за Питером в гостиную. Неужели они уже решили отправить ее жить к чужим людям? Присцилла и Пенни сидели на диване. Питер обнял Абру за плечи:

— Пенни хочет что-то тебе сказать.

— Прости меня, Абра. — Лицо Пенни опухло от слез. — Мне нравится, что ты моя сестра. — Голос ее был безжизненным, зато глаза говорили правду.

— Хорошая девочка! — Присцилла прижала ее к себе и поцеловала в макушку.

Абра не поверила ни одной из них.

Присцилла усадила Абру рядом с собой и обняла за плечи, прижимая обеих девочек к себе:

— Теперь вы обе наши маленькие девочки. И нам очень нравится, что у нас две дочери.

Папа по-прежнему заходил каждые несколько дней. Джошуа никогда не приходил с ним. Теперь они с братом виделись только раз в неделю, по воскресеньям после воскресной школы, и тогда они просто стояли и смотрели друг на друга, не зная, что сказать.

Как только Абра слышала голос отца, она летела вниз по лестнице, надеясь, что на этот раз он пришел, чтобы забрать ее домой. Обычно Присцилла брала ее за руку и говорила:

— Не зови его папой, Абра. Ты должна обращаться к нему преподобный Фриман, как все остальные дети. Когда подрастешь, сможешь называть его пастор Зик. Теперь твой папа Питер.

В такие дни она засыпала в слезах, и ей снились кошмары. Она звала папу, а он не слышал. Она пыталась побежать за ним, но чьи-то руки удерживали ее. Она кричала: «Папа, папа!» — но он не оборачивался.

Присцилла будила ее и прижимала к себе:

— Все будет хорошо, Абра. Мама здесь. — Но мамы не было. Мама лежала в ящике под землей.

Несмотря на то что Питер и Присцилла без конца повторяли, что любят ее, Абра им не верила. Она знала, что ее удочерили только потому, что Пенни пожелала сестричку. Если Пенни передумает, Питер и Присцилла ее отдадут другим. И куда она тогда пойдет? К кому?

На следующий день пришел папа. Питер долго разговаривал с ним на крыльце, а потом вернулся в дом один. Абра попыталась обойти его и выйти из дома, но Питер преградил ей путь и взял за плечи:

— Ты не будешь видеться с пастором Зиком некоторое время, Абра. — Она думала, это означает, что она не увидит папу до воскресенья, когда пойдет в церковь, но в воскресное утро Питер повел машину в другую сторону. Когда Пенни спросила, куда они едут, Питер ответил, что они будут теперь посещать другую церковь. Пенни ныла и капризничала, жалуясь, что не увидит своих друзей, а Питер возразил ей, что эта перемена пойдет им на пользу. Абра знала, что это по ее вине они больше не будут ходить в церковь преподобного Фримана, и ее последняя надежда умерла. Теперь она даже не будет видеться с Джошуа. Пенни скрестила руки на груди и надулась. Присцилла грустно улыбнулась Абре и сказала, что они только подождут и посмотрят, как пойдут дела дальше.

* * *

1950

Мици открыла дверь и высунулась наружу. Она еще даже не причесалась.

— А что, сегодня среда? — Она жестом пригласила Абру зайти и закрыла за ней дверь. На ней был красный домашний халат и поношенные синие тапочки из атласа, отороченные перьями.

Абра изумленно смотрела на нее:

— Вы же сказали, что я могу у вас репетировать.

— Что ж, уговор дороже денег. — Мици прошла в гостиную, хлопая задниками тапок. — Я очень рада видеть тебя, солнышко. Только никому не говори, что я была не одета в три часа дня. И никому не говори, что я курила. — Она загасила сигарету в хрустальной пепельнице. — Ходж считает, что это вредно для моего здоровья. — Затем взяла пепельницу и отнесла на кухню, где отправила следы преступления в мусорное ведро. — Не хочешь чашечку горячего шоколада, перед тем как набросишься на Бетховена?

Абра опустилась на стул возле окна, выходящего в боковой дворик. Сын Мици, Ходж, жил в соседнем доме. Сейчас его жена чем-то занималась на кухне.

— Опусти занавеску. — Мици, которая держалась подальше от окна, взмахнула рукой. — Нет, погоди. Лучше не нужно. Карла подумает, что со мной что-то не так, и Ходж тотчас примчится узнать, почему я в халате в разгар дня.

Абра улыбнулась, явно забавляясь растерянностью Мици, и спросила:

— А почему вы в халате посреди дня?

— Потому что я старая и уставшая женщина, иногда мне просто не хочется возиться с косметикой и волосами, не хочется думать, что надеть. Выглядеть хорошо совсем непросто, для этого требуется много усилий и воз и маленькая тележка косметики. Ага! Наконец-то! Улыбнулась! — Она добавила шоколадный порошок в молоко, стоящее на плите. — А у тебя как дела, золотце?

— Пенни терпеть не может, когда я играю на пианино.

— Это оттого, что у нее нет слуха и способностей к музыке. — Выражение лица Мици вдруг изменилось. — А ты забудь то, что я только что сказала, сию же минуту. — Она протянула Абре руку с оттопыренным мизинцем — обещание на мизинцах. — Абра повторила ее жест.

Карла Мартин заметила Абру и помахала ей рукой через окно кухни. Абра изобразила радостную улыбку и помахала ей в ответ.

— Ты можешь репетировать на том симпатичном рояле, что стоит в церкви, сколько хочешь. Пастор Зик не станет возражать.

— А зачем мне туда идти? — Абра снова посмотрела в окно.

— Я просто подумала… — Мици выключила газ и налила дымящийся шоколад в две кружки: — Пойдем в гостиную. — Она вручила Абре кружку и сделала вид, будто выглядывает из-за двери: — Не нужно размахивать красной тряпкой перед Карлой.

Обхватив кружку двумя руками, Абра опустилась в слишком мягкое кресло и перекинула ноги через подлокотник.

— Спасибо, Мици. — Если бы она так уселась в доме Питера и Присциллы, ей обязательно бы велели вести себя как леди. — Мне нравится здесь гораздо больше, чем в любом другом месте.

Мици ласково ей улыбнулась:

— А мне нравится, когда ты приходишь. — Она устроилась на диване, скинула тапки и положила босые ноги на кофейный столик. Ногти у нее на ногах были покрыты ярко-красным лаком. — Значит, они все ополчились на тебя? Пытаются задушить твой талант на корню?

Иногда Мици раздражала. Абра отхлебнула шоколад и решилась быть честной:

— Они устают слушать, как я играю одни и те же пассажи по многу раз, а мне не научиться, если я не буду этого делать. У Присциллы начинает болеть голова, Питер хочет слушать новости по радио, а Пенни воет, как банши[8].

— Ты же знаешь, — сказала Мици, растягивая слова, — вся беда в том, что под одной крышей живут две тринадцатилетние девочки. То вы подруги не разлей вода, то вцепляетесь друг другу в глотки.

— То есть вы хотите сказать, что Питеру и Присцилле жилось бы лучше, если бы у них была только одна дочь.

Мици пришла в ужас:

— Я вовсе не это хотела сказать. Просто вы обе вырастете и перестанете быть несносными.

— Хотелось бы надеяться.

— Что ж, можешь пользоваться моим инструментом, сколько захочешь. Возможно, я взвою, когда ты возьмешь не ту ноту, но не допущу, чтобы ты бросила.

— Теперь наша троица возрадуется и пустится в пляс по гостиной. — Абра переложила ноги на кофейный столик. Ей нравилось бывать у Мици. Потому что не приходилось прикусывать язык всякий раз, когда хотелось сказать то, что она думала на самом деле. Правда, Мици не позволяла ей сплетничать и жаловаться. Она не переносила ни того, ни другого. Однако именно здесь девочка чувствовала себя дома, а не в том, другом доме.

— Не спеши так, детка. — Мици посмотрела на Абру поверх края чашки. — У меня одно условие. Ты будешь играть на утренней службе.

— Что? — И тотчас ушли радость и тепло. — Нет! — Она опустила кружку на столик. От одной мысли об этом у нее свело живот.

— Да, я хочу, чтобы ты начала…

— Я же сказала, нет.

— Приведи хоть одну вескую причину.

Абра пыталась найти оправдание:

— Потому что я ничего не хочу делать для преподобного Фримана. Вот почему. Он предал меня. Помните?

Темные глаза Мици вспыхнули, она опустила ноги на пол:

— Это же полная чепуха. Кроме того, разве это пастор Зик тебя просил? Ты сделаешь это не для него. Ты сделаешь это для меня. Но было бы гораздо лучше, если бы ты сделала это для Бога.

Ну, это вряд ли. Что сделал для нее Бог? Поскольку Абра знала, как Мици относится к Богу, то придержала язык.

— Но вы сами играете намного лучше, чем я когда-нибудь смогу.

— Ты играешь почти как я. Мне больше нечему учить тебя. И да, да, мы доберемся до рэгтайма, но не сейчас.

— Почему вы просите меня играть в церкви?

— Потому что я старею, я устала и хочу выходной в воскресенье. Вот поэтому. А Марианн всегда мечтала, что ты когда-нибудь будешь играть в церкви. Сделай это для нее, если не хочешь для меня.

На глаза Абры навернулись слезы. Вернулась старая боль и схватила за горло.

Мици смягчилась:

— Прости, солнышко. Ах, милая, тебя переполняет страх, а бояться нечего. — Она вяло улыбнулась. — Пастор Зик любит тебя, а ты с ним даже не разговариваешь. Я так рада, что твоя семья вернулась в нашу церковь. Эти два года, что он не видел тебя, трудно дались ему. — Абра удивилась. — Этот человек спас твою жизнь и приютил на пять лет.

— Лучше бы он оставил меня там, где нашел.

— Ага-ага. Ты можешь наплакать целую реку слез, а можешь построить мост. Ты даже не выказываешь ему уважения, которое он заслуживает как твой пастор.

Вся дрожа от сдерживаемых слез, Абра поднялась:

— Я думала, что вы любите меня.

— Я люблю тебя, глупышка! Иначе почему, думаешь, я с тобой занимаюсь? Может, из-за твоего жизнерадостного характера? — Мици нетерпеливо вздохнула. — Я скажу тебе кое-что один раз и больше повторять не буду. Пора с этим покончить! Абра, милая, Зик отдал тебя, потому что любил, а не потому, что хотел избавиться. Он сделал это ради твоего блага. И не надо косо смотреть на меня. Я никогда тебе не лгала и не буду. — Она явно обиделась. — Я знаю, это твое право, верить мне или не верить: то, во что ты веришь, определяет твою дальнейшую жизнь. И не говори мне, что ты несчастна в семье Мэтьюс.

— Я притворяюсь.

— Действительно? — Мици громко фыркнула. — Ну, если это правда, ты великолепная актриса, гораздо лучше, чем я когда-либо была. — Она по-прежнему сидела на краешке дивана. — Может, наконец присядешь? У меня уже болит шея.

Абра села.

Тогда Мици прислонилась к спинке и снова положила ноги на столик. Она оглядела Абру:

— Итак? Что скажешь, мисс Мэтьюс? Может, ты лучше слезешь со своей высокой лошади и оседлаешь табурет перед пианино? Или хочешь репетировать дома, чтобы свести с ума всю семью?

— А когда я должна играть в церкви?

— На этой неделе.

— На этой неделе!

— Я подберу несколько несложных гимнов. «Прекраснейший Господь Иисус» вполне подойдет. — Мици забрала кружку у Абры и жестом пригласила к инструменту: — Хватит бездельничать. Сначала разомнись гаммами.

Абра сыграла с листа «Пуговицы и банты» Дины Шор. Из кухни вернулась Мици и поставила перед ней «Кукольное личико». Абра обрадовалась и сыграла песню почти без ошибок.

— Хорошо. Ну, довольно баловаться.

Мици открыла сборник гимнов и не успокоилась, пока Абра не сыграла гимн «Прекраснейший Господь Иисус» три раза без ошибок. Затем она полистала сборник и нашла «Нетленному, невидимому, единому премудрому Богу». Мици отбивала ритм, пока Абра играла, и подгоняла ее:

— Увеличивай темп. Это не погребальная песня.

Мици сама себе дирижировала и громко пела, идеально выводя мелодию. Когда она наконец решила, что получается удовлетворительно, то открыла «Вблизи креста Христова». Абра сердито на нее посмотрела. Ей хотелось захлопнуть крышку пианино. Но она сдержалась и вместо этого сыграла «Вблизи креста Христова» в другом ритме.

— Это ведь не вальс. Ты что думаешь, люди должны танцевать в проходе?

— Это лучше, чем спать на скамьях!

Мици хохотала, пока не рухнула в кресло. Она вытянула ноги и свесила руки с подлокотников:

— Еще два гимна и можешь играть, что захочешь. Найди «Христа да возвеличат все» и сыграй как марш. Это будет заключительная часть. Только играй со страстью! — Негодующая Абра подчинилась. — Теперь нам осталось найти что-нибудь для начала, пока прихожане рассаживаются по местам, и на сбор пожертвований, чтобы размягчить сердца и открыть кошельки. — Мици похлопала Абру по плечу. — По часу в день на все это и можешь играть, что хочешь. Договорились?

— А у меня есть выбор?