Беглец отовсюду (СИ)

Владимир Лакодин

Беглец отовсюду

1. Происшествие у летней печки

Доктор Хтоний терпеливо ждал, когда в каменном тигле образуется однородная масса. Серебро уже «потекло», но золото еще держалось. Доктор раз в полминуты поддавал воздуху в печь при помощи маленьких мехов, а затем помешивал содержимое тигля длинной, щербатой лопаткой из черного камня.

За окном молчал поздний вечер. Притихли даже птицы — видимо, уже устроились ночевать. Старик Хтоний был уверен, что в это время к нему никто не постучится, не попросит осмотреть больного, заговорить косу или, скажем, изгнать демона из племенного быка. Поэтому он был спокоен и занимался любимым делом даже несколько расслабленно.

Наконец золото расплавилось. Над тиглем с желто-красной жидкостью образовался ореол какого-то особенно яростного света. Доктор взял щипцы, крепко обхватил ими тигель и осторожно понес его к верстаку, на котором стояла формочка. Остановив движение тигля точно над формой, он пошевелил лохматыми старческими бровями и принялся медленно наливать в нее расплав. В этот момент ошеломляюще громко стукнула входная дверь, кто-то ворвался в башню и издал неразборчивое восклицание. Руки Доктора дрогнули, расплав выплеснулся прямо на верстак, и по краям драгоценной лужицы заплясали язычки огня.

— Демоны вам на шею! — в сердцах воскликнул старик и бросился к кадушке с водой. Он начал выливать ковш за ковшом на верстак. Весь нижний этаж башни заволокло паром. Даже Доктор Хтоний, который знал его, как свои пять пальцев, стал на пути к кадушке натыкаться на стулья и стопки книг, в беспорядке брошенные на полу. Сквозь шипение испаряющейся воды слышались его глухие ругательства.

Через минуту старик перестал поливать верстак, нашел на ощупь стену, нашарил на ней створки окна и широко распахнул их. Вскоре видимость в башне стала восстанавливаться, из окна потянуло вечерней свежестью.

Доктор бросил в сторону входной двери раздраженный взгляд и увидел, что на пороге с виноватым видом застыла взъерошенная девочка в сером плаще с откинутым капюшоном. Из-за ее плеча виднелась рукоятка меча, носимого на спине. Абсолютно голубые волосы, постриженные коротко — выше плеч, были в полном беспорядке. На лице гостьи виднелись пятна копоти и горели широко расставленные светлые глаза.

— Шимма! — воскликнул старик — Какого дьявола ты врываешься, как смерч, когда я работаю?

— Побежали, Доктор! Простите, Доктор! — затараторила девочка, — Там какие-то, в капюшонах, наделали дел! Двое или трое… печку своротили! И один странный еще — они ему руки крутить, а я их супом облила, а они орать! А я бежать! Пойдемте, Доктор, скорей!

Шимма выскочила в дверь. Хтоний фыркнул, бросился к верстаку, убедился, что он не загорелся, схватил из большой ступки внушительный медный пестик и выбежал во двор, где девочка с голубыми волосами нетерпеливо переминалась с ноги на ногу. Они быстро миновали калитку и трусцой побежали вниз по улице. Доктор на ходу отчитывал Шимму:

— Это был идеальный электрум! Ровно половина золота и половина серебра. Ты знать не знаешь, маленькое чудовище, чего мне стоили только одни замеры плотности! Чтоб ты понимала, плотность с необходимой точностью можно измерить только в дистиллированной воде! А тут на двести лиг вокруг ее достать нельзя… Кто делал дистиллят? Доктор делал дистиллят! Четыре перегонки… Потом вытеснения в ванночке, замеры, мытье, опять перегонка! Кому я это вообще говорю…

Хтония начала мучить одышка, и он замолчал. Теперь слышался только топот четырех ног, сопение Шиммы и сиплое дыхание старика. Вскоре они приблизились к ограде дряхлого дома с темными окнами.

— Вон! Вон! — крикнула девочка, указывая на какую-то бесформенную кучу на дворе, бок которой озарялся рассыпанными по земле, мерцающими углями, — Лежит! Убили!

Доктор остановился, прикинул расстояние, оставшееся до калитки, насупил брови и полез во двор прямо через изгородь. Девочка легко перелетела через нее и побежала куда-то во тьму, минуя кучу.

Когда Хтоний добрался до светлого пятна, образованного отблесками углей, из темноты появилась пятящаяся Шимма, которая кого-то волокла по земле за ноги. Задыхаясь, она быстро говорила:

— Вот этот, вот он — это его они!

— Оставь! — приказал Доктор. Девочка опустила на землю ноги, принадлежавшие молодому полному парню, бессильно откинувшему голову назад, и осталась стоять рядом. Хтоний бросил на траву пестик, который крепко сжимал в руке всю дорогу к дому Шиммы, и присел на корточки рядом с телом. Пальцы старика прикоснулись к шее убитого, затем к вискам. Доктор расстегнул ворот его куртки странного покроя, а затем надолго склонился к открытой груди.

— Живой. Дышит, — сказал он с сомнением в голосе через некоторое время. Но внимательно осмотрев голову парня, и пощупав в нескольких местах его череп, уже вполне буднично заметил:

— Получил по голове, но кость цела. Без сознания. Шишка серьезная, но не смертельная… и ссадина. Шимма, есть у тебя в доме что-нибудь холодное?

Девочка вихрем унеслась в сторону темного строения. Вернулась она скоро, неся в руках глиняный кувшин.

— Вот, из погреба — холодный. Правда, в нем сметана.

— Пойдет, — заявил Хтоний, взял кувшин, сел на землю рядом с головой раненого и пристроил к ней — чуть выше левого уха — прохладный бок посудины.

— Разведи, что ли, костерок. А то не видно ничего, и луны сегодня не будет.

Девочка снова ушла. Вернулась с небольшой лопатой, которой собрала все еще тлевшие неподалеку угли. Затем притащила откуда-то веточек, щепок и четыре полена. Через несколько минут в трех шагах от Доктора и раненого парня возник веселый огонек.

Старик сел поближе к костру.

— Будем ждать, пока очнется, — махнул он рукой в сторону лежащего на траве парня, — А ты давай рассказывай, что здесь было.

Шимма уселась на землю рядом с Доктором, уставилась в огонь и неуверенно начала:

— Я собиралась спать уже. Ну, почти, то есть, спать, потому что хотела еще суп доесть… Собиралась налить в миску, а тут прямо во дворе как заорут! Я выскочила…

— И не взяла меч! — уверенно заявил Хтоний.

— Не взяла, — виновато согласилась девочка.

— Сто раз я тебе говорил, Шимма! Чуешь, что рядом заваруха — хватай меч или хоть кочергу и прячься для начала. А потом уже смотри, что к чему… Ну так. Выскочила ты на рожон, и дальше что?

— А там драка. Двое каких-то… или трое, что ли… вот этого толстого хватают, а он не дается. Кричит и пихается. Они ему руки крутят — но мне видно было плохо, темно же… А повиднее стало, когда они всей толпой упали на летнюю печку. Угли как полетели! Я же суп на ней грела вот-вот прямо недавно. Потом они возились-возились, потом толстый заорал — дали, наверное, по башке. Только это всё быстро было.

— А ты что делала?

— Я как завизжу!.. А у меня котелок в руках — с супом-то. Ну я подбежала к этим, в капюшонах которые, и на головы им его — раз, раз! А сама ору, страшно же.

Доктор Хтоний хмыкнул и коротко глянул на Шимму:

— А дальше?

— Дальше я не очень поняла. Один вроде куда-то в сторону прыгнул, а другой попёр на меня, как слепой, и сшиб. Протопал прямо по мне..

— А третий?

— Не видела я, где третий. Когда встала на четвереньки, они уже все, кажется, убежали. А этот вот, — Шимма покосилась на раненого, — лежит, как мертвый. Тут уж я за мечом, конечно, в дом забежала, обратно выскочила, а кругом тишина. Ну я постояла-постояла, и бегом к вам.

Девочка шмыгнула носом и замолчала. Доктор рассеянно потыкал палочкой в костер и сказал:

— Положим, повела ты себя глупо — полезла с одним супом прямо в пекло. Но парня спасла — молодец. Знать бы, от чего… Что за чужаки такие на нашу голову? Как, кстати, они выглядели?

Вдруг доктор и Шимма услышали слабый голос, который что-то неразборчиво произнес на незнакомом языке.

— О! — Хтоний поднялся на ноги и шагнул к раненому, — Наш мертвец очухался.

Парень уже сидел, опираясь руками на землю и настороженно глядел на Доктора. Тот сунул ему под нос руку с тремя вытянутыми вверх пальцами:

— Сколько пальцев видишь?

Тот снова сказал что-то непонятное.

— Голова не кружится? Встать сможешь?

Парень медленно встал, повесив руки вдоль туловища, оглядел девочку и старика и что-то спросил. Если бы Хтоний знал русский язык, он был понял, что вопрос означал «Вы кто?»

2. Выпадения

Сходство Павла Иванчикова с Полом Маккартни заметила учительница по литературе, а вовсе не одноклассники, которые обычно раздают прозвища. Это именно она, придя к ним в качестве нового предметника в десятом классе, начала называть Иванчикова «Сэр Пол». Из одноклассников же только двое или трое понаслышке знали о древней группе «Битлз», а уж как зовут ее участников, не интересовался никто. Тем не менее, прозвище «Пол» за Павлом закрепилось. «Сэра» все, кроме учительницы, пропускали, потому что «Сэр Пол» — это длинно. Зато почему-то полшколы забавлялось сочетанием «Пол Иванчиков».

«А это им не длинно!» — первое время злился Павел, но потом привык. А когда Полом его стала называть мама, услышав кличку на каком-то школьном спортивном мероприятии, он совсем смирился.

В своем классе Пол не то, чтобы был белой вороной, но считался олдфагом, ботаником и увальнем. Он действительно имел какие-то ретро увлечения: любил, например, эпоху хиппи, до дыр загонял стоуновский фильм «Дорз» и альбом Pink Floyd «Обратная сторона Луны». Из аниме смотрел только Миядзаки, не мечтал о собственном дроне, всем играм предпочитал одну навороченную, но неглючную сборку «Скайрима». Да и в ней нарочно не проходил главный квест с драконами, а шлялся по окраинам, выполнял задания каких-то третьестепенных персонажей и строил шикарные поместья.

Пол Иванчиков и правда был толстоват — на футболе его еще в первом классе приговорили к вечной стоянке в воротах. Физкультуру как предмет он считал в общем полезным для школьников, но сам выносил с трудом.

Всем видам одежды Пол предпочитал вельветовые штаны и куртки, фланелевые клетчатые рубашки и короткие ковбойские сапоги (спасибо, что папа на них не скупился). А зимой носил длинное черное пальто, воротник которого всегда поднимал, и шарф, который можно было два раза обернуть вокруг шеи, а концы его все равно свисали почти до пояса. Шапки, кепки, бейсболки и прочие головные уборы Пол на дух не переносил.

Репутацию ботаника он заслужил тем, что в школе всякую свободную минуту читал. Ко всем своим курткам он попросил маму пришить глубокие внутренние карманы — для покетбука. И без читалки из дома выходил — разве только мусор вынести или за хлебом.

Читал же все подряд, руководствуясь только тем, «въезжает» он в книгу на первых десяти-двадцати страницах или нет. Под «въездом» Пол понимал всякую потерю чувства реальности и свое «переселение» в книжный мир.

О гипотетическом будущем, которое наступит после школы и потребует поступления в какой-нибудь вуз он не заботился. Что вуз будет, это дома считалось само собой понятным. А вот в выборе профессии родители Пола на ограничивали. То есть, речь об этом, если и заводилась, то быстро прекращалась, потому что сын спокойно сообщал «Я ещё думаю», а отец с матерью даже с каким-то облегчением говорили «Ну, думай-думай».

Когда Пол пошел в десятый класс, он заметил, что родители все меньше и меньше интересуются его успехами в учебе. Проглядывая оценки за первое полугодие, папа, убедившись, что троек нет, заявил «Ну, ОК. Молодец», расписался в зачётке и, кажется, моментально забыл, что там было у Пола по физике, а что по английскому.

На маму иногда находило, и она начинала расспрашивать про одноклассников, пытаясь угадать, с кем из них сын дружит, и, надо полагать, в кого из девочек влюблен. Но тот ни к одной из них нежных чувств не питал и обо всех рассказывал очень коротко, без интереса. Даже про «жемчужину» их 10-го «Б» Боброву, за которой толпой ходили одиннадцатиклассники, сказал только: «Карьеристка. Хитрость на ножках. Модельных…» Маме от таких скупых оценок становилось скучно и она сворачивала разговор.

А влюблен Пол был в Ниту — девушку-персонажа в «Скайриме», которую создал сам. Нита была с ним уже больше года. В свое время Пол месяц перелопачивал десятки расовых модов для игры, чтобы её найти — от демонических до фривольных. Только одно лицо он рисовал четыре дня — до тех пор, пока не понял, что оно идеально.

Сохранения с Нитой Пол шифровал на своём компьютере просто, но надежно. Файлы он называл сочетаниями латинских букв и цифр, которые непосвященному ничего не говорили. Менял их расширение на что-нибудь вроде LOG и помещал в системную папку с драйверами. Когда он хотел увидеть Ниту, он каждый раз снова переименовывал файл и возвращал его в папку с сохранениями «Скайрима». И старался вызывать её только, когда никого рядом не было.

Если своим мужским персонажем Пол старался играть честно, то для Ниты не жалел игровых денег, которые добывал консольной командой. У неё были наборы самой ценной и изящной брони, баснословно дорогое волшебное оружие, десятки сундуков, набитых драгоценными камнями, амулетами и кольцами.

Пол построил для неё три роскошных поместья и дом внутри дерева, которые любовно обставил, снабдил запасами изысканного вина, фруктов и других припасов. В каждом доме устроил буквально склады одежды, оружия и доспехов на все случаи жизни — Нита не должна была нуждаться ни в чем.

Прокачивая её, Пол, не стесняясь, включал режим бога и хождение сквозь стены. Если нужен был артефакт — вызывал его в консоли. Но иногда разрешал Ните ввязаться в битву или пройти какой-либо квест почти без подстраховки. Лишь нагружал её инвентарь зельями здоровья и магии по максимуму. Пол с трудом переносил, когда Нита погибала. В такие моменты его горе на несколько секунд становилось настоящим и на глаза наворачивались горячие слезы.

Но самую большую драму он пережил, когда позволил Ните выйти замуж. Пол выдал ее за красавца-эльфа и мучился, глядя на их совместную жизнь, целую неделю. В конце концов он сделал так, что Нита вместе с мужем попали в засаду и позволил тому погибнуть. А потом при помощи консольных команд удалил всякую память о нем. Хотя у самого себя знание о том, что Нита была ему неверна, стереть не мог. И иногда страдал от него со странным сладким чувством.

Пол не стремился слишком быстро прокачать девушку. Иногда с увлечением тратил игровое время на создание для нее книг при помощи очередного мода. Например, написал сборник стихов, который назвал «Прекрасна и опасна». А еще создал дневник Ниты, и вносил в него ее впечатления от пережитых приключений.

О девушке Пола не знал никто, и ему это нравилось. Он любил чувствовать себя непонятым и неразгаданным — как бы «зашифрованным». Но специально всего этого не демонстрировал, а только посмеивался про себя, слушая обыденные разговоры одноклассников и родителей.

Увлекшись Нитой, Пол не заметил катастрофических событий, которые привели к тому, что родители решили развестись. Они сообщили ему об этом после того, как окончился учебный год — наверное, тянули специально, чтобы не порушить сыну учебу.

Думая над случившимся, Пол сообразил, что изменения обстановки дома мог бы заметить и раньше. Ведь, например, в январе папа на две недели уезжал отдыхать и лечиться в какой-то санаторий совершенно один, чего на памяти Пола никогда не делал, поскольку всегда следовал принципу, гласившему: «Отдыхать либо вместе, либо никак».

Или, скажем, мама и папа перестали подкалывать друг друга по утрам, когда все семейство собиралось кто на работу, кто в школу. Еще у них почти год не было гостей, а раньше на все праздники заваливались друзья, с которым родители поддерживали отношения чуть ли не садиковского возраста.

Родители рассказали Полу о своем решении в начале лета, и он видел, как они мучались, подбирая слова. Все эти их «Понимаешь, иногда так случается, что люди устают жить вместе, но нужно идти дальше» и «Ничего сильно не изменится, мы будем видеться, просто папа переедет в квартиру бабушки, которую мы не будем больше сдавать…» звучали картонно.

В это лето к Полу снова вернулись «выпадения». Первое случилось с ним давно — во втором классе. Была суббота, он вернулся домой рано, потому что отменили физкультуру. Подойдя к двери квартиры с ключом в руке, Пол, не веря своим ушам, услышал, что дома происходит скандал.

Папа и мама кричали, перебивая друг друга, и это было страшно. Он отрыл дверь, бросил сумку в коридоре и застыл, не зная, что теперь делать. Родители не заметили, что он вернулся и продолжали ругаться.

Чувствуя, что в коленках появилась какая-то слабость и дрожь, а горлу подступил комок, Пол решил, что сейчас дома находиться не может.

— Я пойду на улицу, у нас физкультуры не было! — крикнул он, дав петуха, в сторону кухни.

Там сразу же наступила тишина. В коридор вышла мама со странно покрасневшим лицом, невидящим взглядом посмотрела на Пола и сказала:

— Иди. На час.

Пол выскочил из квартиры, не стал вызывать лифт, а с грохотом покатился по лестнице. Оказавшись во дворе, не остановился, пока не добрался до старой булочной, стоявшей метрах в ста от дома. По случаю субботы пункт приема бутылок, который был пристроен к булочной сзади, был закрыт. Как всегда, рядом с ним валялись некондиционные ящики для посуды. Пол сел на один из них и стал ждать, когда пройдет дрожь в коленках и тошнота.

Через некоторое время он смог кое-как соображать. Домой идти сегодня не хотелось ни через час, ни даже вечером. Там что-то нарушилось. Родители не могли так кричать без причины. То есть раньше никогда не кричали. «Может у нас кто-то умер из родственников?» — подумал, Пол, — «А зачем тогда ругаться?.. Может, у папы на работе что-то случилось?» Был же случай, когда какой-то там Краснов потерял важный вагон с оборудованием на железной дороге, и его неделю искали, даже по ночам. Тогда Пол в первый раз услышал, как папа выругался матом, разговаривая по телефону…

«Нет. Мама тогда папе помогала, и тоже звонила каким-то знакомым, говорила смешное слово „посодействуйте“. Между собой они не ругались».

За этими мыслями Пол не заметил, как встал с ящика и пошел в сторону железной дороги. Только почувствовав особенный железнодорожный запах, который всегда издает насыпь, он понял, куда направляется — к бабушке на дачу.

Затем он снова тоскливо задумался, и вот тогда и произошло то, что много позже Пол начал называть «выпадениями». На дачу-то он пришел, и бабушка, поскольку была суббота, как раз на ней «отдыхала». Только вот помнил он, что шел минут десять. А на самом деле дача была в часе езды на автобусе от вокзала. А вокзал был в центре. А жили они почти на окраине — в новом районе, который раньше был селом, но его поглотил разросшийся город.

Как он добрался до дачи, Пол не помнил. Денег на проезд у него было, значит шел пешком и не один час. Очнулся он только от расспросов обеспокоенной бабушки и понял, что что-то натворил. Бабушка отвела его к соседке по даче, а сама побежала к телефону-автомату — звонить маме.

Потом приехали родители, ни о чем его не спрашивали, а только шептались в дачном домике, пока Пол безучастно ел вишню в саду. Затем откуда-то появилось такси, и мама с папой забрали его домой. Они больше не ругались, а были очень тихие. Дома Пол страшно захотел спать, и ему, конечно, разрешили уйти в его комнату.

Наутро все было, как обычно — воскресенье и воскресенье. Вчерашнее странное приключение, сошедшие с ума родители, поход на дачу и прочее показались сном. Было похоже на тягостные видения во время гриппа, когда бродишь с температурой из комнаты в комнату — то там приляжешь, то здесь. Когда телу все время неудобно, голову тянет вниз и можешь случайно заснуть в папином кресле, а, кажется, что не спал, но самом деле спал.

Второй случай выпадения произошел с Полом, когда он впервые подрался. Это уже классе в восьмом. Они тогда учились во вторую смену и в этот день дежурили по школе. Была зима, мороз. Когда Пол уже часов в семь вечера выходил из школы, как всегда один, в «предбаннике» сидела развеселая компания старшеклассников. Почти всех он знал наглядно, но были двое или трое не из их школы. И вообще, кажется, не школьники.

Пол рассеянно прошел мимо них, не ответив на чей-то возглас «Здорово, толстый!»

До дому было ходу пять минут, но стоял такой холод, что он натянул на нос горло свитера, а манжеты вязаных перчаток пристроил поверх рукавов куртки. Черное пальто и шарф тогда еще в гардеробе Пола не появились. Шел он, глядя в пол и думая о своем, наверное с минуту, пока сообразил, что за ним идут несколько человек.

Окончательно из задумчивости его вывело то, что кто-то стал сзади заплетать ему ноги, как бы несерьезно пытаясь поставить подножку. При этом издевательский голос запел идиотскую песню «Кто нам купит закурить? Толстый купит закурить». Она повторялась снова и снова, а подножки Полу ставили, отмечая ударами по ногам слова «кто» и «толстый».

Подножки учащались, песня убыстрялась, наконец, Полу стало страшно, и он развернулся лицом к преследователям. Перед ним оказалась незнакомое противное лицо, явно принадлежавшее человеку рыжему. Оно пело. На очередном повторении слов «Толстый купит закурить» против ожидания на слове «закурить» последовала не подножка, а что-то мелькнуло, и Полу показалось, что у него взорвался нос.

Следующее, что он помнил — он стоит в своем подъезде, на первом этаже. Шапки нет, перчаток тоже нет. На правом кулаке, вдоль костяшек — несколько кровоточащих ссадин. На куртке — впереди — красное пятно. Нос распух и болит, нижняя губа слева тоже распухла. В рту солоно. Голова, тем не менее, ясная — и в ней нет ни одной идеи о том, что происходило с момента, когда рыжий ему врезал, и до этой самой минуты. Пол не смог вспомнить этого ни на следующий день, ни потом.

Папа отнесся к драке с юмором, после того, как убедился, что серьезных травм у сына нет. На его вопросы о том, кто совершил вероломное нападение и почему, Пол туманно ответил «Так. Привязались там одни». Папа не стал требовать подробностей, а только осведомился «Ну ты бой-то дал более-менее?» Пол сказал, что «более-менее» дал.

В школу, конечно, его с утра такого красивого не пустили. А вот через день произошло странное. Когда, он вместе с толпой разновозрастных школьников, утром переобувался в школьном холле, подошли четверо из давешних старшеклассников. Все молча и церемонно поздоровались с Полом за руку, а один из них, когда ритуал закончился, внезапно хохотнул и сказал: «Ничо, Толстый. Мужик». И ушли, оставив, удивленного, но не выдавшего этого Пола одного.

Еще одно выпадение, очень тяжелое, но и спасительное случилось, когда умерла бабушка. Пол впервые видел мертвого человека и присутствовал на похоронах. Бабушка была неузнаваема — неожиданно маленькая и сухая, она лежала в гробу, как кукла из кукольного театра, которую упаковали, чтобы везти на гастроли. Гроб был бабушке велик.

До церкви Пол еще как-то держался. Но когда началось отпевание, он вынес только самое начало. От свечей был нестерпимо жарко. Запах ладана кружил голову. И когда хор очень стройно и мощно запел что-то вроде «Благословен Ты, Господи, научи меня повелениям Твоим», Полу перехватило горло и из глаз брызнули слезы.

Следующее, что он помнил: в столовой завода, на котором когда-то работала бабушка, заканчиваются поминки, все расходятся. Мама суетится, всем говорит «спасибо», папа складывает в пакеты оставшиеся неоткрытыми бутылки и какую-то нетронутую еду.

* * *

Когда Пола вели по темной и, кажется, деревенской улице, его шатало. Старик шел на полшага сзади, придерживал его рукой за шею, этой же рукой и направлял, изредка произнося какие-то короткие слова. Время от времени Пола обгоняла девчонка в белесом парике и заглядывало ему в лицо.

Голова болела и кружилась. А главное — Пол совершенно не мог вспомнить того, что с ним произошло. Знал только, что пошел вечером на плотину — там было хорошо думать, глядя на воду. Развод родителей, ранее немыслимый, уже обрел у него в голове черты земные и обыденные, но на душе все равно было очень плохо. Вроде бы, он решил, как мечтал еще в первом классе, дойти до истока ручья, который питал водохранилище.