Солдаты Александра. Дорога сражений

Бог робок, как мышь в норе под стеной.

Это значит, поясняет Аш, что к Богу надобно подступаться молча и со смирением. Стефан находит сей образ весьма поэтичным, я — нет.

— А что говорит Бог, — спрашиваю я старого негодяя, — о тех, кто избивает женщин до полусмерти?

— Почему бы тебе не спросить у Него? — отвечает Аш.

— Прежде хотелось бы знать твое мнение.

— Матфей, — встревает Стефан, — мне кажется, в чужом краю лучше не торопиться с суждениями.

Бог хоть и слеп, да видит. Он хоть и глух, да слышит.

Опять головоломка. Как это все прикажете понимать?

Молитву Богу твори натощак.

Тошнит меня от всей этой зауми. Религия, которой следуют эти мерзавцы, поощряет зверские пытки и жестокие расправы, а что дает им взамен? Почему, спрашивается, они прозябают в нищете и невежестве?

Но у старикашки есть ответ и на это.

— Во многом знании много печали, — заявляет мне он.

Аш убежден, что вера, которой он придерживается, не имеет названия и зародилась прямо здесь, вместе с горами, но Стефан человек умудренный. Сопоставив разглагольствования старого хрыча со сведениями, хранящимися в его собственной памяти, поэт добирается-таки до истоков.

Получается, что и религией, и самим именем своим здешний край обязан некоему Афгану, сыну Саула и внуку Иеремии, который был военачальником царя Соломона Израильского, строителя Иерусалимского храма. Этот Афган вместе с великим множеством соплеменников оказался при Навуходоносоре в вавилонском плену, где, впрочем, иудеи особенно не тужили и вовсю роднились с пленившими их вавилонянами и ассирийцами, а впоследствии с персами и мидийцам.

Со временем часть этого смешанного народа вернулась в Палестину, часть же осела в пустыне Гор близ Артакоаны. Эти поселенцы называли себя бани-афган и бани-исраэль. Они веровали в единого Бога, творца вселенной, что, кстати, замечательно согласуется с учением персидского пророка Зороастра, который сам родом из Бактрии и чей Бог Света, Ахурамазда, весьма походит на иудейского Иегову.

Так или иначе, поясняет Стефан, здешние туземцы представляют собой весьма пестрый народ, в жилах которого течет кровь мидийцев, тапуриан, даанов, скифов, гандар и еще невесть чья, но все они считают себя потомками Афгана и исповедуют веру, уходящую корнями в религию Соломонова храма.

Стефан, конечно, малый начитанный и неглупый, но, боюсь, в данном случае он перемудрил. На мой взгляд, вера Аша всего лишь набор диких нелепиц и суеверий. В Македонии тоже имеются горцы, поклоняющиеся удаче, могилам и предкам.

Зато есть повод спросить у Стефана, во что верит он сам.

— Я? — Он смеется. — Поэзия — вот моя вера!

Любопытное заявление. Я, кажется, месячного жалованья не пожалел бы за хотя бы не очень развернутый комментарий к нему, но поэт уклоняется от расспросов, делая вид, что полностью занят едой. Правда, мне удается выяснить, что Стефан вовсе не настоящее его имя. Просто оно значит «лавр» и напоминает ему о венке, возложенном некогда на его голову в Дельфах. Это приятное воспоминание, так почему бы не назвать себя так?

— И как же тебя зовут на самом деле?

— Я уж забыл.

— Но ведь в вербовочные бумаги должны были что-то вписать. Что же?

— Не помню.

Мне он советует поступить так же: взять себе прозвище на время службы. Со временем, мол, оно заменит мне настоящее имя. Его послушать, так эта уловка снимает уйму проблем.

Пищей для костров наверху служат вереск и дрок. Ломать их и выдирать из земли очень трудно, а жару они дают очень мало. Огонь едва теплится. Это не радует, однако никакого другого топлива здесь не сыскать.

Я опять цепляюсь к Стефану с давно не дающим мне покоя вопросом. Как это можно одновременно быть и поэтом, и воином? Разве эти занятия не противоречат друг другу?

И снова он уклоняется от ответа, но приводит пример:

— Вот у нас с тобой есть общий друг Флаг. А знаешь ли ты, что он до службы был математиком?

Учителем музыки и геометрии? Вот это да!

— Имей в виду, если ты его спросишь, он этого не подтвердит, — смеется Стефан. — Но я сам был свидетелем, как он извлекал из ручной арфы мелодии, нежные, словно летний утренний ветерок, напоенный сладостным ароматом нектара.

— Эй, Флаг, — окликаю я. — Откуда ты родом?

— Не помню.

— Брось, не заливай.

— Да вылетело из памяти. Была охота забивать голову ерундой.

— Нарик та? — бормочет устроившийся близ меня на овечьей шкуре Аш.

Какая разница? Буквально: и что же?

Стефан издает одобрительный смешок.

— Матфей, ты улавливаешь всю глубину и тонкость афганского вероучения?

— Ни хрена не улавливаю.

— Наш друг Аш произносит свое «нарик та» отнюдь без оттенка отчаяния или безнадежности, с каким оно обязательно прозвучало бы в наших устах — твоих, моих или того же Флага. Скорее, он задается чисто философским вопросом. А именно — в чем тут разница и есть ли она вообще в чем-нибудь?

— Разница как раз есть, и немалая, — возражаю я. — А то, о чем ты говоришь, никакое не вероучение. Что это за вероучение, если оно лишает человека надежды, отрицает волю и не побуждает к добрым деяниям, походя, кстати, обесценивая все то, за что сражается наша армия? Ибо чем же являются все достижения Александра, если не ярким свидетельством торжества человеческой воли?

— И что же это за достижения?

— Оглянись вокруг себя!

Он демонстративно озирается по сторонам и разводит руками:

— Вижу только горы и солдатню, забредшую невесть куда. Или ты считаешь, что религия должна поощрять завоевания?

— Она должна поощрять распространение добродетели. Той самой, какую несешь в себе ты, и вот Флаг, и наш царь.

— Ну, насчет нас с Флагом ты загнул.

Ветераны гогочут.

Спор так ничем и не кончается. Становится холодно, всем пора утепляться.

— А знаешь, Матфей, — меняет тему Стефан, — ты ничего себе малый. Я тебя с самого начала приметил. Сказать почему?

— Потому что он никогда не затыкается, — хмыкает Флаг.

— Потому что он задается вопросами.

— Это его проблема.

— Но однажды, возможно, он сыщет ответы.

На этом, однако, беседа завершается. У всех уже лязгают зубы. Стефан поднимается, чтобы сделать обход постов.

— Ты спрашиваешь, приятель, как это можно быть и солдатом, и поэтом одновременно? Я спрошу тебя в свою очередь: возможно ли вообще быть солдатом, если ты не поэт?

В ту ночь мы спим возле заполнившего скальную впадину озерца, а пробудившись, видим с удивлением вытаращившегося на нас горного козла, вожака дикого стада. Поднимаясь, мы пугаем коз, и они взлетают вверх по крутому откосу с той же легкостью, с какой любой из нас взбежал бы по лестнице на другой этаж дома.

А позже, уже днем, мы сталкиваемся с группой вооруженных афганцев, и те не успевают уклониться от схватки, в которой Лука впервые убивает врага. Этот малый сначала запускает в Луку увесистым камнем, а потом бросается на него с кинжалом в одной руке и мечом в другой. Лука, не иначе как с перепугу, насаживает его, будто на вертел, на свое копье. Прежде чем испустить дух, бедолага корчится в муках, и все это время Лука сидит рядом на корточках, рыдая, словно дитя.

14

На девятый день рейда мы возвращаемся к основной колонне, где, оказывается, меня ожидает посылка — маленькая, но тяжелая, — доставленная, как мне сказали, официальным штабным курьером.

К моему удивлению, в пакете находятся шесть золотых дариков, что составляет половину моего годичного жалованья, и знак отличия — Бронзовый Лев. Награда, присуждаемая солдатам, раненным в сражении. На жетоне значится мое имя.

— Должно быть, это ошибка.

Флаг читает сопроводительную записку. Получается, что я совершил подвиг в той самой деревушке, при одной мысли о которой меня до сих пор жжет стыд. Кто-то, не знаю уж кто, представил меня к награде и расписал мои действия как геройские.

— Я не могу это принять.

— Почему? Ты же там и вправду был ранен.

— Но я же сам себя сдуру ранил.

— Да какая теперь разница. Был ранен? Был! Значит, все в порядке.

Вся наша команда валится со смеху. Флаг и Толло с трудом успокаивают весельчаков. До меня наконец доходит, что это они как командиры выставили меня героем перед высшим начальством. Толло делит золото между парнями, но один дарик сует мне в кулак.

— Жалованье за один месяц тебе причитается, мой мальчик, а остальное пойдет товарищам. Это по-честному, надеюсь, ты спорить не будешь. Что же касается Бронзового Льва, то, уж поверь, придет время, когда ты и впрямь заслужишь его, но вот будет ли твое геройство отмечено, это еще вопрос. Бери что дают, приятель, и не кочевряжься.

И он прикрепляет медальон к моему плащу.

* * *

Я использую этот дарик, чтобы выкупить на свободу ту самую девушку, Гологузку. Вообще-то ничего подобного у меня поначалу и в мыслях не было, но вышло так, что в дороге Аш снова пустил в ход свой кнут, вот я и не выдержал. Отвел негодяя в сторону и, нахваливая себя внутренне за смекалистость, стал внушать ему, что он не имеет права вредить переброске армейского груза и портить что-либо из назначенных к тому средств, равно как и калечить носильщиц. Армия может расценить это как саботаж. Короче, если он не оставит девчонку в покое, я позабочусь, чтобы его при расчете лишили соответствующей денежной доли.

Старого хрыча, однако, просто так не проймешь. Он разражается пространной речью, смысл которой, если отбросить восточную велеречивость, примерно таков: «Я подрядился доставить груз в нужное место, а не холить девиц, которые его тащат. Если же ваша чертова армия о них так беспокоится, пусть она тогда выкупит их».

— Она и выкупит, жалкий ты проходимец!

Я отдаю ему дарик. Как бы от лица армии, которая, разумеется, не заплатила бы и ломаного медяка. Да и едва ли мне, зеленому рядовому, ниже которого рангом одни лишь рабы и мулы, пристало представлять воинскую казну. Однако, с превышением полномочий или без оного, сделка совершена, и Аш не без ехидства напоминает мне, что забота о прокорме выкупленной девицы теперь уже лежит не на нем, а на мне.

Я вывожу девушку из колонны, стаскиваю с нее ношу, набиваю ее торбу снедью и тычу пальцем в обратную сторону, давая понять, что она может топать домой. А сам с чувством глубокого удовлетворения догоняю своих.

Ах, до чего же славно шагается с таким чувством, правда, я им наслаждаюсь не долго, поскольку минут через десять малышка снова в строю — и снова с тем же мешком кунжута. Ну и как теперь быть? Не гнать же ее оттуда плетью, уподобляясь старому индюку?

Оказывается, освободить женщину в этой стране не так-то просто. Строго говоря, Гологузка не нуждается в освобождении, ведь она не рабыня и не принадлежит никому. Ни Ашу, ни даже мне. Однако в жизни своей местные жители неукоснительно руководствуются великим множеством правил, среди каковых выделяется так называемый тор — свод установок, определяющих женское бытие, согласно которому каждая женщина должна пребывать аз хакак, «под охраной» какого-либо мужчины. Обычно до замужества пригляд за ней осуществляет отец, потом муж, но если прямые попечители почему-то отсутствуют (чаще всего по причине безвременной смерти от меча, кинжала или копья), то эту обязанность берут на себя братья, дядья или даже сыновья оставшейся без защиты афганки. Получается, что, уплатив за носильщицу выкуп, я как бы взял ее под опеку.

— Теперь ты ее муж, — посмеивается Аш. — Она твоя жена.

Флаг с Толло и другие парни вовсю потешаются над моим затруднительным положением. А заодно предупреждают, что я, влезши в это дело, нарушил еще один афганский кодекс, нангвали, и теперь, если у этой девицы объявятся родичи мужского пола, они просто обязаны будут меня прикончить. Сообщая мне это, они ржут — вот козлы!

— Ты должен понять, Меки, — Аш называет так всех македонцев, это его версия прозвища мак, — подобная женщина, — и он вскидывает обе ладони, словно отталкивая проклятие, — у нас считается наварзал и аффир.

Нечистой и неприемлемой?

— Тогда пусть продолжает работать за плату.

— Какая плата? Я не так богат, чтобы платить чужим женщинам. Я всего лишь бедный старик.

— Ты старый разбойник.

Что тут поделать? Я оставляю Гологузку при Аше, причем, поскольку она продолжает тащить по горам свой мешок, хитрому продувному афганцу по-прежнему начисляются за нее деньги, но ей он при этом не платит ни медяка, заявляя, что это было бы непозволительным расточительством.

И ведь что интересно, чем чаще мы с этим старым мошенником препираемся, тем больше сближаемся и по ходу дела уже начинаем трапезничать вместе, рядком пристроившись к какому-нибудь придорожному камню, способному послужить нам столом. Сдается мне, что при всей своей напускной язвительности мой порыв старик понял — и по-своему даже одобрил.

Однажды вечером, когда я пишу письмо невесте, он, глядя на это, вдруг спрашивает:

— Ты ей обо всем сообщаешь, Меки?

— Обо всем, что ей нужно знать.

Паршивый старикашка заливается смехом.

15

Зиму армия проводит в Баграме, гарнизонном городке, построенном пару столетий назад Киром Великим у подножия центрального горного массива. Широкую защищенную от ветров хребтами и пиками долину, где он расположен, омывают две реки — Кофен (или Кабул) и Панджшер.

Рай, да и только. Так, во всяком случае, представляется нам. Есть где расквартировать войска, есть чем их прокормить, сносный климат, полно фуража и вдосталь места для муштры и учений. Солдат не должен застаиваться. Между тем северные перевалы, по слухам, уже на дюжину локтей засыпаны снегом, а к середине зимы толщина слоя обещает удвоиться. Такая преграда непреодолима даже для Александра, в Бактрию ему не пройти. Как и предсказывал Аш, до весны Бессу со Спитаменом нас нечего опасаться. Однако длинные вереницы верблюдов и мулов продолжают подниматься из Кандагара, доставляя доспехи, оружие, съестные припасы и все необходимое для предстоящего наступления. С одним из таких караванов прибывает и Дария, любовница Илии. Яркая красота этой женщины покоряет сердца обитателей маленького мирка и делает ее чем-то вроде знаменитости, во всяком случае, среди македонцев. А вот афганцы ненавидят свою соплеменницу, связь с захватчиком — это предательство, ниже афганка уже пасть не может. Дария с Илией селятся в старой части Каписы, на уютной улочке с тутовыми деревьями (шелковицами) и дикими сливами. Живут они на широкую ногу, принимают гостей, и мне приходит в голову пристроить свою Гологузку к ним в услужение. Провернув это, я испытываю невероятное облегчение. Что называется, гора с плеч.

Армия между тем занята учениями и строительством нового укрепленного опорного пункта. Предполагается, что он со временем разрастется и станет новой Александрией — возможно, Кавказской.

Теперь мы постоянно видим царя. Каждый день он в сопровождении всего двух вестовых и пары юных телохранителей объезжает обучающиеся войска, часто спешиваясь и указывая на замеченные ошибки. Армия его обожает.

Мы живем в шатрах, выстеленных соломой. Человек по шестнадцать, если не считать женщин, которые стряпают, шьют, стирают — короче, создают нам уют. Нынче даже Лука обзавелся девицей, это длинноногая дылда Гилла. Во всей нашей компании только у меня нет подружки, хотя должен признаться, что у шлюхи я все-таки побывал. Теперь вот гадаю, считать это изменой моей невесте или нет? И выпивать я стал больше, чем раньше. Холодно, скучно — как тут не пить?