Стражники среди нас

— Да, назвался, — с досадой ответила Настя. — Я даже записать хотела, а тут ты вошла. И как же его? Что-то с розами связано…

— Шипов? — воскликнула Любочка, неожиданно для себя хватаясь за сердце.

— Ага, Шипов, — спокойно согласилась разгильдяйка-дочь.

— Настя, в следующий раз, пожалуйста, записывай, — пробормотала Люба, вынимая продукты из пакетов.

— Хорошо, мамусик, — покладисто промурлыкала Настя и, послав ей воздушный поцелуй, стала тоже разбирать покупки.

После предложения, сделанного Денисом, а точнее, после его сообщения о будущей женитьбе отношения Любочки с дочерью вдруг стали просто идиллическими. Настя больше не хамила и не огрызалась и даже охотно помогала по дому, что было уж совсем неслыханно. А Любочка не успевала ни насладиться «новой реальностью», ни разобраться, что же ее породило. Голова была занята совсем другим. Как в тумане она считала часы, ожидая звонка от посланца Третьей стражи.

«Позвонят еще раз, — успокаивала она себя. — Неужели Стражники откажутся от меня только потому, что не застали дома?..»

Позвонили, когда она наконец расслабилась, перестала дергаться от каждого звука и даже собралась полежать в ванне с каким-нибудь пестрым женским журналом — не со «Звездопадом», конечно. Она уже пустила воду и начала раздеваться, как вдруг сквозь шум воды прорвался требовательный звонок. Любочка выскочила из ванной, на ходу завязывая халат, едва не оттолкнула удивленную Настю, схватила трубку и знаком показала дочери: иди воду выключи!

— Люба? — деловито спросил «приятный голос», не поздоровавшись. — Я говорю с Любой Дубровской? Это Влад Шипов из журнала «Звездопад»…

Стражники все-таки пожелали ее увидеть. Они назначили ей встречу на воскресенье, то есть на следующий день, но предварительно хотели услышать, не отказалась ли она от «своей идеи». Суть идеи по телефону не уточнялась, что показалось Любочке слишком мелочной предосторожностью для могущественной Третьей стражи.

Шипов терпеливо ждал ответа. Люба могла еще отказаться, могла просто сказать, что на завтра у нее намечены срочные дела, она не знала заранее, и вообще это так неожиданно… Короче, ей подготовили все пути к отступлению. И она поняла, что экзамен продолжается.

Нет-нет, заверила Любочка, разумеется, она придет в назначенное время и место. Она много думала о «своей идее» и только укрепилась в желании ее осуществить.

Прийти надо было туда же, где происходил первый разговор, в редакцию журнала, кабинет ведущего рубрики Шипова. Ну да, разочарованно подумала она, у них еще нет оснований доверять ей полностью. Наверное, из этого прозаического кабинетика и начнется ее путь в настоящее логово Стражников…

Но получается, что она пойдет туда одна, без подстраховки? И если с ней что-то случится, никто об этом не узнает. А случиться может все что угодно. Или не может? Что плохого могут сделать Стражники ей, новоизбранной ведьме с большими врожденными способностями?.. Если только они действительно те, за кого себя выдают.

В последние дни в Любином сознании параллельно существовало две Третьих стражи. Одна — это банда хитрых преступников, которую они с девочками намеревались обнаружить и разоблачить. Но был и второй образ — страшный, таинственный и необыкновенно влекущий мир, который вполне мог оказаться реальным. Да, мог! Любочка сама не могла бы объяснить, откуда взялся этот второй вариант и почему он кажется ей возможным. Просто, играя ведьму, она вдруг почувствовала, что эта ведьма в ней есть на самом деле, если хорошенько покопаться. И Шипову, посреднику Третьей стражи, ведьма Люба Дубровская понравилась, он в нее поверил! А это значит, что в других людях тоже живут колдуны, рыцари, вампиры, только не каждый может их в себе открыть. А если так — то почему бы не быть Третьей страже? Не может же целый космос со своими законами и взаимоотношениями родиться из ничего в воображении одного человека.

В пользу второй версии, как ни странно, говорила фигура Влада Шипова. Именно знакомство с журналистом сильно поколебало Любу в ее представлениях о Третьей страже. Этот вылизанный толстячок так мало походил на вестника потусторонних сил, что становилось ясно: только такого не внушающего подозрений помощника могут использовать рыцари и колдуны для контактов с земными людьми. Будь Третья стража, а следовательно и Шипов, заурядными мошенниками, они бы с самого начали постарались нагнать страху на кандидатку в ведьмы, навести мистического тумана, а не превращать их первую встречу в скучное собеседование. Любочка, отправляясь на испытание, была готова увидеть и Стражников в черных капюшонах, и оживших призраков — все что угодно, только не упитанного Карлсона в хорошем костюме и при дорогих часах.

Сходя с ума от таких мыслей, Любочка тем не менее все время помнила, что Стражники, кем бы они ни были, очень опасны. По здравом размышлении, следовало бы попросить кого-нибудь проводить ее хотя бы до здания редакции и покараулить неподалеку. Допустим, Карину с ее Сашей или Градовых. Сережка не склонен к авантюрам, но одну ее в притон к бандитам не пустит, а Наташа спит и видит найти наконец убийцу своей подруги. Все они могут быть заняты завтра, в выходной день, но позвонить и спросить все равно стоит.

Но что-то мешало Любочке сделать это. То ли гордость, то ли тщеславие. То ли ревность — ей хотелось самой разобраться в тайне Третьей стражи, а потом уже делиться с другими.

Может, позвать своих новых молодых друзей?

— Настя! — крикнула она в пустоту.

— Да, мам. — Настя появилась на пороге кухни с кисточкой в руках. Не рявкнула из своей комнаты: «А?» или «Ну?», как было раньше. Пришла и ждет указаний, склонив голову набок и сложив губки бантиком. Ну и ну, что же это творится на свете?

— Нась, ты завтра дома? — неуверенно спросила Любочка.

— Не знаю. А что надо?

— Ты это… Папу накорми, ладно? Мне, наверное, придется уйти.

— Покормлю, — сказал идеальный ребенок.

Насте было шесть с половиной, когда она узнала, что Паша — не родной ее отец. Собираясь в первый класс, девочка с интересом изучала свои документы, и пришлось объяснять ей, откуда взялось отчество Станиславовна. К Любочкиному удивлению, Настя не переживала, не задавала каверзных вопросов, не перестала звать Павла папой, а главное, не проявила никакого интереса к личности кровного родителя. Она лишь уточнила, что он — ее биологический отец, в отличие от Паши, отца приемного, или отчима. Биологический отец в детском сознании превратился в зоологического, но это дела не меняло, поскольку ни в их жизни, ни в воспоминаниях он не возникал. Любочка, правда, сочла своим долгом объяснить Насте, что ее художественные способности — от «зоологического» отца. На это девочка возразила: «Ну а ты, мама, разве не художник?» — чем привела мать в полное умиление.

Нет, собственного ребенка она, конечно, на дело не возьмет. И звонить никому не станет. Только на всякий случай наденет бабушкин крестик, для защиты.

А если Стражники его увидят? Они ведь могут видеть не только сквозь стены?..

Крест Любочка все-таки надела под водолазку. Из дома вышла рано, когда Паша еще спал, так как боялась, что по ее встрепанному виду муж догадается, что что-то не так. Обед был готов со вчерашнего дня, Насте оставалось только подогреть его и подать на стол.

Розовое школьное здание казалось абсолютно пустым, не было даже охранника в подъезде. Входная дверь открылась от легкого толчка. Любочка прошла по безлюдным лестницам и коридорам, на ходу расстегивая куртку. Ей было жарко, дышалось с трудом. Перед дверью в кабинет Шипова она на секунду закусила губу, чтобы прийти в себя от боли. Постаралась отдышаться. Заглянула в свою душу в поисках ведьмы — та была на месте, но тоже изрядно напуганная. Постучалась и вошла, не дождавшись ответа.

Человек, который сидел за столом, уронив голову на скрещенные руки, был ей абсолютно не знаком. Так ей показалось, хотя лица его она не видела. Люба на цыпочках приблизилась на несколько шагов к столу и разглядела на полном запястье разбитые часы — дорогую «Омегу». И только потом она заметила темную струйку крови, выбегавшую из-под рукава и заливавшую лист бумаги, на котором жирными, стилизованными под готику буквами было напечатано: «Третья стража. Приговор приведен в исполнение». Люба обеими руками зажала рот, чтобы не закричать.

Надо было немедленно уходить, но она продолжала стоять посреди кабинета. Не то чтобы она была в шоке, она просто не понимала, что ей делать дальше. Нить опять оборвалась прямо у нее в руках, и что-то подсказывало ей, что больше она не встретится с Третьей стражей.

Скрипнула дверь.

— Ага! Все-таки они его нашли, — произнес спокойный голос за ее спиной.

Любочка подскочила от неожиданности. Рядом, качая птичьей головой, стоял старый мудрый Леонид Матвеевич Померанец. Откуда он взялся?

— Уф, вы меня напугали, — пролепетала Люба. — Что вы здесь делаете?

— А вы? — возразил Померанец. — Почему я второй раз встречаю вас там, где только что прошла смерть?

— Я вас тоже, — насторожилась Любочка. Он ее подозревает, что ли?

— Естественно. Я журналист, моя дорогая. Черный ворон. Моя работа — кружить над падалью. А мое рабочее место — в соседнем коридоре. Так что я здесь нахожусь вполне закономерно. В отличие от вас, парикмахер Люба, которая так здорово расследует запутанные преступления.

— Откуда вы знаете? — изумилась Любочка.

— Ой-ей-ей, — вздохнул черный ворон. — Должен же я хоть что-то знать. Пойдемте ко мне в офис. Хватит на это смотреть.

Любочка действительно с трудом отвела взгляд от тела Шипова. Ей было так страшно поворачиваться к нему спиной, что она пятилась, затаив дыхание, до самого выхода и только за дверью отдышалась.

— А милицию? — спросила она.

— Успеем, — буркнул Померанец. — Вам не кажется, что сперва лучше отсюда уйти? Мы с вами и так будем под подозрением.

И он повел ее в аппендикс в другом конце коридора, к большой дерматиновой двери, на которой красовалась табличка «Информационное агентство „Фокус“».

«Вот балда! — выругала себя Любочка. — Как это я забыла? „Фокус", Сущевский вал, генеральный директор Померанец Леонид Матвеевич. Сама же адрес переписывала».

Рабочее место Леонида Матвеевича представляло собой большую комнату, разделенную перегородками на маленькие ячейки. Такое Любочка видела только в американских фильмах. Померанец завел ее в самый дальний уголок, где стояли дряхлый стол и два разномастных стула. Он кивнул ей на один из них, предназначавшийся для посетителей, но Любочка садиться не хотела. Ее била мелкая дрожь.

— Если хотите чаю, придется пошуровать по полкам сотрудников и заваривать самим. Сегодня, как вы догадываетесь, у людей выходной. Я чай не пью. Для согрева могу предложить бренди. Хотите?

Любочка отрицательно помотала головой. Согреться было бы неплохо, но она не могла думать о таких пустяках. Невысказанные вопросы стояли в ее горле комом, мешая дышать. Она даже не знала, с какого начинать, все были важные. В том, что Померанец знает ответы на все ее вопросы, она почему-то не сомневалась.

— Леонид Матвеевич, что вы такое сказали? Кто его нашел?

— Ну, вы же сами видели надпись. Третья стража.

— Нашли и убили? Но почему? Ведь он был знаком с самим Заатаром…

— Пардон, с кем? А, с Заатаром!

— Я сегодня должна была с ним встретиться. Я имею в виду, с Заатаром, а не с Владом. Что же получается?..

— Ох, Люба! — вздохнул Померанец. — А я-то держал вас за умную женщину. Неужели вы не поняли, что получается? Лежит ваш Заатар с дыркой в голове.

Возвращение короля

— Как ты думаешь, они есть на самом деле?

— Кто, Стражники? Конечно. Есть и живут среди нас…

Этот обмен репликами пришелся на короткую паузу, и шепот из заднего ряда неожиданно прозвучал на весь зал. Кто-то громко хмыкнул, но сказанное тут же забылось, потому что герои на экране с новой энергией и новыми воплями ринулись убивать и спасать друг друга.

Когда зажегся свет и публика потянулась к выходу, Розин украдкой оглянулся на соседей, которые шептались за его спиной. Да нет, не подростки, которыми по преимуществу был забит кинотеатр. И даже не молодежь — женщине под тридцать, ее спутнику и того больше (или так кажется из-за высоких глянцевых залысин). Наверное, дома уже свои взрослые оглоеды имеются, а туда же, на крутое фэнтези притащились, да еще рассуждают, существуют ли его герои «на самом деле». Видно, жить в России стало совсем уже лучше и веселей, если взрослые люди верят в сказки.

Самому Розину фильм показался примитивным и каким-то куцым, словно он был лишь первой, заявочной частью длинного сериала. Скорее всего, так и есть, подумал эстет Розин, все признаки серийности налицо, а значит, кое-какую обрывочность и недосказанность можно простить. И все же — это и есть наш ответ «Властелину колец»? Малоубедительно. Впрочем, монументальные флэш-эффекты на тему слащавой эпопеи Толкиена его тоже раздражали. Но «Третья стража» была еще хуже — актеры каждую минуту выражали свои чувства громкими криками или звериным ревом, и от этих воплей у Розина уже через пятнадцать минут разболелась голова.

Но он все-таки досидел до конца. Наверное, потому, что само посещение кинотеатра произвело на него куда более сильное впечатление, чем приключения Черных рыцарей среди земных людей. Зрители вели себя так, будто виртуальные события происходили вживе у них на глазах: вскрикивали, ахали, подбадривали героев, как на футбольном матче. Если бы это был его первый визит в кино, Розин решил бы, что темперамент москвичей за годы перестройки поменялся с нордического на южноамериканский. Но нет — такое творилось только на «Третьей страже».

У людей, выходивших из зала после сеанса, глаза были шальные и восторженные, словно их только что прокатили на настоящем космическом корабле. Розин слышал, а вернее, читал в настенных «граффити» о безудержной любви публики к Третьей страже и к автору романа, по которому был снят фильм, писателю-фантасту Алексашину. До него доходили слухи о том, что после выхода картины сотни, а то и тысячи молодых людей начали считать себя Стражниками, регулярно собираются в каких-то парках и обсуждают свои рыцарские дела, создают форумы и сайты поклонников Третьей стражи в Интернете и без устали славят своих кумиров в лозунгах на стенах и заборах. Судя по тому, что он увидел в кино — но не на экране, а в зрительном зале, — это было очень похоже на правду. И Розин еще раз подивился детской непосредственности своих современников, которых ни развитой социализм, ни недоразвитый капитализм не научили быть серьезными.

По дороге домой он с насмешкой подумал, что, будь эти самые Стражники не вымыслом, а реальностью, как хотелось бы его соседям по кинозалу, — он бы уж точно был черным рыцарем, и даже одним из главных. А что, неплохо звучит: Рыцарь Ночи Вольдемар Розен. Впрочем, для рыцаря лучше по-другому: Вольдас Розанн. Каково?

Развеселившись, он прибавил шагу, тем более что на пути ждала не очень уютная подворотня и ее стоило миновать побыстрей.

Увы, быстро пройти неприятное место не удалось. Сумрачный туннель вместо обнадеживающего света в конце встретил его залпом фосфоресцирующих букв кровавого цвета, вопрошавших со стеньг: «Ты записался в Стражники?» Розин споткнулся на ровном месте, успокаивая себя мыслью о том, что в киношном буфете не пил даже пива. По трезвом размышлении, а также при ближайшем рассмотрении и ощупывании надпись оказалась центральным слоганом афиши рок-концерта, почему-то вывешенной в этом мрачном уединенном уголке. Только в субботу! Роман Асадзе и группа «Черный рыцарь»! Прикоснись к Ночи! «Ну и ну, — подумал он, морщась от нарастающей боли в висках, — маразм крепчает».

Но испытания, которые готовила ему подворотня, на этом не кончились. Прямо у ног раздалось утробное ворчание, и асфальт зашевелился, словно под ним разверзлась бездна. Непроницаемый мрак поднялся от земли и заслонил мерцающие буквы на плакате. Покрываясь холодной испариной, Розин в ужасе шагнул назад, но бежать было некуда — сзади оставалось пустое в поздний час Садовое кольцо, а путь во двор, к спасительному подъезду, был перекрыт. Он вскинул было руку, чтобы перекреститься — вдруг поможет! — хотя в Бога не верил, в церковь не ходил. «Откуда эта чертовщина? Этого не может быть!» — беспомощно крикнул внутренний голос. Черная тень двинулась к нему, колыхаясь и распространяя запах тлена.

— Мужик, — с натугой пробился из ее недр осипший рык. — Слышь, мужи-ык. Закурить не найдется?

Розин перевел дух, не зная, смеяться ему или плакать. Он был близок к истерике. Проклятая боль пульсировала в голове, как бегущая строка рекламы, и придавала всему творившемуся вокруг бреду куда большую значительность, чем он того заслуживал. Отстранившись от смрадной фигуры, Вольдемар прокашлялся и гаркнул загробным голосом рыцаря Вольдаса:

— Стражники Ночи не курят!

Развесистая тень удивленно качнулась назад. Дорога была свободна. Розин бросился к выходу из подворотни и, уже сворачивая во двор, услышал сзади восхищенный хрип:

— Во мужик нанюхался!..

Добравшись до дома, он рухнул на кровать, и на него навалился беспокойный сон, полный диких воплей и черных теней с копьями и шлемами, проезжающих на своих медлительных конях прямо сквозь его несчастную голову. В глазах мелькали вспыхивающие буквы, которые складывались в слова «Стражники», «ночь», еще в какую-то чушь — и тут же рассыпались фейерверком. Он проснулся под утро в липком поту, с головой тяжелой и горячей, как чугунный утюг, и понял, что подхватил грипп, эпидемией которого с наступлением первых холодов пугали москвичей. Но вместе с температурой в нем поселилась Мысль. Именно так: Мысль с большой буквы. К своим мыслям он привык относиться с уважением, а эта была не из пустяковых.

Владимир Розин в свои тридцать с небольшим многое повидал в жизни и кое-чего достиг, хотя и потерь было немало.

Начиналась жизнь стандартно и даже предопределенно, согласно семейной традиции практикующих врачей Розиных — хирургов, невропатологов, ортопедов. Но Володя оказался нарушителем традиций и возмутителем спокойствия. По примеру своего всемирно известного тезки он пошел другим путем. С той разницей, что его, Володю Розина, ни тот, ни другой путь не привели пока к мировой известности.

Родился-учился… Из песни слова не выкинешь. Он родился в Харькове и, повинуясь законам династии, пошел в медицинский, но учился кое-как. Справочники по фармакологии нагоняли на него сон, удалять печень собакам было просто противно. Отмотав три курса, тайком от папы-профессора и мамы-дефектолога он на каникулах отправился в Москву, где с разбегу поступил на факультет журналистики МГУ. Верная харьковская подружка-лаборантка, впоследствии несправедливо забытая, сумела выудить из деканата его документы. И пошло-поехало! По сравнению с медицинским институтом учеба на гуманитарном факультете была «не бей лежачего», жизнь привольно текла между пивом и дискотекой. А тут еще время шальное, левые заработки, дурные деньги, птица-тройка перестройка!..

Даже на видавшем виды журфаке Володька Розин скоро стал знаменитостью. Он мог продать и купить все что угодно, начиная с пары дуэльных пистолетов XVIII века и кончая цистерной соляной кислоты. Завелись деньги, что для отверженного профессорским кланом студента было очень кстати. Вместе с деньгами, как мыши от крошек, завелись и друзья. Володя был отличным парнем, щедрым на угощение, всегда готовым ссудить приятеля небольшой суммой, а потом великодушно простить долг. Однокурсники его любили, а однокурсницы просто вешались ему на шею. Факультет журналистики славился по Москве самой «отвязанной» золотой молодежью и самыми классными девчонками.

Розин проучился там всего год, но оттянуться успел, наверное, на всю оставшуюся жизнь. Все казалось легким, эпоха сочилась соблазнами, перед которыми не могли устоять и более осторожные люди. И конечно, он влип в нехорошую историю, после которой пришлось срочно рвать когти, не закончив университета, никому не сказав последнее «прости», и рвать как можно дальше от Москвы. Ты неси меня, река, за чужие берега…

Нет худа без добра, Буратино, зато ты попал в Страну Дураков — ту самую страну, где на деревьях вместо листьев растут зеленые купюры. С приятно толстенькой пачкой чужих денег в кармане Володька Розин приземлился прямо у ног статуи Свободы, которая пинком отшвырнула его к другому, еще более дальнему берегу. Калифорния, самый дикий и самый западный Дикий Запад, край золотоискателей и русских первопроходцев, открыла ему свои потные объятия. Небольшой городок на обочине дороги в Силиконовую долину стал новой родиной Вольдемара Розена. Такое имя он взял себе ради понта, хотя это было лишнее, поскольку Розин-Розен так толком и не выбрался из того, что называлось русским гетто. Застрять там было безусловной ошибкой, но что поделать, если удача лезла в руки, как манная каша из сумасшедшего горшочка, так, что и задницу поднять было некогда.

Сами обитатели русского гетто с мрачным юмором называли свою страну «трудовым лагерем с усиленным режимом питания». Такие шутки ходили по всей Америке, но в том городе, где осел Розин, ни русского гетто, ни русского юмора не существовало. Розин сам создал и то и другое, объединив разрозненных бывших соотечественников, чье национальное самосознание отдыхало лишь в крошечной лавочке Гримберга, где можно было купить палку твердой, как железо, сырокопченой колбасы и мятые украинские конфеты «Белочка» и обсудить погоду с толстой продавщицей Эммой.

Да, русских в округе было мало — все ж таки не Бруклин и не Город Ангелов. Вольдемара умные люди предупреждали, но он не внял. На привезенные деньги он открыл маленькую газетку с гордым названием «Моя Калифорния». И начал с азартом учить жизни всех, кто читал по-русски — от квартирного маклера с потомственным одесским акцентом до вчерашнего инженера из Питера, на чей оклад ныне можно было купить дом над Невой. Газета, в полном соответствии с учением розиновского великого тезки, стала не только коллективным пропагандистом и агитатором, но и коллективным организатором, к великому удовольствию русскоговорящего населения.

Как ни редко студент Вовочка Розин осчастливливал стены МГУ своим в них пребыванием, наука пошла впрок. Недаром основам пропаганды его учили бывшие зубры партийной и советской печати. Вот только масштабного таланта в веселом прогульщике Володьке недальновидные зубры разглядеть не успели, а то быть бы юному Розину звездой отечественной журналистики, локомотивом демократии и рупором перестройки.

Он и сам не подозревал, что может быть так дьявольски убедителен, что способен так точно находить слова, западавшие в душу каждого читателя. Этот дар, вкупе с железобетонной уверенностью в своей правоте, вскоре сделал его властителем дум местной диаспоры. Немногочисленное «комьюнити» внимало ему как пророку, его статьи обсуждались на скамеечках в городском парке и в очереди за неизменной колбасой. Кое-кто из читателей не выходил на улицу, не выяснив предварительно в русской газете, советует ли мистер Розен брать с собой зонтик.

Но первыми его талант по достоинству оценили рекламодатели. Ибо Вольдемар Розен не опускался до того, чтобы публиковать унылое, черно-белое объявление с плохо прожеванным текстом вроде: «Покупайте бумажные полотенца в мини-маркете „Стар“, ведь там они дешевле на 30 %, и вы сможете вытираться ими, не экономя, с утра до вечера». Нет, подобно О’Генри, он сочинял душераздирающий рассказ, где очаровательную героиню эти самые салфетки (купленные, разумеется, в «Старе» с тридцатипроцентной скидкой!) выручали в самый ответственный момент на ее пути к головокружительной карьере и удачному браку.

Таким способом он, не жалея усилий, рекламировал закусочные, бензоколонки, рестораны, маникюрные салоны, гадалок, учителей музыки, переводчиков… Скромное комьюнити и не подозревало, что столько людей вокруг готовы оказывать услуги, говоря при этом на чистейшем — что, впрочем, было преувеличением — русском языке.

Потом пришло время более крупных клиентов — риелторов и юристов, или, как их называли в Америке, лойеров. С этого момента слава Розена выплеснулась за рамки русской общины. Его целлулоидные герои, после долгих мытарств обретающие счастье в новых квартирах, сделали бы честь любой мыльной опере. Для одной конторы он даже специально придумал многосерийную «сагу о Форсайтах» — большую семью, чьи постоянно возникающие проблемы так или иначе были связаны с недвижимостью и благополучно разрешались с помощью услужливых агентов. Адвокатские «телеги» были несколько иного рода — драматические судьбы хороших людей, попавших в переплет и, несомненно, потерявших бы и имущество, и честь, и свободу, если бы на их пути им не встретился опытный и добросовестный юрист.

За свои байки Вольдемар брал хорошие деньги, но отрабатывал их сполна. Он знал своего читателя как облупленного, и читатель ему верил. Каждый новый рекламодатель, на свой страх и риск связавшийся с русской газетой, тут же обнаруживал, что вокруг полно русских, их гораздо больше, чем утверждает статистика, и все они жаждут стать его клиентами. Об этом говорил и вид преуспевающего владельца «Моей Калифорнии», такого же бойкого и жизнерадостного, как его пестрая, набитая объявлениями газетка. Правда, английский у него был слабоват, но это даже придавало дополнительный шарм молодому бизнесмену. А когда, скажите, Вова должен был учить этот проклятый английский, если он пахал как папа Карло с утра до вечера? Зато его грамотная русская речь не осквернялась гнусавыми американизмами, которые горохом сыпались из уст более интегрированных соотечественников.

Порой его допускали в местное светское общество, где он заслужил статус «нашего русского». Один риелтор в благодарность за несколько залпом проданных квартир познакомил его со своим родственником, политтехнологом. Политика и ее технологии давно привлекали мистера Розена, и он бросил на обработку нового знакомого весь свой пыл и все обаяние. Но то ли случайный гость не понял, с каким крутым профессионалом имеет дело, то ли Вольдемара подвел чертов английский, только к идее ориентировать избирательные кампании на русскоязычное население политтехнолог отнесся довольно прохладно. Его куда больше занимали голоса китайской и испаноязычной общин. Впрочем, он откликнулся на просьбу кузена дать заработать «приятному русскому парню» и по случаю сосватал Вову аж в Иерусалим — руководить русским штабом на муниципальных выборах.

_____

Большой разницы между Израилем и Штатами Розин не почувствовал. Святой город напоминал Брайтон-бич времен его первых дней в Америке — по улицам носились взмыленные иммигранты в мешковатой «варёнке» и пытались по-русски что-то выяснить у недоумевающих прохожих. Убедить этих несчастных можно было в чем угодно, стоило лишь остановиться и поговорить с ними об их проблемах, проявив внимание и человечность.

Это открытие синхронно сделали все израильские партии еще на предыдущих парламентских выборах. Каждая из них обзавелась придворным русским, который за гроши рыл землю в пользу своих работодателей. Чтобы переплюнуть эти доморощенные политтехнологии, мэр столицы пригласил в свой русский штаб не вчерашнего собкора «Социалистической индустрии» по Мелитопольской области и не поэта-матерщинника из старожилов, а специалиста, рекомендованного солидной американской фирмой. Поскольку в фирме по-русски никто не говорил, а упускать заморский заказ не хотелось, то ехать в ближневосточную глушь предложили Розену, единственному русскому, которого лично знал генеральный директор, случайно познакомившийся с ним на пати у кузена.

Розеновский кандидат не прошел, но в том была лишь его собственная вина. Этот господин уже двадцать лет сидел в кресле мэра, зазнался, обленился; кроме того, он находился в сильно пенсионном возрасте и в выборы играл лишь для порядка. Вольготно пожив при его власти двадцать лет, темпераментные иерусалимцы возжелали перемен и отдали свои голоса более молодому сопернику. Но американский шеф русского штаба все равно получил неплохие деньги — и за слоган «Любим тебя, Тедди», созданный на рабочем месте, и за другой, без лишнего шума проданный конкурирующей фирме: «Любим тебя, Тедди, но голосуем за Уди». Последний лозунг, кстати, был переведен на иврит и признан хитом предвыборной кампании.

Однако Розен и сам повторил ошибку своего провалившегося клиента. Случилось это через несколько лет после иерусалимского вояжа. Мэром он, конечно, стать не успел, но все равно почил на лаврах. Обзавелся хорошей машиной и любовницей-китаянкой, отрастил животик, пристрастился к коктейль-пати и казино. Одним словом, расслабился, утратил чутье, забыл, что в королевстве по ту сторону зеркала и в мире свободного рынка для того, чтобы оставаться на месте, нужно очень быстро бежать.

К началу двадцать первого века в Силиконовой долине дела вдруг пошли не так уж силиконово. Сердце мирового хай-тека[6] вместе с мозгами перетекало в новые Палестины — Индию, Китай и… Россию. Да, представьте себе, все чаще доходили до чужих берегов слухи о щедрой и веселой жизни, которая пришла на родину после перестройки, разрухи, беспредела и дефолта. Новые русские из героев анекдотов превратились в солидную и уважаемую прослойку мирового сообщества. Все это казалось невероятным и соблазнительным. Поколебавшись, Розин решил, что его студенческие грехи давно прощены и забыты за давностью лет и ничто не мешает ему съездить в Москву и посмотреть на новую реальность своими глазами.

Москва его ошеломила, и это самое малое, что можно было сказать. С первых километров идеально прямой автострады, ведущей из Шереметьева, он как открыл рот, разглядывая цветастые рекламные щиты и новенькие бензоколонки, так и не мог его закрыть несколько дней кряду. Он будто не бывал здесь никогда и заново изучал сверкающие улицы, красиво подсвеченные вечером и чисто выметенные днем, нагромождение продуктовых лавок и прочей мелкой торговли, работающей круглые сутки. Центр оброс помпезными новостройками; изобилие супермаркетов и напыщенный снобизм ресторанов поражали воображение. Поток транспорта не иссякал ни днем ни ночью, и в нем, не сходя с места, можно было насчитать за полчаса не меньше дюжины автомобилей самых дорогих в мире моделей. Брэнды всех известных фирм украшали яркие витрины. И все это не затихало ни на секунду, город жил в режиме нон-стоп, как великий Нью-Йорк, ни в чем не уступая своему западному конкуренту. Володя ходил по улицам, вертя головой направо и налево, и чувствовал себя дремучим провинциалом, впервые попавшим в первопрестольную.