Библиотечка «Красной звезды» № 11 (515) - Помнить, откуда родом

— Что характерно для Бородая — педагога, воспитателя?

— Он умеет увлечь студента темой, а то и ненавязчиво, тактично подвести к решению замысла, создавая у обучаемого ощущение, будто находка озарила того самого. Так вызревал замысел композиции «Военная весна», за которую дипломник Иван Дудар был удостоен первой премии. Сейчас уже более восьмидесяти выпускников мастерской Василия Захаровича уверенно работают самостоятельно, в известной мере определяя своими произведениями лицо сегодняшней украинской скульптуры.

— Валерий Валентинович, вы тоже участвовали в создании скульптурных композиций «Украинского государственного музея истории Великой Отечественной войны 1941–1945 годов». Что бы вы сказали об этой коллективной работе?

— Прежде всего то, что Бородай, возглавлявший группу скульпторов, приложил немало усилий для привлечения к этой серьезной творческой задаче не только опытных мастеров, но и молодежи. Делал он это с дальним прицелом: приобщить начинающих художников к героико-патриотической теме. И рядом с мастерами молодежь крепла и профессионально, и духовно, вникая в суть отображаемых событий.

— Воинский подвиг не меркнет, — часто говорит Василий Захарович. — Время лишь помогает отчетливо осознать его истоки. С этой целью зажигается в разных уголках Отчизны пламя Вечного огня, воздвигаются монументы и обелиски. Более 40 тысяч памятников и памятных знаков, посвященных доблестным защитникам нашей Родины, установлено только на территории Украины.

Василий Бородай один из тех, кто вложил в это дело огромный труд и вдохновение. Недаром к четырем его боевым орденам, полученным на фронте, прибавились ордена Ленина, Октябрьской Революции, Трудового Красного Знамени, Дружбы народов — за заслуги перед Родиной в области советского изобразительного искусства. Остается пожелать скульптору, ровеснику Октября, неубывающей энергии в осуществлении новых творческих замыслов.

Борис Ляпкало

Александр Штейн:

Герои приходят из жизни

Комната в старой московской квартире, стоило перешагнуть ее порог, напомнила корабельную библиотеку. Просторная, со стеллажами книг по периметру, она встретила строгим порядком, обстановкой, в которой ничего лишнего. Привлек внимание Военно-морской флаг, вернее, его уменьшенная копия на одной из книжных полок. Рядом отсвечивал позолотой офицерский кортик.

Пока я оглядывал рабочий кабинет Александра Петровича Штейна, сам хозяин застегивал ремни на повидавшем виды кожаном чемодане:

— Ну вот, «тревожный» чемодан на «товсь». Завтра в шесть утра улетаю. На этот раз не на Север, не на Тихий океан, а на Черное море. Буду встречать день рождения на море. Возможно, побываю на кораблях — все подальше от юбилейных речей и пожеланий…

Заметно, что дорога уже властвует над Александром Петровичем. Не верилось, что этому легкому на подъем, энергичному человеку — вступать в девятый десяток.

— Александр Петрович, часто приходится вот так?..

— Сниматься с якоря?

— Да. И еще: часто доводится бывать на флотах, у моряков?

— Последние годы, к сожалению, не столь часто, как бы хотелось. Это ответ сразу на оба вопроса. И дело здесь даже не в возрасте, его я, можно сказать, не ощущаю. Просто очень некогда. Регламентирую себя во всем, что прямо не касается основной сегодняшней работы.

— Что же это — основное? Вообще-то принято в конце интервью спрашивать, над чем работаете, что в творческих планах, но отойдем от традиции.

— Основное, чем занят что сейчас влечет, — это документальная проза. Воспоминания, литературные портреты известных людей, с кем сводила жизнь. Продолжаю и буду продолжать серию книг «Повесть о том, как возникают сюжеты», «Наедине со зрителем», «Небо в алмазах», «Второй антракт». Пишу для театра. Не так давно закончена пьеса под названием «Он и она». Драма. О судьбе двух немолодых людей. Сейчас на столе другая пьеса, но о ней пока говорить рано. Работаю также с молодыми драматургами. Много времени отнимают обязанности члена правления Союза писателей СССР, члена редколлегии журнала «Театр», участие в художественном совете Министерства культуры СССР. Словом, в запас, а тем более в отставку, не ухожу. Не чувствую морального права на это.

— Ваши пьесы тоже не уходят в отставку, многие годы не сходят со сцены. Живут спектакли «Гостиница «Астория», «Океан», «Ночи без звезд», «Черный гардемарин», «У времени в плену»… Их главные герои близки сегодняшнему зрителю тем, что многое берут на себя, чувствуют большую ответственность за происходящее, тем, что однозначно сильные люди. А кто из героев вам как автору дороже?

— Спасибо за добрые слова о моих героях. Но вот вы сказали о них «однозначно сильные». Не хотелось бы, чтоб это было прочитано и понято как однозначные. Я стремлюсь, чтобы герои выходили неоднозначными, такими, как все мы. Пишу, и нравятся мне обыкновенные биографии необыкновенных людей и необыкновенные биографии обыкновенных. Тогда люди узнают себя, свои мысли и в то же время тянутся походить на тех, с кем познакомились на сцене… А кто мне дороже? Трудно сказать, все, пожалуй, одинаково дороги. Морской летчик Коновалов из «Гостиницы «Астории», капитан 3 ранга Платонов из «Океана», капитан 1 ранга Черногубов из «Персонального дела», адмирал Ушаков из «Флага адмирала», можно перечислять, вспоминать всех, и перед каждым из них станет словно неловко, если предпочту кого-то. Впрочем, вот о чем. Я из пьесы в пьесу пишу, не поверите, одного героя. Меняются обстоятельства, исторические условия, в которых они живут, действуют, но стержень у всех один. Гражданственность. И здесь нечему, собственно, удивляться. Каждый писатель, драматург, думаю, всю свою жизнь пишет одного героя, как поэт пишет одно стихотворение. Пишет современника, каким его понимает, видит, находит. Вот Платонов. После постановки пьесы «Океан» с Кириллом Лавровым в главной роли, а позже после одноименного художественного фильма я получал множество писем с вопросом: как возник образ Платонова?..

— Интересно…

— Этот герой был задуман во время дальнего похода на крейсере «Адмирал Сенявин» к берегам Индонезии. Тогда флот только начал выходить на океанский простор. Я задался целью показать офицера современного океанского флота. И многие черты были почерпнуты из общения с офицерами крейсера. Однако целостного образа не получалось. Чуть позже, на Балтике я познакомился с командиром другого корабля капитаном 3 ранга Владимиром Пирумовым. Нет, Пирумов вовсе не стал прямым прототипом Платонова, но он мне многое дал для понимания того, каким должен быть мой герой. Скажу, что корабль Владимира Семеновича был лучшим в соединении, передовым. Можно было добиться такой оценки муштрой? Наверное, можно. Можно — «подкручиванием гаек»? Наверное, да. Можно — постоянным напряжением всех человеческих сил? Безусловно. Но не этим брал Владимир Семенович. В эпиграфе к его дневнику, с которым он меня познакомил, я прочел: «Человек!.. Надо уважать человека!.. Уважать надо!» Из монолога в горьковском «На дне»… Но было на флоте еще много знакомых: североморец, бывший командир подводной лодки капитан 1 ранга Леонид Задорнов, адмиралы Фокин, Исаков; была дружба с адмиралом Головко, командиром легендарной Л-3 капитаном 1 ранга Грищенко…

— Александр Петрович, вы неоднократно писали, что в основе пьесы «должен лежать непорядок». Другими словами, должен быть глубокий конфликт. Какой бы конфликт вы положили в основу, если бы взялись писать о сегодняшнем флоте?

— Не взялся бы. Хоть и постоянно интересуюсь тем, что такое сегодняшний флот, но не взялся бы. Его я почти не знаю. Писать о сегодняшнем дне моряков — это дело и долг молодых. Жаль, не появляется из-под их перьев запоминающихся произведений о ратном труде в океане. Не знаю, почему, недоумеваю. Что же касается конфликта… Без него нет драмы, это аксиома, но факты жизни сами по себе ничего не прибавляют в искусстве, и мне нравилось, когда Охлопков не однажды повторял слова Бальзака — «глупо, как факт». Нужно пережитое. Тогда напишется сурово, жестко, волнующе. Но не обойдется и без шипов. Может, это отпугивает тех, кому писать о сегодняшнем флоте, да и об армии? Но горько слышать сетования режиссеров, актеров на то, что мало хороших произведений о военных людях. Кстати, моя документальная проза — я ее писал, пишу с тайной мыслью склонить молодых к работе в этом направлении, дать советы, предостеречь от ошибок. И еще повторю: новые работы нужны. Подрастает молодежь, ее надо воспитывать. В том числе и через театр. Ведь это и трибуна, и проповедь, и дружеская беседа. Помнится, даже в годы войны после боевого похода военные моряки находили возможность для свиданий с настоящим искусством.

— Расскажите о том времени.

— Самые дорогие и тяжелые воспоминания — это, конечно, годы войны. Я начал ее старшим политруком на линкоре «Октябрьская революция», позже стал батальонным комиссаром. Первые месяцы служил редактором корабельной многотиражки «Октябрьский луч». Ленинград в ту пору массированно бомбили, совершали налеты на корабли. «Октябрина» и «Марат», стоявшие рядом, по 12–15 раз в день отражали налеты гитлеровской авиации. Трудно описать происходившее, но мы заряжались друг от друга уверенностью, что все пересилим. Во время налетов я был расписан комиссаром кормы — была такая должность. По тревоге мчался на корму, чтобы там, на виду у зенитчиков и подносчиков снарядов, прохаживаться по палубе. По возможности без нервозности, с улыбкой. Надо знать флот, его дух, присущий только ему. Приходилось поддерживать этот дух. Во всяком случае, я старался…

А осенью сорок первого неожиданно пришел приказ о назначении меня корреспондентом «Красного Флота» — центральной флотской газеты. Три года до конца блокады был постоянным корреспондентом в Ленинграде и Кронштадте по морской пехоте. Всего, что довелось видеть, кажется, не втиснуть ни в какие книги и фильмы. 9 мая 1945 года, в День Победы, встреченный мной в Берлине, особенно остро поверилось: война больше не повторится…

— Александр Петрович, ведь вы и сегодня не стоите в стороне от всего, что волнует советских людей…

— За перемены, которые есть, которые, твердо верю, еще будут, ответственны все мы. Сами собой они не произойдут. Ни в жизни, ни в театре. Сегодня появились, появляются новые произведения, отражающие качественные перемены в обществе, начинается следующий этап: за осмыслением — более энергичное действие. Во встречах с различными людьми, наверное, в силу своей комиссарской бывшей должности, неизменно подчеркиваю необходимость этого действия.

— Ваши пожелания воинам, читателям «Красной звезды».

— Кратко: успехов в службе. И понимания, что именно это определяет защитника Родины. Еще — встреч с интересными, многогранными, настоящими героями книг, спектаклей, художественных кинофильмов, с героями, на которых хочется быть похожим.

Александр Орлов

Сергей Никоненко:

И стало кино судьбой

Сергей Никоненко, нет, все-таки Сергей Петрович. Хотя с первых минут знакомства забываешь, что перед тобой известнейший киноактер, вдобавок режиссер и сценарист, лауреат премии Ленинского комсомола, заслуженный артист РСФСР. Просто — «свой парень», выросший в одном из арбатских переулков, где живет и сейчас. За внешней «простецкостью» — душевная интеллигентность. Некоторая суровость оборачивается добротой. О себе рассказывает, слегка подтрунивая, а о тех, с кем сталкивала судьба, кто сыграл немалую роль в его жизни, — с, нескрываемым теплом.

Он родился в лихолетье. 1941 год. Сберегла, вырастила мать Нина Михайловна, работавшая тогда на электроламповом заводе стеклодувом, да и в последующие годы «имела дело с горячим стеклом». А отец, как все, воевал. Вскоре после появления сынишки на свет ушел на фронт, был дважды ранен. Заканчивал войну в одной из московских пожарных частей сержантом-водителем. Запомнились Сереже связанные с отцом запахи бензина и терпкой гари, а также неописуемо вкусная баланда, которую тот умудрялся донести домой в котелке.

Годы послевоенные были для взрослых временем работы до позднего вечера, для ребятни — полуголодным («может, потому и ростом ох как не дотягиваю до сегодняшних акселератов») и полубеспризорным («в наших арбатских подворотнях затевались жестокие драки из-за голубей, а в классе верховодили здоровенные второгодники»).

Лет в 13 вырвала его из этой среды и захватила «одна, но пламенная страсть». Попал в школьный драмкружок и начал «представлять»: в спектаклях играл, сам их ставил, стихи читал, пел, плясал, фокусы показывал. До сих пор, проходя мимо здания школы, которой здесь давно нет, заглядывается на окно 2-го этажа — там был «его» зал, «его» театр, шла наполненная смыслом мальчишечья жизнь. Учился средне. Добирал знания, истинную культуру уже во ВГИКе, где рядом с руководителем курса, такой высокоинтеллектуальной личностью, как С. А. Герасимов, нельзя было оставаться студентом-полузнайкой. Но это потом.

— А первые учителя в искусстве были у меня вовсе не знаменитые, — вспоминает Сергей Петрович, — но тоже необыкновенные… Руководительницы студий — художественного слова и театрально-драматической в Доме пионеров. Туда, кроме школьного драмкружка, я бегал четыре раза в неделю. Как они, Анна Гавриловна Бовшек и Евгения Васильевна Галкина, нас, ребят, любили! Готовили из нас не артистов — людей, заботились, какими вырастем, какими станем. И если есть во мне что-то хорошее, оно заложено ими.

Слушаю это и вспоминаю Сергея Никоненко — директора школы в недавнем фильме «Завтра была война». Вот он, бывший кавалерист с боевым орденом на груди, сидит перед входом в школу на табуреточке, растягивает мехи гармошки, а ребята — и большие, и маленькие — хором поют популярную геройскую песню. И в этой «причуде» директора, в самозабвенном выражении лица — весь он, с его любовью к детям, верой в людей и будущую счастливую жизнь. Или с балкона все того же школьного здания он объявляет, что сегодня занятий не будет: малыши по домам, а старшие пойдут провожать в последний путь трагически погибшую ученицу — суровые складки у рта и такие глаза! В них угадываешь мужество человека, способного на ту честность, которая в атмосфере тогдашних репрессий оборачивалась героизмом. В числе четверых создателей фильма Никоненко удостоен золотой медали имени А. П. Довженко, присуждаемой кинематографистам за успехи в раскрытии военно-патриотической темы.

Когда знаешь, что артист сыграл 74 роли, теряешься, о какой работе расспросить. Наверное, лучше узнать о самых любимых. В ответ с улыбкой пожимает плечами:

— Что тут скажешь? Общеизвестно, бывают роли, удавшиеся больше или меньше. Но каждая из них дорога. А чтоб самая-самая… Ну и трудный же вопрос!

В фильме Герасимова «Люди и звери» я снимался после первого курса. Роль племянника главного героя. Казалось бы, не бог весть что, а для меня это был целый мир, куда так трудно, интересно входить. Затем в картине Азарова «Это случилось в милиции» играл солдата, который находит родителей, потерявших его в войну. «Будь автором своего образа», — учил нас Герасимов. Вот я и пришел к Азарову с предложением: «Хочу сыграть то-то и то-то, но мне не хватает одной сцены». Он ответил: «Напиши». Написал — это был мой первый опыт в кинодраматургии. Среди любимых ролей: ответственный секретарь районной газеты в «Журналисте», Петр Зыков в «Инспекторе ГАИ», балетмейстер Фомин в фильме «Зимний вечер в Гаграх», Степка Калашников из фильма «Трын-трава», который я сам поставил.

Да, в 1972 году Никоненко получил второе высшее образование, режиссерское, в той же мастерской С. Герасимова и Т. Макаровой. За дипломную работу «Петрухина фамилия», где был сценаристом, режиссером и актером, он удостоен главных призов на фестивалях короткометражных фильмов в Оберхаузене (ФРГ) и Гренобле (Франция). С тех пор поставил еще 6 картин.

— Конечно, очень любимая роль Васьки-чудика в «Странных людях», — продолжает ответ на «трудный» вопрос Никоненко. — Ставил картину Василий Шукшин, который много для меня значил и значит. Да кого не поражал он неординарностью образа мыслей, поступков, суждений о людях. Умел распахнуть душу навстречу другому человеку. И методы режиссуры у него были свои, особые.

Приехали мы снимать картину под Владимиром. Сидим на бревнах, ждем, когда свет поставят, кинокамеру зарядят. Народ деревенский на нас поглядывает. Он мне: «Сережа, видишь вон тех женщин? Пошел бы ты к ним, поговорил». Ну, я пошел. Стал рассказывать про картину. Они расспрашивают. Как-то незаметно заговорил от лица героя. Мол, еду к брату. И про брата все, что знаю, выкладываю (его Евгений Евстигнеев играл), и про братнины семейные сложности им, как на духу, признаюсь. Возвращаюсь к группе и чувствую себя уже этим вот Васькой-чудиком. Василий Макарович очень доволен: то ли тем, что эксперимент поставил удачно, то ли посчитал для меня, это главной перед съемками репетицией. 20 лет прошло с тех пор, а помнится, как вчера! Крупной он был личностью.

Наш разговор сам собой переходит к жизни, людям, человеческой сущности. Опять вспоминает Сергей Петрович и отца, и деда, сельского плотника, вырастившего 12 детей.

По поводу того, что же все-таки главное в человеке, он, Никоненко, считает:

— Порядочность. Интеллигентность, которая не обязательно предполагает образованность и высокий культурный уровень. Я знал людей духовно тонких, хотя, увы, недостаточно грамотных — жизнь учила их тому, что не подлежит переоценке: доброте, отзывчивости, чуткости. Ну а когда порядочный, сердечный человек еще и высокообразован, тут вариант идеальный. Думаю, каждый из нас к этому должен стремиться.

На актерском счету Сергея Петровича множество персонажей военных.

— Как правило, это солдаты, самые что ни на есть простые люди… В дипломной работе Никиты Михалкова «Спокойный день в конце войны» я играл рядового Андрея, ушедшего на фронт из деревни. Съемки шли под Тарусой. Мы вдвоем с режиссером выехали раньше других, жили в колхозе, вместе со всеми выходили на работу в поле, вместе садились за стол. И появились у меня тот же диалект, те же повадки…

Приходилось представать мне русским пареньком-солдатом весны 45-го и в венгерском фильме Миклоша Янчо «Так я пришел». В основе сюжета непростые взаимоотношения сведенных судьбой нашего воина-освободителя и румынского военнопленного. Янчо приезжал в Москву; в поисках актера на эту роль пришел в группу герасимовских дипломников, показал на меня: «Он!» Когда я прочитал по подстрочнику сценарий, то с разрешения режиссера переписал слова роли.

Вообще-то мне доводилось бывать солдатом «из разного времени». Это и гражданская война — фильм Василия Ордынского «Красная площадь», где я играю ни в чем на себя не похожего, шебутного и непокладисто-громкоголосого матроса Володю. И Великая Отечественная — киноэпопея Юрия Озерова «Освобождение», там я рядовой труженик войны Сашка. Роль сегодняшнего благополучного штатского человека, проходящего армейскую переподготовку, у меня в фильме «Парад планет» Вадима Абдрашитова, к которому питаю какое-то особо теплое чувство. Да разве все перечислишь!

В дни, когда мы беседовали, Никоненко вновь снимался у Озерова, на этот раз в ленте «Сталинград».

— Что за роль? Наконец-то я из солдат «препровожден» сразу в генералы. Так я шучу. А задача вовсе не шуточная: создать образ прославленного героя, генерала Александра Ильича Родимцева. В свое время на «Освобождении» он был военным консультантом, мне приходилось его видеть. А тут — надо им стать… Понимаю, как это ответственно. Какой он был человек и военачальник, знаю не только из мемуарной литературы. Мой дальний родственник дядя Сережа — он не так давно умер — воевал в 13-й стрелковой дивизии под командованием Родимцева. Я слышал его рассказы, как под началом этого мужественного человека они держали Сталинград, не пускали фашистов к Волге.

На прощание прошу Сергея Петровича адресовать, несколько слов читателям, особенно тем, кто в рядах Советской Армии.

— Воинам, как и обитателям нашего, в общем-то, небольшого «шарика», я желаю только обучаться военному делу, но никак не воевать. В наш век, когда слишком легко уничтожить все живое, только мир может обеспечить жизнь, радость, свет. Но армию без дисциплины, боеготовности не представляю себе. «Из жалости я должен быть жесток», — говорит Гамлет. Из заботы о сегодняшнем мире мы, уменьшая запасы орудий уничтожения, должны быть сильными, подготовленными в военном отношении. Так я понимаю. Вот и хочу сказать: будьте милосердными, а вместе с тем мужественными, стойкими, как наши прадеды, деды, отцы.

Евгения Кабалкина

Борис Пиотровский:

Это свидетели нашей боевой славы

Он стоит на Неве; здесь, у его здания, октябрьской ночью революционного 1917 года свершилось величайшее событие века — начиналась новая эра. Нынче Зимний дворец всемирно известен как музей.

Разговор с директором Эрмитажа, Героем Социалистического Труда, лауреатом Государственной премии СССР, членом президиума Академии наук СССР Борисом Борисовичем Пиотровским начался так.

— А знаете ли вы, — спросил академик, опережая заготовленные вопросы, — что Эрмитаж располагает, помимо коллекций произведений искусства, различных редкостей, еще и собранием боевых знамен? (Корреспондент, к его стыду, действительно считал, что этот музей сугубо «штатский». — В. Н.). У нас хранится более 6500 знамен и штандартов. Различие уж вам наверняка известно: знамена — пешего войска, штандарты — у конницы. В собрании — военные реликвии начиная с XVI и кончая нашим веком, периодом первой мировой.

— Это все — российские?

— Не только. В музее самая большая в мире коллекция знамен времен Северной войны. Из трофеев, добытых у противника в боях, более двух тысяч — восточного происхождения, 600 — западноевропейского.

Поднимаемся на верхний этаж Эрмитажа. Оставив свою подпись в специальном регистрационном журнале, ступаю в обширное помещение хранилища знамен. Оно без окон: солнечный луч способен повредить полотнища, вытканные не одно столетие назад. При свете неярких светильников замечаю своего рода эпиграф к экспозиции — крупно выписанную строку из «воинского артикула» петровских времен: «Кто знамя свое или штандарт до последнего часа своя жизни не оборонит — оный недостоин есть чтоб имя солдата имел».

Точно на параде, стройными рядами выстроились на специальных подставках знамена-реликвии.

— Нас, ученых, глубоко волнует все, что связано с историей Родины, — говорит Борис Борисович. — О каком же из шести с лишним тысяч экспонатов сказать подробнее? Задача — не из легких. За каждым знаменем — баталии и подвиги. Вслушайтесь хотя бы в шелест этого, с золотым шитьем…

Трогаю тяжелое полотнище, отливающее настоящим золотом. Это, как я узнал, единственное в русской военной истории знамя роты гренадеров — ветеранов войны 1812 года. Подразделения, сформированного более ста лет назад сплошь из ее героев. Потому и велено было расшить материю золотой нитью.

— А вот это знамя георгиевское, — продолжается наша удивительная экскурсия по мягко освещенному хранилищу. — Оно служило наградой в память о победном бое при Шенграбене, описанном Львом Толстым в «Войне и мире».

В Эрмитаже хранится и первое знамя за храбрость, врученное Киевскому гренадерскому полку.

— Вижу на нем герб Киева. Так было принято: изображать на военном знамени герб города, чье название присваивали подразделению, части?

— Да, но случалось, что города (например, Луцк или Симбирск) не имели своих гербов. И их сначала «придумывали» для полкового знамени, а уже потом со знамени этот знак переходил к городу… Сейчас вы тронули древко лейб-гвардии Литовского полка — самого молодого полка русской гвардии, сформированного в 1811 году и отличившегося в Бородинском сражении. Этот полк вел бой у Семеновского оврага, где вместе с лейб-гвардии Измайловским и Финляндским полками отражал натиск французской конницы, не дав ей прорвать в этом месте наши позиции.

В ту войну было захвачено немало вражеских знамен. Рассматриваю одно такое. Оно сейчас вовсе без полотнища. Время не пощадило ни его, ни другие французские трофейные штандарты. Навершия у них, как и положено было в наполеоновские времена, с золотыми орлами, горделиво выпятившими свои грудки.

— А это тоже трофей 1812-го, но с полотнищем, — вновь звучит рассказ. — История знамени по-своему интересна. Можете притронуться к древку. Его держала и наполеоновская рука. Император лично вручал знамя французскому 127-му линейному пехотному полку после сражения под Смоленском. Затем, когда врага наконец погнали, это же знамя было захвачено русскими войсками как трофей после сражения при Красном. На нашей земле его вручили, но и пленено оно опять-таки здесь, на российских просторах!

Когда рассматривал эти трофейные восточные бунчуки, эти штандарты и с французскими, и с остробокими готическими надписями прошлых веков, подумалось об увиденном в знаменитой кинохронике нашего века: к Мавзолею во время Парада Победы навалом летят вражьи штандарты, фашистские знамена. Издревле так ведется: стяг нашей Отчизны побеждал… Вот что невольно вспомнилось там, на верхнем этаже Эрмитажа.

— Бывают ли здесь экскурсии?

— Бывают, хоть и немногочисленные. В основном — из специалистов музейного дела, научных работников, военных историков. Но в дни юбилейных, тематических выставок мы, конечно же, берем из хранилища и представляем в экспозициях некоторые из этих знамен.

Затем, уже в общедоступных залах, мне показали богатую коллекцию военной графики, батальной живописи. Здесь и Полтавское сражение, и виды Васильевского острова, «зарисованные» в момент торжественного ввода шведских кораблей, взятых в плен петровским флотом. Смотрели мы и образцы оружия в рыцарском зале; а в тесноватом, уставленном стеллажами и шкафами служебном помещении — яркие листы альбомов военной одежды разных времен. Здесь же увидел я совсем, казалось бы, «неэрмитажное» — десятитысячную армию… оловянных солдатиков. Мне пояснили: сделаны они еще в прошлом веке, но их обмундирование, снаряжение столь правдоподобны, исторически точны, что эти игрушки служат, к примеру, теперешним кинематографистам при съемках картин моделями старинной военной одежды.

Наш разговор с академиком Пиотровским продолжился в его служебном кабинете.

— Борис Борисович, а что вы, директор крупнейшего в Союзе да и в мире музея, думаете о войсковых наших музеях?

— Нужно это очень и полезно! — оживленно отзывается Пиотровский. — Единственный совет: не стоит делать во что бы то ни стало именно музеи. В воинском подразделении или части может быть учебный класс, уголок патриотического воспитания, коль не наберется, предположим, экспонатов, достаточных для создания чего-то масштабного. Пусть документы полковых архивов, портреты ветеранов части, другие реликвии станут в ряд с иными формами политической, воспитательной работы. Такая скромная экспозиция способна не менее красноречиво рассказать сегодняшнему солдату и о подвиге его героических предшественников-однополчан.

— В текучке музейных ваших дел вы ведь не можете забывать о самом главном сегодня — перестройке?

— Нам XXVII съезд партии, последующие Пленумы ЦК КПСС дают четкий курс в работе: делать современного советского человека цивилизованной, высокоразвитой, подлинно духовной личностью. Сейчас мы с вами проходили залами и видели посетителей — юных и седовласых, гражданских и военных. Каждый из них — а за год у нас бывает более трех миллионов человек — уходит из Эрмитажа хоть на какую-то малость, но лучше, выше, чем он был до входа в музей. И надо всячески стремиться к тому, чтобы доступ посетителей в Эрмитаж не ограничивался, а расширялся. Общаться с богатствами искусства — значит внутренне расти. Наша задача всемерно помогать такому процессу. С этой целью я выступаю с лекциями, в том числе перед воинами, курсантами, слушателями ленинградских академий.

Антикварные, в позолоте и фигурках, часы мелодично прозвонили, будто напоминая: пора закругляться и не злоупотреблять временем хозяина кабинета — человека, обремененного многими заботами, к тому же и солидного возраста. Спрашиваю Бориса Борисовича, что передать читателям «Красной звезды».

— Желаю им хорошо исполнять свой долг. Ведь наравне со сталеварами, хлеборобами, инженерами, учеными воины участвуют в сегодняшних революционных преобразованиях, столь важных в жизни нашего народа. А у нас в Ленинграде, в знаменитом Эрмитаже, они всегда желанные гости.

Виталий Нестеренко

Юрий Нагибин:

Писать меня заставила война

Имя Юрия Нагибина — прозаика, популярного рассказчика — хорошо известно не только активным читателям, но и тем, кто читает мало. По сценариям писателя поставлено более тридцати фильмов. В том числе такие широко известные, как «Председатель», «Бабье царство», «Самый медленный поезд», «Дерсу Узала», «Директор»…

— Нагибин? — переспросит заядлый радиослушатель. — Знаю. А как же. Слышал его рассказы «Трубка», «Комаров», «Зимний дуб»… А телезрители вспомнят программу Клуба путешественников об охране памятников истории и архитектуры Москвы. Передачи о Лермонтове, Лескове, Аксакове…

В нашем читательском представлении Юрий Нагибин — прежде всего писатель современности, прозаик городской темы. И за этим как-то не всегда помнится, что он принадлежит к тому поколению художников слова, которых сформировала война. Она «застыла» на обложках многих книг в его рабочем кабинете, где я встретилась с писателем. И словно угадывая мои мысли, он начал свой рассказ из тех, теперь уже далеких предвоенных и военных лет.

— Первый мой рассказ «Двойная ошибка» был опубликован в «Огоньке» в 1940 году. Перед самой войной рукопись рассказов я предложил издательству «Советский писатель». Но так случилось, что книга не вышла. И теперь, спустя многие годы, я рад этому, так как право писать, серьезно работать дала мне война. Можно сказать — писать меня заставила война. Первой моей книгой стал сборник «Человек с фронта», в котором, как мне кажется, были крупицы подлинного опыта, не задаром давшегося. Героями рассказов, вошедших в книгу, стали пехотинцы, связисты, политработники, переводчики, дорогие мне люди, с которыми довелось встречаться на фронте. Потом вышли книги «Большое сердце», «Две силы», «Гвардейцы на Днепре». Все они — о Великой Отечественной. После контузии в качестве корреспондента газеты «Труд» я побывал в Сталинграде в последние дни знаменитой битвы, в Ленинграде. Видел, как освобождали Минск, Вильнюс, Гродно, Каунас…

— В годы войны вас приняли в Союз писателей СССР?

— Да, в сорок втором году, когда я был на Волховском фронте, в мое отсутствие состоялось заседание, посвященное приему. Леонид Соболев прочитал вслух мой военный рассказ «Две силы». Александр Фадеев сказал: «Он же писатель, давайте примем его в наш союз». Так вот просто и приняли. Заочно, без всякой бюрократической канители, как это обыкновенно бывает сейчас.

— И в послевоенные годы вы много писали о войне.

— После войны работал в газете «Социалистическое земледелие», писал очерки о сельской жизни. К тому времени относится рассказ «Ваганов», вошедший почти во все сборники. В 1947 году вышла книга «Зерно жизни», объединившая все наиболее прочное, написанное о войне. А потом я как-то надолго отошел от военной темы.

— И тем не менее она присутствовала во многих рассказах. Это ощущалось не только в каких-то конкретных подробностях фронтовой жизни, но в самом выборе героев, в их характерах.

— Безусловно. Хотя это происходило как бы помимо моей воли. Ведь мое поколение — военное. По судьбам многих моих друзей безжалостно прошлась война. Есть у меня, к примеру, рассказ «Мой первый друг, мой друг бесценный» и повесть «Павлик» о лучшем друге. Павлик погиб под Москвой, но навсегда остался в моей душе. Как тут обойдешь войну?.. Есть она и в «Терпении», и в «Берендеевом лесе», и в «Школьном альбоме».

В нашей школе в параллельном классе училась Женя Руднева, секретарь комсомольской организации школы. Мечтала быть астрономом. Но ушла добровольцем на фронт и стала летчицей. Посмертно ей было присвоено звание Героя Советского Союза. Ее именем названа одна из вновь открытых звезд… Вот такая высокая судьба.

Многие мои сверстники ушли добровольцами на фронт, хотя имели право на окончание вузов. Но совесть заставила их поступать так, как требовало того время. Павел Глуз учился во Втором медицинском институте. На фронт ушел как хирург. Во время операции он прикрыл собой раненого бойца. Оба погибли, прошитые вражеской пулей. Погиб и другой мой сверстник, тоже врач, Георгий Рейхлин. Герои «Школьного альбома» — мои сверстники, товарищи, одноклассники. О войне были у меня и кинофильмы — «Самый медленный поезд». «Пока фронт в обороне», «При дороге».

— Юрий Маркович, вы написали немало повестей: «Павлик», о которой уже сказали, «Трудное счастье», «Далеко от войны», «На кордоне», «Перекур». Но считаете себя прежде всего рассказчиком, так сказать, чистым новеллистом.

— Это уж, видно, таков склад моей души. Помню, в юности я хорошо бегал стометровку, играл в футбол. Но хватало меня только на один тайм. Быстрее всех чистопрудненских велосипедистов проносился вдоль ограды бульвара. Но в дальних загородных выездах тащился в хвосте. У меня короткое дыхание и невыносливое сердце. Меня хватает на вспышку, а не на долгое горение. А потому и работаю в жанре так называемой малой прозы — рассказ, новелла сценарий, небольшая повесть. А настоящая большая повесть «Павлик» далась мне с трудом. Но зато испытываешь ни с чем не сравнимую радость, когда удается хоть в какой-то мере в небольшом рассказе сказать о большом, о дорогом. Может быть, приучила к этому и газетная работа, еще с тех времен, когда был военным корреспондентом.