Библиотечка «Красной звезды» № 11 (515) - Помнить, откуда родом

— У поэта стихи — это поступки. Их потенциал измеряется не напряжением огарка свечи. Если помните, «Соловьи» заканчиваются такой мыслью:

Я славлю смерть во имя нашей жизни. О мертвых мы поговорим потом.

И на следующий день после опубликования этих строк в газете 23-й армии «Знамя победы» и еще долго после войны пришлось за эту мысль прямо-таки сражаться. Кое-кто никак не хотел принять нашу солдатскую убежденность в необходимости самопожертвования, если это в конечном счете послужит победе справедливого дела. Разве не поддержкой моим «Соловьям» стали поступки наших парней на земле Афганистана? Или действия героев Чернобыля?..

Кто-то метко сказал, что стихи по масштабу отличаются от факта на величину души художника. У настоящего мастера она неохватна. Вот у Дудина:

Сердце сердцем люди слышат, Сердце сердцем берегут.

И я спрашиваю Михаила Александровича, когда и как стал он поэтом.

— Стихи пришли ко мне на войне. И с тех пор Поэзия стала моей судьбой, моей школой мужества. Где это было? Наверное, невозможно обозначить такую точку. Может быть, еще в полковой школе, может быть, позже, на полуострове Гангут, на Ханко, который, находясь на 450 километров западнее осажденного фашистами Ленинграда, не дрогнул, не познал отступления…

Многие, многие стихи поэта посвящены гангутцам, многие — блокадному Ленинграду, где Дудин был после Ханко. Не только в стихах, но и в боевой публицистике рассказывает он о мужестве и стойкости защитников города Ленина. О них — его сочное разговорное слово в кругу однополчан, нынешних воинов. И вот уже встает перед тобой, словно живой, образ гангутца Владимира Массальского, который на празднике Победы в сорок пятом поднимает на руки маленькую девочку, а она прижимается к его исполосованному шрамами лицу, играет его Золотой Звездой Героя. И Александр Никольский встает перед тобой — архитектор, создающий в самом трудном сорок втором в подвале Эрмитажа проекты триумфальных арок…

— Я вспоминаю это, — говорит Михаил Александрович, — и слезы подступают к моим глазам. Нельзя такое забывать. Я всегда вспоминаю о Никольском, когда попадаю на Кировский стадион, построенный по его проекту, и мне это воспоминание не мешает следить за игрой «Зенита», и, если бы зенитовцы всегда помнили, по чьему проекту построен стадион, ей-богу, они играли бы намного лучше…

Поэт уже улыбается. Становится моложе. Словно возвращается в тревожную юность…

«…Общительный парень с хваткой мастерового, умеющего вырыть окоп, соорудить землянку, запаять пробитый пулей котелок. И такой неунывающий, с прибаутками, что стали поговаривать: мол, Дудин заговорен от пули». Это вспоминает бывший начальник артиллерии 335-го стрелкового полка И. Бондаренко о Дудине в 25 лет. «О чем бы ни заходил разговор, у него всегда в запасе веселый каламбур, добрая шутка. Тут же может нарисовать на тебя шарж и так изукрасит, так подденет, что не рассмеяться нельзя». Это о Дудине в семьдесят лет говорит заслуженный артист РСФСР В. Харитонов, художественный руководитель ленинградского государственного театра миниатюр «Эксперимент». Он знает об этом качестве Михаила Александровича не понаслышке: Дудин — «крестный отец» этого театра.

— Помню, — улыбнулся Дудин, — в день открытия театра забрался я на стол и написал им на стене поздравление: «Внимание! Начинается торжественный момент: сегодня открывается театр «Эксперимент». Торжественней момента сегодня не найдешь, а без эксперимента в наш век не проживешь»…

Пережитое — богатство Дудина, связывающее писателя с людьми. В его квартире с утра неумолчно звонит телефон. Возле письменного стола — неизменный бумажный мешок. В нем письма с самыми невероятными обратными адресами — из всех уголков страны, из многих стран мира — сотни и сотни писем.

— Это от друзей и читателей. Часть моей работы — переписка с ними. Вторая часть — общественные дела в Союзе писателей, в котором я с 1942 года, и в Комитете защиты мира — вот уже более пятнадцати лет…

— А когда же главное — стихи?

— Всегда. Стихи — жизнь. Они складываются из встреч и разговоров с людьми, из размышлений, когда я один. Когда иду или еду в метро…

— Мне рассказывали, что, узнавая вас на улице идущим с самодельной тростью, ленинградцы не подходят, только издали здороваются, знают, что и на ходу вы… работаете над стихами.

— Но тем не менее всегда рад хоть чем-то помочь другим, посоветовать, поддержать. Мы все ведь в этом нуждаемся.

Однажды поздно вечером к Михаилу Александровичу постучали. Открывается дверь. На пороге молодой офицер:

— Помогите. Я с Севера. С женой плохо, ждем ребенка. А ни в одной больнице ее не берут, нет ленинградской прописки.

— Какая самая близкая от вас больница? — был вопрос. И, узнав по телефону фамилию главврача, Дудин написал такую записку: «Уважаемый имярек! Я бы сам принял роды, да не знаю, как это делается. Дудин».

В семье той растет прекрасный малыш.

В 1965 году поэт Михаил Дудин обратился к ленинградской молодежи с призывом создать по многокилометровой линии обороны города Зеленый пояс Славы. Идея хорошая, и у нее сразу нашлось немало сторонников. Но были и противники: дескать, зачем так много суеты, напоминаний о горе и людских страданиях, лучше обратить энтузиазм на что-то другое. Как же много пришлось отдать сил и времени, чтобы объединить ветеранов, а с ними и молодежь, чтобы заложить-таки пояс Славы в память о несгибаемых защитниках города. Здесь проработали безвозмездно более миллиона часов тысячи людей. Воздвигнуты десятки памятников, обелисков и памятных стел. Но главное — в сердцах людей оживала память, наполняла их души благодарностью к тем, кто Родину оберег, кто верностью высоким идеалам дал неизгладимый урок. Об этом у Дудина написаны книги стихов, за которые удостоен он премий и званий, — «Время», «Седое сердце», «Дерево для аиста», «Полярный круг», «Западный берег», «Забытая тетрадь».

Через некоторое время после того, как Зеленый пояс Славы обрел черты государственной важности патриотического дела, Михаил Александрович идет дальше. Он поднимает общественность на строительство памятника героям обороны Ленинграда.

— Пожертвования действительно хлынули лавиной, — продолжает свой рассказ поэт. — В Госбанке открыли счет. Его вскоре узнала вся страна. И монумент на площади Победы был воздвигнут довольно быстро. И вот уже действует Гангутский мемориал — тоже нелегкое дело. Сейчас объединили, разыскав в Ленинграде и по стране 1858 участников боев на Ханко. Экая силища!

Радуюсь и тому, что у моего давнишнего друга Семена Гейченко, бессменного директора музея-заповедника Пушкина, дела обстоят хорошо. Без Михайловского я тоже жить не могу. Там наша совесть…

Нет, Дудин никогда не присоединится к позиции типа: поэт должен жить, экономя талант «на нечто большое». А боец-общественник, солдат найдется, мол, и без него.

— Так не найдется же! Если поэт не станет у Времени на часах.

Олег Никонов

Надежда Чепрага:

Доброе таинство песни

После концерта в одной из частей Южной группы войск мы сидим с артисткой в маленькой комнатке за сценой. Надежда Чепрага часто дышит, поминутно прикладывая платочек к разгоряченному лицу. В ответ на мой сочувственный взгляд поясняет:

— Я так работаю всегда. И вообще не понимаю тех артистов, которые уходят со сцены «сухими», поют без волнения, без отдачи. Нет уж: вышел на сцену — покажи все, на что ты способен, искусство не делается холодным сердцем. Зритель это чувствует и соответственно относится к тебе.

— Надежда Алексеевна, расскажите, пожалуйста, о вашем пути в искусство.

— Прежде чем начинается биография творческая, у каждого из нас идет обычная, «земная» жизнь. Село Распопены, где я родилась, даже у нас в Молдавии считается одним из самых певучих. Я росла в окружении народной музыки. Звонко пели мои односельчане, встречая приход весны и по осени, когда кипели свадьбы, шумели праздники урожая. Мы, маленькие, невольно втягивались в этот ритм всенародного веселья и сами что-то напевали ломкими голосами.

Мой дебют состоялся в лесу, на дружинном сборе у пионерского костра. После моего номера подошел ко мне наш школьный учитель Петр Селиверстович Жемна: «Надя, ты можешь стать хорошей певицей, я хочу с тобой позаниматься». Мои родители не возражали и не удивлялись: у нас полсела поет хорошо. Но об артистическом моем будущем всерьез и не думали. Ведь если все пойдут в «артистки», кто будет землю пахать, хлеб сеять, виноград растить? Тем не менее я стала солисткой школьного ансамбля «Думбрэвица», ездила в район на смотры самодеятельности, даже призы завоевывала.

Но когда окончила школу, папа твердо сказал: «Поезжай-ка ты, дочка, в Бельцы, в пединститут. Будешь детишек в родном селе учить». Что было делать? Отцу перечить не хотелось, а песня, музыкальная стихия уже затянули меня. Пришлось, каюсь, пойти на обман. Дома сказала, что в институт не прошла, а сама поехала в Кишинев — поступать в музыкальное училище. Поступила. Но вот учиться было очень тяжело: я привыкла к свободной, импровизационной манере исполнения, характерной для молдавского народного пения, а здесь жесткие каноны, «высшая математика» вокала. Временами хотелось все бросить, уехать куда глаза глядят. Но… С детства слыла упрямой. Так, на упрямстве, училище и окончила.

Это потом уже было все — парижский зал «Олимпия», Всемирные фестивали молодежи и студентов в Берлине и Гаване, Сопот, фестивали и музыкальные праздники в нашей стране. А сначала… Сначала была народная песня.

Большую роль в моей творческой судьбе сыграла встреча с искусством Евгения Доги. Увидев меня на телеэкране в музыкальной передаче «Карусель», он подарил мне несколько песен — и каких: «Веселая свадьба», «Струны гитары», «Весна-ровесница», «Мне приснился шум дождя», «Человеческий голос»!.. Конечно, я много пою и других композиторов — Пахмутову, Паулса, Мажукова, Амирханяна, но песни Доги помогли мне найти, что называется, «свой голос».

— Говорят, творческая «кухня» артиста — тайна за семью печатями. Но тайна всегда и волнует. И я думаю, не только мне было бы интересно проникнуть в вашу творческую лабораторию.

— А как же быть с этим? — певица лукаво показывает на окно, за которым виднеется плакат: «Воин! Строго храни военную и государственную тайну». — Ну, да ладно, мои тайны не нуждаются в столь бдительной охране. «Тайна» — название одной из моих песен, где рассказывается, что тайна — это музыка. А в ней — солнце, трава, деревья. Друзья, единомышленники… Мои же певческие секреты — постоянная, упорная, хотя и увлекательная, работа.

Во взглядах на искусство я не претендую на оригинальность: основа моего творчества — народная музыка. Главное в молдавском мелосе — упругий ритм и напевность. А также — высокий и ясный смысл. Искусство это глубинное. Оно вечно, как природа. А природу я очень люблю. Любимое дерево — дуб. Его сажают у нас, когда рождается ребенок. И чем ветвистее, раскидистей вырастет дерево, тем, считается, интересней, удачливей будет судьба человека. Глубоко врастают в землю корни дуба. Так и корни песни лежат в сокровенных пластах народного творчества. И нельзя их порушить без того, чтобы не закручинилось, не засохло древо искусства.

Растет в Распопенах дуб, посаженный в день моего рождения. Как вернусь из поездки — подойду к нему, прижмусь щекой и говорю: «Здравствуй!» И слышу: звенит в его стволе дивная музыка. Впрочем, это уже из области сказки…

— А как вы оцениваете те процессы, которые происходят на современной эстраде?

— Вопрос очень непростой. Но отвечать на такие вопросы сегодня надо. И отвечать честно. Состояние современной профессиональной и самодеятельной эстрады определяется трудом тех артистов, которые несут в массы необходимый, соответствующий непростой нашей эпохе идейный заряд, проповедуют добро, братство людей, любовь к родине своей малой и к большой нашей Родине. Об этом высоком предназначении — быть не просто развлекателем, а воспитателем своих слушателей — артист должен помнить постоянно.

Я уже сказала: песня подобна дереву. Со своими корнями и листьями. Обидно, когда кто-то, набрав листьев, опавших с чужого дерева, осыпает ими публику, а листья эти что-то невнятное шуршат. И с целью сие невнятное шуршание как-то усилить в ход пускают антураж: дым, огонь, грохот. Не искусство, а бой со зрителем!

Шутки в сторону. Рок-музыка — не просто развлечение для молодежи, и оно вовсе не безобидно. Явно из чужого идеологического арсенала. Убеждена в этом, хотя и не люблю быть категоричной.

Никакими декретами или запретами дела здесь, конечно, не решить. Но исполнителей модного направления надо более строго отбирать, прежде чем дать им «путевку» на эстраду. Пока уж больно все легко у них получается: умеешь взять несколько аккордов на электрооргане — уже композитор, прохрипел в микрофон нечто малоосмысленное — уже певец!

— Надежда Алексеевна, какие качества больше всего вы цените в своих коллегах-артистах? В частности, в ваших товарищах из группы «Плай» — вы давно с ней работаете?

— Есть такое качество — безотказность. Актерам оно нужно не в меньшей степени, чем военным. Безотказность — в смысле умения пожертвовать личным ради дела. Приведу пример с той же группой «Плай». До нынешних наших зрителей — солдат и офицеров Южной группы войск — мы добирались, так уж сложились обстоятельства, трудно. Сутки не спали вообще: Могли бы в день приезда и отдохнуть, не так ли? Но нас ждали. И мы решили работать, хотя я, честно скажу, чувствовала себя нездоровой. Маленький, частный пример, но те, кому приходилось во исполнение долга забывать о собственных удобствах и недомоганиях, меня поймут.

С ансамблем «Плай» я работаю уже около трех лет. Наш совместный московский дебют прошел, кстати, на подмостках редакционного клуба «Красной звезды». Незадолго до этого у вас был напечатан очерк о Епистинии Степановой, матери девяти сыновей, погибших на полях Великой Отечественной. Мы тогда показали краснозвездовцам песню о ней: «Материнская роща».

— Можно предложить вам нескромный вопрос: о чем вы мечтаете?

— Мечты у человека не стоят, если можно так выразиться, на месте, одна сменяет другую, уже исполнившуюся. Мечтаю хорошо выступить на гастролях. Мечтаю, чтобы получился интересным фильм «Надежда» с моим участием на Центральном телевидении. Мечтаю, чтобы нам с ансамблем «Плай» удался театрализованный музыкальный спектакль «Для вас»…

Это мечты близкие. А дальняя… Ведь когда-то же и мне придется, как говорят спортсмены, перейти на «тренерскую» работу. Хочется, очень хочется создать фольклорный ансамбль. своеобразный театр народной песни. Вот это — самая большая мечта.

— Что бы вы пожелали, Надежда Алексеевна, вашим зрителям — воинам?

— Прежде всего — неиссякаемого оптимизма. Здоровья. Хорошей, радостной любви. Счастья. А тем, кто тянется к музыке, к песне, хочу сказать: относитесь к этому серьезно. Определите для себя, какое искусство «строить и жить помогает», а от какого надо отрешиться. Мы живем в большой и красивой стране, и нам незачем шапку ломать перед теми, кто использует музыку не для радости, не для дружбы, а для того, чтобы разъединять людей, воспитывать в них низменные инстинкты. Хорошая, корневая — можно так сказать? — наша советская песня пусть всегда будет с вами. В горе и радости. Только пусть горя будет как можно меньше, а радости — как можно больше!

Владимир Костко

Вячеслав Кондратьев:

Говорю о своем поколении

Думается, нет нужды представлять Вячеслава Кондратьева. Его книги «Сашка», «Селижаровский тракт», «На поле Овсянниковском» пользуются у читателей большим успехом. Все творчество писателя посвящено поколению, которое навсегда «помечено» фронтовой юностью. С воспоминаний об армейской службе, боевом прошлом и началась наша беседа с Вячеславом Леонидовичем.

— В тридцать девятом году был объявлен ворошиловский призыв, и нас, студентов Архитектурного института, вызвали в военкомат. А через месяц наш воинский эшелон направлялся на Дальний Восток.

Поразила тогда дорога. До армии, кроме Москвы, столичных окрестностей и Ленинграда, я ничего не видел. А тут вдруг вся Россия открылась. Это было, конечно, интересно. Помню, когда поезд остановился у Байкала, один смельчак не удержался и рискнул искупаться. «Когда еще попаду на Байкал», — смеялся он.

Службу я начинал в железнодорожных войсках. Всех, кто за плечами имел десятилетку, сразу направили в полковую школу. Общевойсковую подготовку давали там серьезно. Нас учили, кроме эксплуатации железных дорог, стрельбе, тактике, рукопашному бою. Учебный день нередко длился по двенадцать часов. Ходили мы и в ночные походы. Словом, крутились вовсю.

И так почти полгода. А потом — назначение на путевую точку. Был командиром отделения.

— А в армию уходили с каким настроением? Не жалко было расставаться с институтом?

— Призыв в армию, естественно, расстроил все мои планы. Но где-то внутри сидело у меня такое чувство, что служба просто необходима, что надо пройти солдатскую школу.

Это чувствовал, видимо, не я один. Еще в военкомате я познакомился со студентом Литинститута поэтом Ильей Лапшиным. Он вообще уходил в армию с таким настроением, будто отправлялся в творческую командировку.

— Ваша первая книга «Сашка» вышла только в 1981 году. Почему вы так поздно обратились к литературе?

— Многие из моих сверстников, кто как-то любил литературу, давно хотели рассказать о войне. Видимо, потому, что понимали: это было самым главным в жизни нашего поколения. После демобилизации я даже повертелся одно время около Литинститута, но поступать почему-то не решился, хотя показать приемной комиссии было что. Остановило меня, наверное, несоответствие между тем, что писалось о фронте в войну и что видел на передовой я лично.

Надо было устраивать свою жизнь. Поступил в полиграфический институт, занялся художническим трудом, много работал в промышленной графике, в жанре плаката. Правда, одно время увлекся драматургией. Но пьесы мои были не о войне.

И вот только так называемая «лейтенантская проза» — повести Юрия Бондарева, Григория Бакланова, Василия Быкова, в которых была показана настоящая война, задела меня, что называется, за живое.

Первую попытку написать что-то о Ржеве я сделал в шестидесятом году. В перепечатке набралось страниц триста. Для себя назвал их «ржевской прозой». И вдруг почувствовал необходимость побывать на местах боев. Плюнул на все и поехал. Захватил рукопись и этюдник, думал, что, может, передовую напишу. Но на поле оказалось, конечно, не до живописи.

Бывшая передовая произвела неожиданное впечатление. Всюду валялись каски, ящики от патронов, торчали перья от невзорвавшихся бомб. И вот там, на Овсянниковском поле, полистав, сидя на опушке, свою рукопись, я понял, что написал совсем не то. Я тогда понял, как не надо писать о войне. Для того, чтобы понять — как надо, понадобилось еще четырнадцать лет.

— Но о войне ведь уже так много было к тому времени рассказано, в том числе и о ржевских событиях…

— Все эти годы я старался прочитать все самое заметное, что появлялось о войне. Но, понимаете, даже «лейтенантская проза», наиболее близкая мне по духу, не отражала того, что видел я. Видимо, у каждого из миллионов воевавших была своя война. Но именно своей войны я в книгах и не находил. Мне казалось, что, например, о Ржеве в литературе почти ничего не было сказано. Одно стихотворение Твардовского не давало полного представления о том, что творилось в войну под Ржевом. Правда, в середине шестидесятых годов появились повести Елены Ржевской. Но Ржевская описывала ту войну, которую знала и видела она. Ржевская служила военной переводчицей в штабе армии. С позиции штабного переводчика она и рассказывала о прошлом. Рассказывала честно и талантливо.

Но моя война — это стойкость и мужество солдат и офицеров, это страшный пехотный бой, это мокрые окопы. Моя тайна — это нехватка снарядов, мин. Мы даже не всегда могли ответить на каждодневные обстрелы немцев. У нас не хватало зенитных орудий. Немцы долбали нас на бреющем. И я сел за «Селижаровский тракт».

Была написана уже половина книги, как вдруг перед глазами возник образ Сашки. Он взял меня в плен. И весь семьдесят четвертый год я писал только «Сашку». «Селижаровский тракт» заканчивал спустя два года.

— Вячеслав Леонидович, вы по образованию художник. Помогает ли вам первая профессия в литературном творчестве?

— Видите ли, у художника обычно развита зрительная память. Я, например, до сих пор помню многие детали боев. Это, конечно, служит хорошим подспорьем в литературной, работе.

Кроме того, плакат и графика приучили меня безжалостно отсекать все ненужное, лишнее.

— Многие годы вы выступаете за сбор солдатских воспоминаний. Почему это необходимо?

— Наше общество пока еще не в полной мере осознало, какую ценность представляют солдатские мемуары. В основном проявляется интерес к письмам. Их собирает, насколько я знаю, архив ЦК ВЛКСМ. Дело это хорошее, нужное. Но понимаете, письма не могут дать полной картины минувшего. На фронте они проходили, как правило, две цензуры: цензуру официальную, военную, и цензуру сердца. Многие фронтовики не хотели лишний раз беспокоить своих родных, поэтому в письмах они часто отделывались лирикой: мол, все у них в порядке. А воспоминания фронтовиков позволяют, существенно расширить, опознания современников о войне.

Сейчас журналы почти не печатают воспоминания простых бывалых людей, печатают только известных. Доводы редакций в общем-то понятны: не так уж много рукописей написано на хорошем литературном уровне. Но, может, и не надо, чтобы каждый фронтовик, берясь за воспоминания, непременно претендовал на литературу? Пусть человек пишет, как может, пусть даже коряво, стилистически неправильно, но — правду.

— К теме войны сейчас обращаются писатели, родившиеся и выросшие уже после Дня Победы. Как вы к этому относитесь?

— Когда за военную прозу берется не очевидец событий, я открытий не жду. Уже сразу думаю, что эта проза в своей основе будет вторичной. Так оно обычно и случается.

Вот год назад «Новый мир» напечатал повесть тридцатилетнего инженера. Сделана она добротно. Но если судить по большому счету, ничего нового о войне автор читателю так и не сообщил, зато допустил ряд неточностей.

Не понравилась мне и пьеса Дударева «Рядовые». Она основана на литературных реминисценциях. В ней много «липы». Вся пьеса построена на хорошо знакомых режиссерам ходах. Поэтому режиссеры так и ухватились за постановку «Рядовых».

Другое дело — поэзия. Там можно передать чувства, эмоции. Скажем, в песнях Владимира Высоцкого точно уловлена фронтовая дружба. Но проза, как и драматургия, требует конкретности, точности состояния человеческой души.

Вообще я считаю, что писатель должен писать, как правило, о своем поколении. Свое он знает до мелочей. Почему многие литераторы моего поколения почти ничего не пишут о молодежи? Нам это трудно. Кто расскажет, например, мне о тонкостях из жизни сегодняшних подростков? Не знаю…

— Над чем вы работаете?

— Закончил роман «Красные ворота». Он о сорок восьмом годе. Уже три года нет войны. Но мои герои еще продолжают ею жить. Роман — о поисках фронтовиками своего места в мирной жизни.

— Вячеслав Леонидович, молодежь охотно читает ваши книги. Что бы вы пожелали тем, кто вступает во взрослую жизнь, кто готовится стать защитником Родины?

— Всем ребятам, кому предстоит стать в армейский строй, я желаю понимания того, что военная служба просто необходима и для Родины, и для них самих. Служба умеряет непомерные амбиции. Она делает из мальчишек мужчин.

Хотя под конец нашего разговора вроде и не совсем удобно вновь обращаться к личным воспоминаниям, а все же позволю себе одно отступление. Когда я проходил службу в полковой школе, некоторые мои сослуживцы нарочно совершали незначительные дисциплинарные проступки. Они хотели, чтобы их отчислили из школы и направили в какую-нибудь часть служить рядовыми. Тогда рядовые служили два года, а младшие командиры три. Совершил однажды проступок и я, правда, не нарочно, так уж получилось. Однако заместитель начальника полковой школы посчитал, что я все подстроил специально. До сих пор помню, как он с обидой выговаривал мне, что, мол, зря я боюсь армии, что учеба в полковой школе дает не только воинские навыки, но в чем-то готовит и к мирной жизни и прежде всего учит общению с людьми.

Жизнь показала, как правы были наши командиры. Преодоление трудностей службы пошло нам только на пользу. Навыки, полученные в армии, пригодились на всю дальнейшую жизнь.

Желаю сегодняшним воинам хорошей и честной службы.

Вячеслав Огрызко

Елена Соловей:

Жизнь интересна, если…

Для всех, кто любит кино, имя заслуженной артистки РСФСР Елены Соловей знакомо, в рекомендациях не нуждается.

…И вот сидит она на диванчике гримерной Театра имени Ленсовета. По-утреннему свежая. В простеньком свитерке. Без косметики; видимо, как большинство актеров, предпочитает обходиться в повседневности без нее. Право же, трудно соотнести этот облик актрисы с недавно увиденной матроной в годах из ленты «Серебряные струны».

— Фильм о виртуозе-балалаечнике Андрееве, где вы играете его мать, который по артистическому вашему счету?

— Примерно сороковой. А вы пристально рассматриваете мои морщинки? Сравниваете с киногримом? Мне — за сорок, тоже, как видите, округляю… Возможно, успела бы сняться в кино и больше. Но я — женщина, мать двоих детей. И, кроме актерской работы, считаю это важнейшим предназначением на земле, а значит, несу семейные, домашние обязанности. Я, если знаете, родилась в Группе советских войск в Германии. Потому что там служил отец — артиллерист-фронтовик, политработник. Мать моя — военврач, тоже воевала плечо в плечо с отцом. Детство у меня прошло в гарнизонах. Сызмальства «выступала» перед воинами. Кстати, не так давно артисты нашего Театра имени Ленсовета, который шефствует над госпиталем Военно-медицинской академии имени Кирова, давали концерты прямо в палатах перед солдатами, проливавшими свою кровь в Афганистане. А в моем уме сразу всплыли мамины рассказы о фронте, о раненых, которые вспоминали в тяжкую минуту своих матерей, жен, любимых.