Русское движение за тридцать лет (1985-2015)

Однако главное — партия создала прецедент присутствия русских националистов в Государственной Думе (Н. Лысенко). Кроме того, именно при НРПР была создана одна из первых военизированных организаций — Русский национальный легион, в который принимались «славяне, имеющие твердые национальные и государственные (имперские) убеждения». Бойцы Легиона сражались на стороне непризнанной Приднестровской Молдавской Республики и на стороне сербов на территории Югославии.

Это, по сути, был первый опыт нового русского национализма: этнического, бескомпромиссного, беспримесного, радикального, не путающего национализм с патриотизмом и государственничеством. Хотя и с оттенком неизжитого еще империализма.

Рождение этнического национализма — эпохальный сдвиг в общественном сознании — во многом обусловлено тем, что как сам Лысенко, так и его ближайший помощник Павлов по образованию — биологи, отлично понимающие смысл и значение биологического фактора в жизни. Народ, нация есть, прежде всего, биологическая порода: этот ясный и однозначный тезис никому из них не надо было объяснять.

«Национальная сверхидеология» была провозглашена на IV съезде НРПР (1995). В ней был впервые широковещательно заявлен основополагающий принцип национализма: «первичность нации по отношению к государству». Партия отмечала, что Россия является мононациональной страной; она выступала за переход к унитарному государству с экономикой китайского типа, с обязательным подавлением любых проявлений «космополитизма» и «интернационализма». Кроме того НРПР поддержала действия исполнительной власти в Чечне, и не признала суверенитета Украины и Белоруссии.

Тогда же Николай Лысенко прочитал доклад «Итоги пяти лет борьбы русского национального движения». В нем был провозглашен отказ от фашизма, ксенофобии, германофильства.

Весьма характерной, многое определяющей чертой идеологии НРПР был осознанный выбор союзнических отношений с главными мировыми противниками исламского фактора и этнических мусульман: евреями и армянами. К тем и другим Лысенко считал возможным обращаться за помощью и поддержкой, в т. ч. материальной. При этом НРПР заявила о борьбе с «ордами из Кавказа и Средней Азии», призвала «очистить Россию от черной саранчи». Включались ли армяне в число «саранчи», не уточнялось.

3 декабря 1994 года в Санкт-Петербурге состоялся IV Всероссийский съезд Национально-республиканской партии России. На этом съезде произошёл раскол партии на две фракции во главе с Николаем Лысенко и Юрием Беляевым.

Правда, политический секретарь партии Павлов утверждал, что никакого раскола в НРПР не было, а той партии, которую якобы возглавляет Ю. Беляев, просто не существует. Но в действительности за Беляевым осталось большинство, партия сделала выбор в пользу бывшего следователя МВД: все равно, как если бы в свое время НСДАП поставила Рема на место Гитлера. Мозгом НРПР стал профессор Петр Хомяков, полностью подчинивший Беляева своему духовному влиянию. Он, кстати, и стоял за партийным антилысенковским переворотом.

В 1995 партия принимала участие в выборах в Госдуму, но без успеха, а затем, после ареста Лысенко в 1996, произошёл окончательный переход партии под руководство Юрия Беляева.

В 2000 г. НРПР Беляева была перерегистрирована как Партия Свободы.

ИТОГИ ДЕСЯТИЛЕТИЯ

Итак, в 1985–1995 гг. произошли важные перемены в истории русского общества.

Во-первых, закрылась важная страница массового русского патриотического движения советского толка, связанная с «Русской партией внутри КПСС» и ВООПИКом. Остаточные ресурсы, в том числе человеческие, были либо утилизованы КПРФ, либо бездарно истрачены на симулякры национального движения типа РНС, ФНС, РОС и др. Большинство участников были вынуждены заняться элементарным выживанием (писатели, ученые, педагоги, вообще интеллигенция) и выбыли из рядов актива, демобилизовались. Одним из важных отрицательных итогов чего стало резкое снижение всего культурного, интеллектуального уровня Русского движения и резкое сужение круга лиц заинтересованных и прикосновенных. Преодоление тяжких последствий этого стало происходить только с середины 2000-х гг., что связано с деятельностью некоторых сайтов (прежде всего АПН) и журнала «Вопросы национализма», вокруг которых вновь стали концентрироваться серьезные русские интеллектуальные силы.

Во-вторых, родилось новое массовое русское националистическое движение, базирующееся на рудиментах прежнего русско-советского патриотизма, но наполненное новыми людьми, молодыми и не слишком образованными[25]. Резкая смена контингента оказалась связана с тем, что посвящать время политической практике в наибольшей степени могли лица, либо еще не социализированные (школьники, студенты, дембеля), либо утратившие социализацию (безработные, отставники, пенсионеры). В то время как все сколько-нибудь социально полноценные люди оказались заняты исключительно сохранением своего статуса и содержанием семей — т. е. выживанием.

Новое русское движение оказалось, однако, помечено родимыми пятнами советской и/или антисоветской эпохи: право-консервативным православным монархизмом либо лево-консервативным социализмом. Принципиальной новизны эти направления не содержали, а потому вскоре вступили в противоречие с растущим национальным самосознанием русских, которое требовало расставания с ветхими идеями и решительного обновления дискурса. По сути, Русское движение оказалось уже к середине 1990-х годов на ложном распутье, ведущем либо во вчерашний, либо в позавчерашний день. Выбор неудачный в любом случае, в действительности — тупик.

Идейный тупик постсоветского национал-патриотизма проявлялся не только в сдаче загнивающих теоретических позиций, но и в неизбежном развале и деградации соответствующих организаций, в первую очередь — таких флагманов, как «Память» и РНЕ. Недаром Васильев и Баркашев так не любили и опасались «умников»…

Таким образом, к середине 1990-х, высветилась главная проблема, тормозящая развитие русского движения: отсутствие новой — цельной, внятной, непротиворечивой и мобилизующей — идеологии русского национализма.

На преодоление этой проблемы в верхнем слое Русского движения ушло еще около десяти лет. В нижнем же она не преодолена и до сих пор.

В-третьих, среди бурно плодящихся и взаимодействующих национал-патриотических организаций возникло стремление выйти из тупика, уйти от обветшалых стереотипов, наметились ростки нового, а именно: 1) неоязычество, 2) чистый, беспримесный (этнический) русский национализм, 3) национал-капиталистический и национал-демократический тренд (об этом ниже). Появление указанных тенденций неизбежно вело к конфликту с национал-патриотизмом старого типа, поэтому вся середина и вторая половина 1990-х отмечены крутыми идейными баталиями.

РАЗДЕЛ II.ВТОРАЯ ПОЛОВИНА 1990-х гг

С середины 1990-х и до начала 2000-х годов в русском движении происходят важнейшие события и перемены: распад постсоветского русского национализма и формирование нового русско-националистического дискурса.

К сожалению, данный период в истории Русского движения не только не освещен в источниках подобающим образом, но и существенно искажен академической наукой. Здесь имеется в виду книга В.Д. и Т.Д. Соловей «Несостоявшаяся революция» (М., Феория, 2009), где авторы — два доктора исторических наук, брат и сестра — попытались нарисовать очерк «русской идеи» от ее истоков до наших дней.

В книге много удач и даже открытий, но все удачи заканчиваются, когда начинаются наблюдения по поводу современного национализма именно с середины 1990-х годов. Вплоть до потери или подмены объекта исследования.

Отчасти это связано с недостатками метода. Кто только не зачислен Соловьями в русские националисты! Тут оказались не только Бабурин, Руцкой или Нарочницкая (имперски настроенные патриоты, т. е. «недонационалисты»), но даже евразиец Дугин, даже великодержавный космополит Проханов, большевик-интернационалист Лимонов и оборотень Жириновский, а с оговорками — так даже и Анатолий Чубайс. Словом, все те, кого реальные русские националисты никогда не согласятся считать националистами, разве что с приставкой «квази».

Соловьи судят с позиций сторонних наблюдателей в Русском движении, сами они далеки от его внутренних обстоятельств (возможно, по причине собственного украинско-еврейского происхождения), чем и объясняется во многом дрейф их объекта исследования, когда оптика историков вперяется вместо оригинала — в копию или симулякр. Именно поэтому некоторые важные, ответственные инвективы и рекомендации авторов бьют мимо цели: они несоотносимы с реальным Русским движением.

Соловьи стремятся к широкоформатной панораме, они пишут несколько свысока: «Калькулирование идеологических различий между мелкими группками и крошечными партийками — занятие сродни изучению сегментов дождевого червя». Не только продвинутые гельминтологи, но и многие историки сочли бы это заявление кощунственным и лишающим исследователей перспективы. Ведь движение истории иногда заметнее не в массах, а в узких кружках («якобинских кафе»); просто всему свое время. Иной раз нужен телескоп, а иной — и микроскоп. Оттого, что у русских националистов сегодня нет крупных организаций, подобных «Памяти» или РНЕ, или той же НДПР периода подъема, не следует пренебрегать изучением малых и даже экспериментальных групп.

Сказанное в максимальной степени относится к национализму как идеологии (такой угол зрения избрали сами авторы). Но Соловьи не бывали в русских дискуссионных клубах 1990-х гг.: ни в Российском общественно-политическом центре на семинаре «Национальная доктрина России», ни в Государственной Думе на семинаре «Нация и государство»), ни на иных такого же типа толковищах. А зря. Именно подобные микроплощадки да некоторые полуэкспериментальные СМИ своевременно послужили подлинными лабораториями русского национализма, в которых и дистиллировался актуальный дискурс.

Не случайно в библиографии, относящейся к 1990-2000-м годам, у Соловьев нет ни одного (!) инсайдерского источника, кроме конъюнктурной книги Петра Хомякова, и авторы вынуждены опираться на популярные либерально-демократические поделки «специалистов» («верховских-прибыловских»), коих никогда на пушечный выстрел не подпускали к Движению и чьи многостраничные заказные творения в значительной степени являются туфтой в самом строгом научном смысле слова. Итак, можно с огорчением отметить, что раздел книги, посвященный последнему двадцатилетию, фундирован слишком недостаточно.

Этот пробел дает себя знать в некоторых принципиальных моментах. В частности, ожесточенная дискуссия между патриотами и националистами, четко и навсегда размежевавшая их во второй половине 1990-х, прошла мимо внимания Соловьев, по старинке отождествляющих эти понятия. Верно отметив, что в 1990-е «была воспроизведена основополагающая дилемма: русские для государства или государство для русских», Соловьи ошибочно отнесли ее в целом к националистической парадигме, в то время как она лишь воплощает пресловутую дилемму «патриотизм — национализм».

То же касается оппозиции «национализм политический — национализм этнический», которую Соловьи полагают мифом. Но это не так. Мифом, если на то пошло, можно счесть сам по себе политический (гражданский) национализм, в маске которого обычно выступает заурядный патриотизм. Но теоретическое, идейное противостояние им порождено вполне реально, как в глобальном (контроверза французской и немецкой концепций нации), так и в местном российском масштабе.

То же можно сказать и об оппозиции «национализма слесарского» (эта разновидность отмечена Соловьями) и «национализма профессорского», сложившегося к концу 1990-х. Сегодня именно «профессорская» разновидность доминирует и определяет сам дискурс — и это ново и важно, но Соловьями, хотя их самих вполне можно записать в победители, этот факт не отражен.

О том, что с середины 1990-х гг. Соловьи сняли руку с пульса реального русского движения, погрузившись в проблемы теории, говорит погрешность в десять (!) лет, с которой они датируют такую важную вещь, как размещение в «фокусе русского националистического дискурса» двух тем: «Россия как национальное государство» и «Возможность национальной демократии». Не в середине 2000-х, как они уверяют читателя, а в середине 1990-х гг. произошло это знаменательное событие, о чем свидетельствуют многочисленные документальные памятники, среди которых на первом месте своеобразный итог дискуссии — проект новой Конституции России (1997).

К издержкам отстраненно-наблюдательской позиции Соловьев можно отнести также демонстративную недооценку языческого («родноверческого» в интерпретации неоязычников) тренда в русском движении. В то время как на деле мы имеем полномасштабную подвижку всего движения в целом, что соответствует тому общему процессу неоварваризации, расхристианизации и дегуманизации, который так удачно подметили и так блестяще описали Соловьи. Наличие в руководстве русских националистических организаций и СМИ лиц нехристианской ориентации во всевозрастающем количестве, сдача лидирующих позиций ортодоксальными христианами, определенное вытеснение их на периферию движения, архаизация и маргинализация — все это симптомы, важные для прогнозиста. Можно с уверенностью сказать, что они означают неизбежную и необратимую дальнейшую этнизацию дискурса, рост ксенофобии и антисемитизма, переход к крайним непарламентским формам политической борьбы, к пути «железа и крови» в государственном строительстве и т. д.

Отсутствие инсайдерской информации, излишнее доверие к ангажированным источникам и пренебрежительное отношение к «малым сим» приводит авторов к репликации поверхностных и/или мифологических сведений о конкретных национал-патриотических организациях (КРО, «Родина» и др.) и политических деятелях (Лев Рохлин и др.). Истинная подоплека многих важных событий оказалась от них скрыта, что отразилось на трактовке всего русского движения.

Не потому ли их уничижительные характеристики «вождей» русского национализма так показательно безадресны и неконкретны? Наслаиваясь одна на другую, эти характеристики, ввиду голословности, невольно экстраполируются на все движение в целом, что вряд ли может сослужить добрую службу грядущим исследователям. Вот, к примеру: «Националисты были настолько рады получить хоть какую-нибудь должностишку, немного денег и доступ в СМИ, что в этой своей радости выглядели откровенно неприлично». Или еще: «При разговорах с “вождями” русского национализма складывалось устойчивое впечатление, что эти люди склонны полагаться исключительно на пролетарскую смекалку и арийскую интуицию»; «трусливые, ленивые и неумные, кропотливой повседневной политической работе они предпочитали пьянки, на которых ругательски ругали “оккупационный режим”, ”жидов” и прекраснодушно мечтали о национальном восстании»; «они нередко выступали в роли охвостья вновь созданной коммунистической партии»; «националисты надеялись, что, получив власть, Ельцин начнет восстанавливать традиционную российскую империю с националистами в качестве опоры этой власти»… И т. д.

О ком все это? Ни о ком — или обо всех… Одни намеки, ни одного имени, кроме одиозного Баркашева. Но Баркашев и в лучшие-то годы не олицетворял русское движение в целом, а сегодня и вовсе лишь курьезный реликт. Справедливо ли такое полуумолчание? Ведь если все сказанное — правда, и все обвинения — небеспочвенны, то почему надо было утаивать конкретные имена? Научность только бы выиграла от открытости. Если же нет, то стоило ли бросать тень на все русское движение так огульно и голословно?

Так же безымянны и потому кажутся недостаточно достоверными и редкие позитивные характеристики националистов, например: «Нужна была некоторая смелость уже для того, чтобы вслух провозгласить себя националистами и республиканцами». К чему эта игра в «авторитет и тайну»?

Думается, что даже простое, но полное «инвентарное» перечисление, без оценки и классификации, основных фигурантов русского движения оказало бы услугу специалистам и любителям, и непонятно, почему Соловьи лишили их этого подспорья.

В целом книга Соловьев, претендующая на выявление некоего алгоритма для Русского движения, нужна и важна, но она пробуксовывает именно на этапе современности.

Следует по возможности закрыть данный пробел.

Рождение русского националистического авангарда

Идейный тупик, в котором оказался стихийный русский национализм сразу после крушения СССР, настоятельно требовал своего преодоления. И оно произошло.

Это связано с возникновением новой генерации теоретиков русского национализма (Владимир Авдеев, Сергей Городников, Владимир Истархов, Вадим Колосов, Борис Миронов, Роман Перин, Андрей Савельев, Александр Севастьянов, Вадим Сидоров, Петр Хомяков), а также с выходом националистического дискурса в широкую публику. Один за другим выходят согласованные между различными лидерами и организациями документы национального единения, разрабатываются идеологические платформы, публикуются статьи в центральной прессе, призванные разъяснить специфические русские права и интересы как самим участникам Русского движения, так и массовому читателю. Об этом сегодня уже существует специальная литература[26].

Осенью 1994 г. в «Независимой газете» — главной газете всей российской интеллигенции — выходит статья Александра Севастьянова «Национал-капитализм». Она вызвала много откликов, что позволило затем автору выступить с разъяснениями под заголовком «Национал-капитализм — II». Одни респонденты грозили редактору Нюрнбергским трибуналом и писали доносы в Московскую прокуратуру, другие находили в высказанных соображениях единственно верную идею новой России. Кого-то решительно не устраивал вердикт «капитализм», а кого-то тошнило от определяющей приставки «национал». Словом, угодить не удалось почти никому, но термин прижился и периодически всплывает в политологии, как со ссылками, так и без.

С этой публикации берет отсчет история национал-демократического направления в русском националистическом дискурсе.

Вот ее опорные тезисы:

— у России не было выбора между капитализмом и социализмом: капитализм пришел закономерно, всерьез и надолго (с чем сегодня не спорят даже коммунисты);

— выбор был, но совсем иной: капитализм колониальный — либо капитализм национальный, причем победил колониальный (с чем сегодня не спорят даже либералы);

— национальный капитализм — это: 1) госпарткапитализм как строй, при котором государство, действуя, в идеале, через правящую партию, не только патронирует, но и контролирует отечественный бизнес, следя за балансом частных и национальных интересов; 2) подавляющее физическое преобладание представителей государствообразующего этноса и вообще коренных народов страны в составе класса буржуазии;

— диалектика момента: колониальный характер российского капитализма (а он по-прежнему таков) отражает слабость позиций русской национальной буржуазии, ее классовую незрелость и неконсолидированность, ее непредставленность в российской политике; изменение этого статуса в сторону большей потентности повлечет за собой и изменение строя;

— политэкономическая задача номер один для России, если она намерена выжить, — поворот от колониального капитализма к национальному, на «китайский путь развития»;

— это станет возможным, когда вырастет и политически созреет класс русской национальной буржуазии, чтобы осуществить диктатуру национального капитала;

— такая диктатура может сложиться только через «союз ума и капитала», через закулисный союз между Союзом русских купцов и промышленников (название условно) и респектабельной Русской политической партией (название условно), исповедующий триединый лозунг: «нация — порядок — справедливость».

Поскольку капитализм и демократия есть сущности, неразрывно связанные в современном мире, переход от концепции национал-капитализма к концепции национал-демократии подразумевался, что называется, самой силой вещей.

Статья вызвала множество писем в редакцию (часть была опубликована) и вообще породила многие толки. Термин «национал-капитализм» с тех пор прочно вошел в обиход политологов и публицистов, но поначалу сильно критиковался. Одним не нравилась апология капитализма, другим, естественно, национализма. Однако старт радикальному обновлению дискурса был дан, и развернуть процесс вспять уже было невозможно, он пошел крещендо. Ладья русского национализма отчалила от опостылевшего берега и поплыла в края еще незнаемые…

Среди тех, кто публично (в той же «Независимой») выразил солидарность с автором, был профессор Петр Хомяков. В скором времени из печати вышла его брошюра «Национал-прогрессизм. Теория и идеология национального выживания и развития России». Затем, в декабре 1994 г., была сдана в набор книга Севастьянова «Национал-капитализм». Следом за ней в конце 1995 г. выходит книга Хомякова «Национализм без социализма». В мае 1996 года издается книга Севастьянова «Национал-демократия», в приложении которой был размещен написанный обоими авторами совместно «Российский национал-капиталистический манифест». Все эти публикации лили воду на мельницу «нового русского национализма».

Однако, нет, как говорится, базиса без надстройки. Политическим соответствием национал-капитализму, его санкцией и функцией является, как легко догадаться, не что иное как национал-демократия. Продвижение этого парного бренда («национал-капитализм» — «национал-демократия») стало главной задачей ближайшего десятилетия.

Одновременно с творческим тандемом «Севастьянов — Хомяков» складывается параллельная активная группировка теоретиков и публицистов (В. Давыдов, С. Городников, В. Колосов, А. Севастьянов) разрабатывавших и продвигавших национал-демократическое направление в противовес консерватизму всех сортов: 1) православному монархизму, 2) имперству, 3) национал-социализму. Это отразилось в практически одновременном учреждении Колосовым — журнала «Национальная демократия» (№ 1 — июль-август 1995), Давыдовым — «Национальной газеты» (№ 1 подписан в печать 03.06.95) и выпуске Севастьяновым сборника своих статей под общим названием «Национал-демократия» (сдан в набор 09.01.96).

Вскоре видный функционер КРО А.Н. Савельев получил в Российском общественно-политическом центре (РОПЦ) должность начальника организационно-политического отдела, а с нею возможность вести семинар «Национальная доктрина России», где в регулярных дебатах выступали многие активисты русского движения, включая всех перечисленных выше (в 1996 году вышел сборник стенограмм заседаний). Савельев, хоть имперец и православный консерватор, однако также не избегает влияния национал-демократического тренда.

Одновременно заработал семинар «Нация и государство» при комитете по геополитике Государственной Думы (вел его А.В. Архипов, помощник депутата Алексея Митрофанова).

На этих двух площадках, преимущественно, и происходили теоретические баталии тех лет с участием десятков штатных и самодеятельных теоретиков — ученых и публицистов, вырабатывался современный дискурс русского национализма.

В 1996 г. на презентации книги Севастьянова «Национал-демократия» (2-й гуманитарный корпус МГУ) с вышеназванными лицами перезнакомились Владимир Авдеев (на тот момент писатель, автор книги «Преодоление христианства») и Павел Тулаев (преподаватель-испанист и поэт, автор книги «Крест над Крымом», характеризовавший себя тогда как «православный фашист»). Тогда же Авдеев заявил о своем намерении полностью сосредоточиться на проблемах расологии.

С начала 1997 года «Национальная газета», едва влачившая скромное существование, была передана Давыдовым в руки Севастьянова, став затем на десять лет самым заметным СМИ русского национализма авангардного, национал-демократического характера, его рупором, фронтально противостоя всем консервативным направлениям в Русском движении.

Нужно вспомнить здесь и о самой ранней русской Национал-демократической партии, созданной в конце 1997 года Сергеем Городниковым, Александром Лобковым и Александром Елисеевым и зарегистрированной в марте 1998 года в Минюсте как региональная организация Москвы и Московской области (локомотивом регистрации НДП был Андрей Савельев). Партия не стала массовой и не получила политических перспектив в то время, но обозначила восходящую тенденцию.

Несколько ранее, 27 декабря 1996 г. был подписан и в начале 1997 г. обнародован первый знаковый документ русского националистического авангарда. Им стал манифест с символическим именем «Русское согласие», подписанный Авдеевым, Городниковым, Савельевым, Севастьяновым и Хомяковым (Давыдов принимал участие в обсуждении документа, но не подписал его по скромности). Провозглашая отход от любой архаики, авторы писали:

«Наши ближайшие политические цели: русский суверенитет, русская государственность, русская этнократия, воссоединение русского народа.

Пора закрыть “плавильный котел” на нашей земле. Ассимиляцию должно довести до конца, не добавляя в этот котел новых компонентов и стремясь к увеличению русской пропорции. В отношении нерусских нужна активная антииммиграционная политика. Расовая гигиена — осознанная необходимость…

Мы не консерваторы. Наша идеология — это идеология современная, она нацелена в будущее, а не в прошлое. Наши цели впереди, и добиваться их мы будем современными методами. Русская национальная идеология не должна иметь ничего общего с архаикой… Мы против всех пережитков добуржуазного общества…

Технократическая политика не может быть политикой маргинальных слоев общества. Это политика, планируемая и осуществляемая при решающей роли интеллектуалов и предпринимателей. Это политика, проводимая непосредственно в их, хотя и не только в их интересах.

Инженер, учитель, врач, армейский офицер, ученый, студент, рабочий высшей квалификации, менеджер-производственник — вот основная опора национального движения, социальная база его актива.

Из сказанного вытекает, что национализм и социализм не совместимы. Национал-социализм — неудачная, а потому провалившаяся карикатура на национализм. Задача русских националистов — найти оптимальные формы национал-капитализма и обеспечить переход от дезорганизованного, разложившегося, неструктурированного общества к сословно-корпоративному. Русские националисты говорят “да” — всем социальным гарантиям, “нет” — социализму как общественному строю».

Так было положено основание национал-демократическому тренду, который с тех пор развивался наиболее динамично и сегодня стал влиятельной альтернативой как национал-социализму, так и право-консервативному направлению.

Здесь необходимо обрисовать основные идейные черты национал-демократии, какой она сложилась во второй половине 1990-х гг.

Русская национал-демократия в своей основе и в развитии

Для характеристики изначальной русской национал-демократии следует пересказать текст автора этих строк Александра Севастьянова, опубликованный в статье «Национал-демократия — не национал-социализм» (2010).

Что такое национал-демократия?

Самое краткое определение: это демократия для своих. Или демократия, ограниченная по национальному признаку.

Национальная демократия зиждется на таком понимании нации, которое сложилось в современной России у наиболее продвинутых юристов-цивилистов и этнополитиков.

Итак: нация есть такая фаза развития этноса, в которой он обретает свой суверенитет, выражающийся в собственной государственности. И — более краткое, но равнозначное определение: нация — это государствообразующий этнос.

Исходя из приведенных дефиниций, легко продвинуться к пониманию смысла термина “национал-демократия”: это демократия, действующая в рамках нации. Подчеркну еще и еще раз: нация в данном понимании есть этнонация и ничто иное.

Подведем итог: что же такое национал-демократия по-русски?

В области идеологии это учение, противостоящее с одной стороны — национал-социализму, а с другой — автократизму независимо от вида автократии (монархия, президентская республика и т. д.) с позиций этнократического цензового республиканизма.

В области политики это такое государственное устройство, которое допускает все формы собственности на средства производства (но не на природные ресурсы, остающиеся в собственности государства), признает разделение властей при главенстве власти законодательной, имеет республиканскую форму правления, соблюдает основные права и свободы не только гражданина, но и нации (государствообразующего народа), однако гражданство при этом принадлежит только коренным народам страны и приобретается по праву рождения, как в Германии, Израиле и др.

В области экономики национал-демократия базируется на национал-капитализме и является его высшей функцией и одновременно высшей санкцией.

Главный документ современного русского национально-демократического движения, разъясняющий все эти вещи до последней тонкости, — это проект Конституции России, разработанный Лигой защиты национального достояния в 1997 году и с тех пор неоднократно публиковавшийся и обсуждавшийся. Ибо он коротко и ясно, в понятных всем четких и недвусмысленных юридических формулировках разъясняет любому желающему суть Русского национально-демократического государства. Этим документом увенчался первый период развития национал-демократического дискурса, зародившийся при описанных выше обстоятельствах. Приложением к нему служит пакет разработок, касающихся построения русского национального государства[27].

Следует заострить здесь внимание читателя на абсолютной реальности водораздела: национал-демократия и национал-социализм «есть вещи несовместные». В очередной раз этот факт проявился недавно, при широком обсуждении «Семнадцати новых вопросов русскому националисту» Павла Данилина[28].

Однако развитие событий выявило противоречие не только между национал-демократами и национал-социалистами.

Во второй половине 2000-х гг. в развитии самого национал-демократического тренда появились признаки идейного раздвоения и внутренней противоречивости. В высказываниях ряда видных активистов на первый план стало выходить либерально-демократическое начало, вытесняя (и компрометируя) при этом начало националистическое. Если в 2002–2008 гг. тон в национальном движении задавала Национально-Державная партия России, сопредседателем которой состоял национал-демократ Севастьянов, то в 2012 г. состоялся учредительный съезд Национал-демократической партии (лидер Константин Крылов), в которой державнический тренд уже не просматривается вовсе, скорее налицо его противоположность, зато очень много говорится о гражданских правах и свободах.

Понятно, что перед нами оказались налицо два противоречащих друг другу варианта национал-демократии совершенно «разного разлива».

Изменения связаны, во-первых, с экспансией национал-анархистского, не только антиимперского, но и вообще антигосударственнического тренда, чем усердно занимались в течение долгих лет проф. Петр Хомяков и Алексей Широпаев, а также их адепты. Большую активность на национал-демократическом поле развили было сайт Академии национальной победы (АНП) и сайт Национально-демократического альянса (НДА), связанные с Широпаевым, Лазоренко и Хомяковым. Беда в том, что демонстративное отстранение нынешней Российской Федерации от бед и проблем русского народа провоцирует встречное отстранение народа от якобы «своего» (на деле чужого и чуждого) государства. Что, конечно, льет воду на мельницу анархистов.

А во-вторых, они связаны с появлением в Русском движении молодого поколения, воспитанного в постсоветской России на идеалах индивидуализма, эгоизма, потребительства, масскультуры и стремления к личной свободе и комфорту, в традиции преклонения перед западной моделью жизнеустройства, перед якобы неотвратимой поступью глобализации. Их представления о демократии отчетливо отдают анархизмом и либерализмом — непременными спутниками индивидуализма.

В результате воздействия этих факторов, место национал-демократии в умах многих ее сторонников и противников занял чистой воды национал-либерализм. Где национальная идея размыта до предела, где национальность подменяется гражданством, а нация, соответственно — согражданством, где идея сильного централизованного национального государства отвергается вовсе, а права и интересы индивида ни в коей мере не уравновешиваются правами и интересами нации как целого, где идеалом выставляется западное общество с его смертоносным культом личной свободы и комфорта. Собственно, по мнению ряда аналитиков (я не из их числа), национал-либерализм как бы и вовсе не национализм. Понятно, что наблюдая подобные метаморфозы, записные, закоренелые либералы, хоть и морщатся по-старинке брезгливо, но предлагают различные варианты союза этим «новым национал-демократам», рассчитывая использовать националистов в своей игре[29].

Неудивительно также, что и лидеры этой «новой национал-демократии», такие как Валерий Соловей, Константин Крылов, Владимир Тор или Александр Храмов, охотно идут на контакт и сближение с либералами, совместно выступают с ними на «болотных» мероприятиях. Характерной фигурой является Александр Храмов, молодой выходец из широпаевского НДА, теоретик национал-либерализма, подчинивший своему влиянию более политически матерого и умелого, но идейно рыхлого, несобранного Крылова. Именно Храмов явился фигурой, отчетливо связующей НДП как с национал-анархистами, так и с национал-либералами и просто с либералами, стремящимися приручить и подмять под себя русских националистов.

Ущерб, который терпит идея национал-демократии от подобных интерпретаций, — неописуемо велик и всем заметен. У широких масс националистов выражение «национал-демократ» стало едва ли не бранным, близким по смыслу к «национал-предателю».

Тем не менее, объективные изменения постсоветского общества диктуют свои условия, и сегодня можно говорить о заметном дрейфе всего русского движения в сторону национал-демократии. Этот вызван дрейф осознанием (наконец-то!) лидерами националистов необходимости идейно завоевать и перетянуть на свою сторону, в первую очередь, причем в массовых масштабах, верхние общественные страты: интеллигенцию (в т. ч. бюрократию) и предпринимателей. Ибо будущее всецело зависит от них, а не от «народных масс», чье присутствие в политике сегодня полностью свелось лишь к участию оболваненного контингента в выборах. Ни больше ни меньше. Что исключает плодотворность обращения к национал-социализму иначе как к дешевой приманке, к расхожему, популярному в массах, но неосуществимому идеалу, заведомо осужденному, однако, на провал.

Но это лишь одна сторона вопроса.

Мы свидетельствуем, что национал-социализм, хотя и не имеет сегодня сколько-нибудь внушительного организационного оформления, не сдал свои позиции. Более того: это все еще мейнстрим, набирающий множество сторонников в низовых, социально дефективных стратах общества по мере роста кризиса — обнищания масс, безработицы, техногенных катастроф, социальной и национальной напряженности и т. п.

Таким образом, за противостоянием национал-демократии и национал-социализма просматривается столкновение двух общественных страт, социальная психология каждой из которых представлена одной или другой идеологией. Перед нами идеология творческого, созидательного, сведущего и могущественного меньшинства с одной стороны — и идеология бессильного и малосведущего большинства с другой.

Трагедия, однако, в том, что обе страты суть две части единой русской нации, и будущему русскому правительству, Русскому национальному государству необходимо будет примирять их интересы и установки, искать пути к национальному единству через социальный компромисс и гармонию, через баланс взаимных требований. И, соответственно, через конвергенцию названных идеологий.

Лаборатории национализма