Солдаты Александра. Дорога сражений

— Мулы стоят дорого, — замечает Аш.

Мы говорим ему, что знаем это.

— Женщины дешевле.

Мы не понимаем.

Наш хозяин указывает на вьючный тюк и поясняет:

— Три женщины могут нести такой же груз, как один мул, но едят вдвое меньше. Кроме того, в отличие от мулов, — он усмехается, — их можно использовать и по-другому. Особенно по ночам.

Часа за два до полуночи мы, кое-как разобравшись со своими делами, находим дом, где мой брат сумел снять «довольно приличную комнатенку». С ним, как я понял, еще квартируют два его сослуживца.

Дом этот обретается в самом центре поселка Грам Тал, он набит битком, ярко освещен, слышны кимвалы, кифары. Народу там столько, что не протолкнешься, но моего брата нигде не видать. Обстановка походная, можно не опасаться, что ненароком сунешь нос в женские помещения, их здесь попросту не имеется. Зато самих женщин много, они угощаются вместе с мужчинами. Шлюхи, наверное, а может, не шлюхи, впрочем, до их положения на общественной лестнице нам дела нет. Мы ищем Илию, но безрезультатно, у нас опускаются руки. К счастью, во всей этой сутолоке вдруг мелькает знакомая физиономия. Это Коста, бравый историограф, с которым мы виделись по дороге из Фрады. Он охотно соглашается помочь нашей беде. Однако, как выясняется, в доме разом идут четыре пирушки, а все гости перепились и жаждут общения, так что до задней комнаты, где расположился мой брат, мы добираемся только через полчаса.

Комната невысокая, но просторная, убранная в афганском стиле: никаких лож или табуретов, всюду одни лишь ковры, на которых, правда, возлежат отнюдь не афганцы, а основательно нагрузившиеся македонцы. Некоторые уже похрапывают в углах, другие еще сонно вскидываются и таращат глаза, опираясь на стенки, но основное ядро еще держится, и за низеньким столиком продолжается оживленная болтовня.

Илия радостно приветствует нас. Мы протискиваемся к нему и пристраиваемся по соседству с его афганкой. Коста под аплодисменты льет в кратер вино из прихваченного где-то кувшина. Ему рукоплещут бойцы авангарда, разведчики, носящие в знак отличия черно-коричневые шарфы. Мой брат шумно знакомит нас с ними. За его спиной неподвижно, как статуя, стоит афганский шикари. «Горный волк» в переводе. Так называют местных проводников, сопровождающих передовые кавалерийские патрули. Вид у таких горцев самый свирепый и дикий, что, как правило, не расходится с нравом.

Этому малому за пятьдесят, он жилист, тощ, его огромные черные усы густо напомажены, а мешковатые штаны хурган заправлены в мягкие кожаные сапожки. Наряд дополняют облегающая торс безрукавка, свободная куртка и шерстяное петту — что-то вроде накидки, служащей также подстилкой и одеялом. Картину вершат три неизменных афганских ножа, заткнутых за обернутый вокруг талии малиновый кушак, и два кизиловых дротика с железными остриями.

Афганца брат нам не представляет: это, наверное, против каких-то там правил. Из его писем домой мне известно, что он хорошо изучил обычаи целого ряда местных племен, даже вроде бы сделался подлинным знатоком в этом смысле. В этой стране у него много приятелей, особенно среди северных дикарей. Он храбро бился с бактрийскими и согдийскими конниками под Вавилоном и по всей Персии, а после победы стал царским курьером, дорос до посланника и, мотаясь по Азии, привлек на сторону Александра немало туземной знати. Знаком Илия и с такими могущественными вельможами, как Оксиарт и Спитамен, но те теперь держат сторону претендента на престол Персии Бесса и кочуют с ним по Бактрийской равнине. Впрочем, ни о них, ни вообще о своих служебных делах Илия говорить, похоже, не склонен. Не заговаривает он и с афганцем, тот просто стоит столбом за его плечом и молчит.

Я прошу брата принять нас с Лукой в свой отряд. Хотя бы конюхами, если нельзя по-другому. Илия смеется, обращает все в шутку, как видно, не хочет подвергать меня риску. Служба в авангарде опасна.

— Поговорим потом, — отмахивается он. — Давай лучше выпьем.

Я поражен тем, сколько он пьет. Льет и льет в себя чашу за чашей. В Македонии Илия очень редко прикладывался к хмельному, а тут его как подменили. Впрочем, и все собравшиеся тоже не дураки в этом смысле: пойло из ржи и ячменя они хлещут как воду. Я пытаюсь не отставать, но вскоре комната начинает вращаться перед моими глазами. От брата это не укрывается, и он смеется опять. По праву — сам-то он головы не теряет. И даже когда подбавляет кому-то вина, не проливает ни капли.

Я все присматриваюсь к нему, отмечая серебро седины в медных густых волосах. Они не подстрижены, а свободной волной ниспадают на плечи, прикрывая тянущийся от уха (половина которого начисто срезана) до подбородка шрам, нанесенный, похоже, кривым восточным мечом. На левой руке брата не хватает двух пальцев, а правая рука его полностью не разгибается. По этой причине Илия не может взять чашу, не подавшись всем телом вперед, а когда он, извинившись, покидает компанию, чтобы опорожнить мочевой пузырь, встать из-за стола ему помогает сожительница. Дело тут вовсе не в опьянении, просто спина его тоже повреждена.

Заметив мой взгляд, он смеется:

— Что, братишка, не одобряешь мои возлияния? Но учти, завтра на рассвете, когда ты и глаз-то еще не разлепишь, я уже буду в седле, готовый на все.

Я верю ему. И потертая амуниция, и выдубленная ветрами и солнцем кожа, и чисто выбритое («друзья», как и сам Александр, не носят бород) лицо подтверждают его слова. Он настоящий воин.

Подруга Илии, в отличие от своего все еще продолжающего стоять соплеменника, сидит на ковре рядом со мной, но представлять ее мне брат не спешит, тоже, по-видимому, из-за каких-нибудь заморочек. Она очень хороша собой и происходит (как мне становится позже известно) из пактианов, обитающих под Газни. Вообще-то как здесь, на Востоке, так и в Македонии женщинам на мужских попойках не место. У нас это верх неприличия, а по местным понятиям — небывалая дерзость, чреватая для преступницы многими неприятностями, вплоть до самой суровой из кар, но в этой компании такие мелочи никого не волнуют. Сама красавица держится вполне непринужденно и даже, когда гомон временами стихает, пытается научить меня выговаривать пару фраз на дари. Ее греческий довольно правилен, но, видимо, перенят у солдат, ибо изобилует вульгаризмами, которые произносятся с очаровательным простодушием. Я расслабляюсь, меня охватывает приятная теплота. Уговорить мило щебечущую прелестницу рассказать, как она сошлась с Илией, мне не удается, зато я узнаю от нее кое-что о нашем третьем брате, Филиппе. Он благополучно вернулся из Индии, а сейчас во главе внушительного отряда опять отправился за Гиндукуш, в Северный Афганистан, где в тылу врага ищет для Александра новых союзников. Ясное дело, не с пустыми руками: вьюки его «аж трещат от деньжищ».

Уже где-то за полночь наш бравый историограф Коста умудрился повздорить сразу с обоими компаньонами Илии по квартире. Камнем преткновения в их раздоре стал недавний заговор против царя. Вернее, то, как царь с ним разобрался. Ход делу был дан под Фрадой. Там Александр перед всей армией обвинил в измене Филоту — сына Прамениона и командира отряда «друзей». Военный суд признал Филоту виновным и приговорил к смертной казни. Кроме того, убит был и сам семидесятилетний Праменион, старейший наш полководец, покрывший себя славой еще при Филиппе, хотя никаких доказательств его причастности к заговору не нашли. В войсках это породило волну недовольства, тем паче что пострадали еще десятка два заслуженных командиров, всю вину которых составляло родство или дружба с казненными. Некоторые из них тоже были преданы смерти, других отправили в заточение или изгнали из армии, лишив наград и каких-либо прав.

Товарищи брата считают, что эти действия правомерны.

— Так поступают все цари со времен Агамемнона, — пытается втолковать Косте Деметрий, очень молодо выглядящий, но уже побывавший во многих боях командир, о чем свидетельствуют его шрамы. — Человек, уличенный в попытке совершить государственный переворот, должен быть уничтожен. Любой монарх просто обязан незамедлительно казнить заговорщика, а также истребить всех мужчин его семьи. Всех поголовно, включая младенцев. Иначе те, кого пощадили, начнут ему мстить. Если не сразу, то позже, когда войдут в силу. Измену следует безжалостно искоренять даже в мирное время, а сейчас нам и вовсе заказана мягкость. Мы на вражеской территории, идет война.

Коста снисходительно улыбается:

— Да, друг мой, тут ты попал в самую точку. Только какую войну ты имеешь в виду? Если афганскую, то она катится своим чередом, о ней можно не беспокоиться. Александр сейчас ведет другие, более важные для себя битвы. Они идут внутри армии. Старый порядок борется с новым. Догадайтесь: чью сторону держит наш царь?

Оппоненты мрачнеют. Александр непогрешим. Никому не дозволено проходиться на этот счет даже в шутку.

— Как ты смеешь, — грозно вопрошает «друг» постарше, — сомневаться в беспристрастности нашего государя?

— Я лишь сказал, что все эти казни кое-кому пришлись очень кстати, — ничуть не робея, гнет свое летописец. — Или ты ослеп и не видишь, что войска наши переполнены чужаками. В начале кампании наша армия почти целиком состояла из македонцев — а что теперь? Она сделалась по преимуществу наемной и, можно даже сказать, иноземной. Персидской, индийской, сирийской, армянской, лидийской, каппадокийской — какой угодно, но уже не македонской и даже не греческой. Братья, оглянитесь по сторонам. Еще год назад две трети наших нынешних кавалеристов дрались против нас. Кому они теперь хранят верность? Только одному человеку, тому, чья снисходительность подарила им жизнь и от чьей милости теперь зависит их будущее.

— К чему ты клонишь, брат?

— А к тому, мои отважные командиры, что эта афганская операция, которая, как все мы считали, должна была завершиться полгода назад, вот-вот сменится новой, а та еще одной — и так далее, без конца и без края. Вы полагаете, что наши войска выметут дочиста Афганистан и вернутся домой к зимним празднествам? Не дождетесь! Александр создает новую армию для непрестанных боев. Чтобы сражаться, и только сражаться. Здесь, на Востоке — везде! Ниспровержение царя Дария — наименьшая из его побед. Он одолел вас! Уже одолел, а вы этого даже не замечаете! Верней, не желаете замечать.

— Не стоит, пожалуй, так уж принижать нас, — звучит голос моего брата, и все оборачиваются к нему. — Ты предложил нам оглядеться по сторонам? Оглянись сам. — Илия обводит рукой комнату. — Кого ты видишь? Воинов, каждый из которых не раз смотрел в лицо смерти и готов в любой день опять встретиться с ней. Какое нам дело, куда бросит нас Александр? Или против кого? Он наш командующий!

При этом комната просто взрывается. Все рукоплещут словам Илии.

— Или это не его гений ведет нас от победы к победе, от безвестности к славе? Или это не он сделал нашим весь мир? Что мы без него? Где, кем бы мы были, служа кому-то другому?

И снова восторженные восклицания.

— Помнишь, как сказано в «Киропедии» у Ксенофонта? — спрашивает Илия летописца.

С тобой нам не страшно даже во вражеских землях. Без тебя нас страшит даже дорога домой.

Расстаемся мы с братом уже под звездами. Зная, что завтрашний день уведет его в горы, он крепко обнимает меня на прощание.

— Неужели ты так и не поинтересуешься, как там наша матушка и сестренка Елена? — спрашиваю опечаленно я, поскольку о доме мы с ним не сказали ни слова.

— Да-да, конечно.

Но я вижу, что его все это не занимает. Шикари подсаживает афганку в седло, она ждет, когда брат освободится, и я прерываю рассказ.

Илия ловит мой взгляд и говорит ласково и одновременно сурово:

— Не думай о доме, Матфей. Не трать зря время. Это ничего не дает, кроме боли.

13

Ясным погожим утром мы снимаемся с места и берем курс на Гиндукуш. Аш, недавний наш благодетель, а ныне наемный погонщик мулов, действительно сумел найти для нас партию женщин-носильщиц. Клянется, что они очень крепкие, но не упрямые и совсем мало едят. Чем они хуже недостающих животных?

Я пробыл в Афганистане достаточно долго, чтобы счесть эту замену приемлемой.

Хорошая сделка.

Города Кандагар, откуда выступает армия, до нашего прихода сюда не существовало. Мы сами воздвигли его по велению Александра. В двадцать дней возвели стены с внушительными палисадами, проложили улицы и выкопали оборонительный ров. Правда, пока за фортификациями прячутся в основном лишь палатки, но это не важно. Когда поселенцы отстроятся, тут закипит полнокровная жизнь. В цитадели оставлен гарнизон греков-наемников и старослужащих македонцев, по большей части из тех, кому годы не позволяют двигаться дальше, а амбиции — к дому. У этих малых всего две задачи: во-первых, приглядывать за рекой, а во-вторых, за дорогами нижней долины. Иными словами, они должны заступать путь врагам и беспрепятственно пропускать всех, кто идет с миром. В особенности торговцев, гонцов и армейских снабженцев.

Официально новый город нарекли было Александрией-в-Аракозии, однако персы, а с ними и все остальные тут же стали звать его Искандагаром (Александровым градом), переиначив название на местный лад.

Весть о надежном оплоте спокойствия, вдруг появившемся в многострадальном краю, разлетелась мгновенно, и к Искандагару, или (что привычнее) Кандагару, потянулся обездоленный люд. Мужчин, правда, в этом потоке пока маловато, зато полным-полно женщин, по большей части молодых и голодных. Это пешнарван — отверженные, которых война лишила всего.

Армию, движущуюся по зеленому поясу Южного Афганистана, беспрерывно донимают полчища слепней, оводов, шершней, комаров, вшей и блох. Тропа вьется вдоль оросительных каналов, тянущих воду из топей, порождающих целые облака мерзкого мелкого гнуса, который забивается в рот, в ноздри, в глаза, даже в зад. Худо приходится не только людям, но и животным. Спрятаться нет ни малейшей возможности: кисея и защитные сетки не помогают. Как ни кутайся, как ни мажь себя грязью — все это ни к чему не ведет. Кровососы бесчинствуют, хотя у реки Аргандаб начинается очень пологий подъем — миль этак на пятьдесят марша. Затем тропа резко забирает вверх, уходя к горным вершинам. За деревушкой Омир Задт (Нос Наставника) она уже так крута, что колонна растягивается на мили. Наши биваки лепятся к горным склонам, как ласточкины гнезда.

Погода тоже не балует — дождь сменяется градом, град снегом, а снег тем же дождем. Мулы ночами ревут, они чуют близкую зиму, им хочется встретить ее в теплых стойлах, а не в горах, где так холодно и так трудно дышать.

Как я уже говорил, за нашим подразделением помимо восьми мулов следуют одиннадцать женщин, подгоняемых расторопным афганцем. Надо признаться, не только мы такие смекалистые: многие тоже используют для переброски груза носильщиц, в крупных обозах число их доходит до сотни, а то и до двух. Одеваются эти туземки очень однообразно. Все как одна облачены в шаровары и безрукавки, также для них обязательны петту и пашин. Петту, если вы помните, это накидка, а пашин — мягкая и довольно удобная обувь.

Дешевизна — вот главное преимущество женщин перед любым видом вьючной скотины. Тяжелые переходы, особенно по горам, чреваты опасностями. И люди, и животные порой оступаются, срываются с круч, они могут покалечиться или погибнуть, но мул стоит дорого, а потеря какой-то афганки больших убытков не повлечет. Однако, даже и пребывая в столь незавидном (хуже скота) положении, некоторые из этих худощавых и темноглазых девиц притягивают к себе взгляд. Я, например, временами посматриваю на одну очень юную (ей лет семнадцать) дикарочку, чем-то схожую с моей сестренкой, да, честно говоря, и с невестой, хотя мне, конечно, и в голову не приходит как-то сравнивать их. Эту девчонку наши оболтусы прозвали меж собой Гологузкой за обыкновение, присаживаясь, как это принято у афганцев, на корточки, высоко задирать свое петту. Ясно ведь, что она не видит в том ничего неприличного, а дурачью только бы зубоскалить. Настоящее имя дикарки Шинар, и отличает ее от товарок блеск глаз. В них светятся живой ум и достоинство, чего не скажешь о прочих афганках. К тому же эта тонкая как тростинка малышка удивительно сильна: несет вверх по склону мешок с кунжутом в добрую половину своего веса и даже не гнется. Ей под стать разве что долговязая деваха по имени Гилла, глаза у той, кстати, тоже блестят.

Правда, моя малышка все время молчит, а поскольку меня начинает грызть любопытство, я на четвертый вечер подхожу к Ашу. Хочу, чтобы тот порасспрашивал, как ее угораздило вляпаться во все это дерьмо. Афганец, однако, одергивает меня. Такие вопросы не задают, что ты, что ты.

Впрочем, он дает мне понять, что случай тут исключительный. А все остальные женщины — обыкновенные беженки из сгоревших селений. Отцы их и братья либо мертвы, либо где-то скрываются, либо проданы в рабство.

— Македонцами?

— Нарик та? Какая разница?

Послушать старика, так этим женщинам еще повезло, что они попали к нему. Аш вполне искренне считает себя их благодетелем. Ведь это он нашел им работу, пусть за скудную пищу, зато голодная смерть ни одной из них не грозит. Как бы еще они выжили, если и предки, и небесные покровители за преступления, совершенные ими то ли в прошлой, то ли в нынешней жизни, бросили их на произвол судьбы.

Я спрашиваю Аша, откуда ему это известно, он же в ответ поднимает ладони к небу:

— Не будь на то Божья воля, ничего страшного с ними не случилось бы.

Аш обращается с носильщицами как с животными, кричит на них, хлещет их плетью. Подгоняет пинками, останавливает ударами, они для него только скот.

Тот, кто не видел мула, навьюченного афганцем, понятия не имеет, как выглядит перегруженное животное. Бедные четвероногие еле плетутся, прогибаясь под ношей, но женщинам приходится еще хуже. Мулам хотя бы берегут спины, на то существуют подкладки, попоны, вьючные седла и все такое. С женщинами иначе — им просто вручают мешок или короб и молча указывают, куда идти. Если они спотыкаются, их бьют, если они падают и не могут встать, их ношу делят между остальными, а самих оставляют ждать смерти.

Девушка, прозванная Гологузкой, первой пытается выразить недовольство. Я становлюсь случайным свидетелем этого у переправы через небольшой горный ручей и готов поклясться, что старый негодяй не изумился бы больше, если бы с ним вдруг заговорил какой-нибудь мул. Ну а отклик его предельно прост: он хватается за чата — веревочную узловатую плеть — и задает строптивице порку, причем хлещет свирепо, наотмашь. Жилистая рука его так и ходит вверх-вниз. Я рвусь прекратить избиение, но Чуб перехватывает меня:

— Куда лезешь, малый? Эта девчонка принадлежит старику, сунешься — оскорбишь его честь.

— Да плевал бы я на него! И на честь его тоже!

Но этим моим ворчанием все и кончается: командир не дает мне вмешаться, а старик, заметив мой порыв, обрушивает на лишившуюся сознания жертву град новых ударов. Они уже вроде бы ни к чему, но ему явно хочется показать, кто тут хозяин.

Наконец избиение прекращается, и девушка остается лежать на дороге. Ни одна из товарок даже и не пытается прийти ей на помощь, чтобы не разделить ее участь. Не позволяют помочь ей и мне.

Когда полчаса спустя колонна отправляется дальше, никто не оглядывается на недвижное тело — что толку глазеть на брошенный труп? Но, пройдя несколько миль вверх по тропе, я опять вижу эту девушку среди носильщиц. Ее ношу, распределенную между другими афганками, снова взваливают ей на плечи. Она бредет с трудом, молча, как бессловесная тварь.

Теперь вокруг нас одни только горы. Ночью женщины спят вповалку, завернувшись в свои дырявые разлохматившиеся петту. Однажды ближе к полуночи наш чубатый командир, заявив, что у него уже яйца вспухли и что он готов сейчас вставить хоть бабе, хоть тому же ослу, смотря кого встретит, отправляется попытать счастья, но тут же прибегает назад, зажавши нос и причитая, что так отвратительно не воняет и в самом засранном нужнике. Приходится бедняге, что называется, вершить дело «всухую».

Мы поднимаемся все выше и выше. В других армиях у солдат есть прислуга. В армии Александра солдат весь свой скарб несет сам, а вьючные животные влекут следом палатки, веревки, шанцевый инструмент, запасное оружие и доспехи, а также собственный корм. Каждый третий мул нагружен одним фуражом.

Ветер в горах пронизывает человека насквозь. Мало того, он еще дико завывает в расщелинах и теснинах. Внизу, в долинах, переносить непогоду легче, а тут один этот вой может свести с ума. Порой тропа ныряет под низко нависающие над ней козырьки, словно ее кто-то продолбил в каменной толще. Приходится пригибаться и тащиться на полусогнутых, иначе твоей черепушке несдобровать. Здешние ветры, как правило, с утра дуют в гору, а к ночи под гору. Правда, в бурю, а они тут нередки, вихри треплют тебя, как хотят.

И вот что еще я скажу: прав был Аш, хренов старикашка, насчет своих женщин. Они у него очень крепкие. Честно говоря, даже покрепче иных солдат. Обувка у них тряпичная, одна видимость, а не обувка, а они чешут в ней как ни в чем не бывало по самым острым камням. Чапают и по льду, и по осыпям, что твои мулы. Впрочем, это сравнение уже не для Луки. Друг мой и земляк, поглядывая на наших спутниц, начинает задумываться и вздыхать.

— То ли я просто слишком долго топаю по этой тропе, то ли еще что, Матфей, — говорит он, — но, по мне, некоторые из них прямо милашки.

Создается впечатление, что главным занятием подавляющего большинства жителей Афганистана является откровенный разбой. В каждой горной щели прячется шайка, взимающая с путников пошлину. Александр хочет отучить дикарей от столь малоприятных повадок, но это из области долгосрочной политики, а пока к узким проходам и перевалам приходится высылать патрули, чтобы очистить от всякой швали господствующие позиции и тем самым обезопасить маршрут. На такие задания посылаются добровольцы, и мы с Лукой приохотились раз за разом подходить к Чубу, выкрикивая свои имена. Все, что угодно, лишь бы нарушить монотонность нескончаемого перехода.

Скоро мы привыкаем к патрульным вылазкам, как коты к сметане. Ежедневные стычки вливают в нас бодрость. Местная рвань, с какой мы имеем дело, неплохо вооружена. Правда, не луками (на такой высоте стрелы сносит ветром), а пращами, но камни, пущенные из «ручных катапульт» вниз по склону, запросто могут пролететь четверть мили, а ведь каждый из них размером с детский кулак. Поцелуешься с подобным «подарочком» и, уж будь уверен, забудешь и думать, начислят тебе боевые, как полагается, или нет. Так вот мы и гоняемся за этими оглоедами от завала к завалу, а те, не принимая боя, осыпают нас издали булыжниками и бранью и тут же прячутся в скалах. Их мальчишки, ловкие и пронырливые, крадутся за нами, они не спускают с нас глаз.

Зато теперь мы ночуем в заоблачных высях. Кругом горные луга, ракитники, вереск; выше одни лишь нетающие снега. Днем тут очень жарко, солнце, до которого, кажется, рукой подать, припекает вовсю, но по ночам царит жуткая холодина. Зуб на зуб не попадает, да и вдобавок утром горяченького в себя не вольешь. Воздух такой разреженный, что похлебку толком не разогреть, сварить яйцо невозможно, дышать тяжело. Рванешь трусцой в камни справить нужду и уже задыхаешься.

Но вот поганая мошкара, как ни странно, не отстает.

Как-то на пятый день очередной нашей вылазки мы натыкаемся на Флага, Толло и Стефана. А порядок такой, что каждому патрульному отряду положено после пятидневного рейда возвращаться на отдых к колонне, но нам не хочется разлучаться. Ну их подальше, все эти правила. Здесь, наверху, вольная воля, никто не нудит, не стоит над душой. А что делать, мы знаем и сами. Главное — не дать разбойникам вышибить нам мозги снарядами из своих «ручных катапульт». А вероятность того, что они изрубят нас в фарш в честной схватке, практически равна нулю.

На высоте даже Аш кажется неплохим малым. Двигаясь все вместе дальше, в одной из ложбин мы набредаем на несколько брошенных вражеских лагерей. Для нас они все одинаковы в своем убожестве. Однако Аш видит различия и говорит, что в прежние времена такое соседство было бы невозможным. Каждое племя сидело на своей территории и ревниво ее охраняло. Но нашествие маков объединяет народы.

Я расспрашиваю афганца о Спитамене. Оказывается, Аш знает его, точнее, он знал его отца. Тот был героем и пал со славой, заступая Александру дорогу к Персидским Вратам. А вот самого Спитамена, нынешнего нашего недруга, в воины не готовили. Мальчик рос болезненным, всем видам упражнений предпочитал книги и вырос отменным звездочетом и знатоком учения Зороастра.

— Что-то он очень быстро спустился со своих звезд на землю, — ворчит Флаг, явно намекая на то, что творят с пленными македонцами приспешники Волка Пустыни.

Он рассказывает обо всех этих зверствах Ашу.

Аш пожимает плечами.

— Ты бы тоже небось с удовольствием пил нашу кровь, ты, старый овечий вор?

— О да, — усмехается Аш.

Его послушать, так Спитамен станет самым упорным врагом из всех, с какими только приходилось сталкиваться Александру.

— Этот молодой человек даже дерзостней, чем ваш царь, ибо его воинский дар не от выучки или опыта, но от Бога. Сами смотрите: преследуя его, вы пересекли половину нашей страны, но при этом сейчас ничуть не ближе к нему, чем в начале пути.

Спитамен убежал так далеко, заявляет нам Аш, что раньше весны мы ни за что его не нагоним. А когда нагоним, он будет подстерегать нас и драться с нами, как волк в темноте.

— Вы повернетесь — его уже нет, он давно в другом месте. А как только расслабитесь, он опять ударит.

Аш предрекает, что Спитамен измотает нас, сделав своей союзницей нашу же собственную воинственность, ибо мы от природы нетерпеливы.

— В конце концов вы сами потребуете увести вас отсюда. И ваш царь согласится на любой мир, какой только ему будет предложен. Верней, до какого тут снизойдут.

Солнечный свет в горных высях, особенно там, где лежит снег, слишком ярок, он ранит глаза, и мы, чтобы не ослепнуть, по совету наших шикари обзаводимся повязками с множеством крохотных дырочек в них. Эти повязки должны защитить наше зрение. Они и защищают, но плоховато. Свет проникает сквозь все. Сквозь кожаные стены палаток, сквозь вдвое сложенные шерстяные накидки и дополнительные накладки из конского волоса.

Смотреть можно только прищурившись, зато виды здесь завораживающие.

— Как думаешь, на какой мы сейчас высоте? — спрашиваю я Флага, когда мы переваливаем через очередной кряж.

— Мне кажется, — отвечает он, указывая на нижний заснеженный пик, — вон та горушка будет повыше Олимпа.

Что ж, вполне вероятно.

Как ни странно, с Ашем очень сблизился Стефан. Поэт и погонщик мулов часами ведут пространные разговоры, находя в этом, похоже, огромное удовольствие.

Как-то раз, когда мы снимаемся с лагеря, Стефан обрызгивает водой наши спины. У пактиан это означает «Бог в помощь».

Старик заважничал, он постоянно что-нибудь изрекает.