Запах фиалки

Аладдин сидел на переднем сиденье рядом с Джеффом, показывал дорогу и болтал, не умолкая. Это могло бы раздражать, если бы парнишка требовал от слушателей реакции, но, к счастью, ему было совершенно плевать. Юный гид выдавал поток информации, как лента телетайпа – безадресно, да еще и переключаясь на арабский. Так что ирландец и русский спокойно думали о своем под ритмичную стрекотню. Калачев только периодически выныривал из размышлений, чтобы не пропустить что-нибудь полезное для материала, и снова отключался.

– В хранилище музея бронированную дверь недавно поставили, – оповещал по ходу дела Аладдин. – Туда свозят ценности со всей Сирии. Многое успели сохранить… Но и многое пропало безвозвратно – террористы взорвали. ДАИШ не любит, когда красиво.

Российский журналист хмыкнул. Мальчик так пафосно произнес «пропало безвозвратно», что сразу стало ясно – слова не его. Услышал где-то или прочел. Хотя умеет ли Аладдин читать, Александр сомневался.

Машина ехала по центру города. Здесь было гораздо меньше следов бомбардировок. Даже создавалось впечатление, что война прошла стороной. Иллюзия, мираж, но Калачеву было приятно смотреть на светлые фасады домов, витрины, отражающие солнце, уютные кофейни со столиками на улице. Благополучный город, куда приезжают туристы-толстосумы, чтобы прикоснуться к восточной экзотике.

А за несколько кварталов отсюда – разруха, постоянный ужас и смрад. Вот где диалектика жизни предстает во всей красе. Как в одном городе могут существовать два мира? Это не эфемерная загадка «русской души», а вполне ощутимая реальность. Ее можно пощупать, увидеть, даже попробовать на вкус, если смелости хватит…

Калачев поймал себя на том, что уже начал в голове составлять текст для подводки, и хмыкнул. Все-таки сказываются годы непрерывной тренировки. Профессиональная деформация прирожденного журналиста. В душе колыхнулась гордость за собственную профпригодность. А также и за бесстрашие. Он же не побоялся, приехал в Дамаск делать репортаж! И не важно, что не по собственному желанию, – теперь-то он здесь. После возвращения домой уже ни одна сволочь не сможет его обвинить в трусости и корысти. Головой ради материала рисковал? Рисковал. Так что всем заткнуться, смирно и смотреть с почтением!

Давайте, Гаяде-ханум, или как вас там, не подкачайте. Пусть интервью заставит трепетать черствые и заплывшие жиром сердца обывателей. Надо, чтобы материал получился огонь. Тогда никому не будет дела до прошлых провинностей журналиста. Как там говорится? Победителей не судят. Вот, это нам и нужно.

Внезапно в мысли Александра ворвался голос Аладдина:

– …пройдете между большими круглыми башнями. Такой вход был во дворце Каср аль-Хейр аль-Гарби. Это конструк… реконструкция.

От самого-то дворца одни руины остались. Но в музее есть его макет.

Калачев посмотрел туда, куда указывал палец мальчика. Никаких башен он не увидел – лишь высокую стену с узкими, как бойницы, окошками. Между дорогой и стеной высилась железная ограда.

Древности никогда не привлекали Александра. Какой смысл в старых черепках и обломках камня? Что в них интересного? Даже когда они с Татьяной выезжали за границу, журналист старался откосить от походов в музеи. Прокатывало, конечно, не всегда, но привить ему любовь к «наследию предков» так и не вышло. Из всех мавзолеев и пирамид Калачеву запомнился только ресторан на барже у одного из причалов Большого канала в Венеции. В ресторане проводились дегустации блюд семнадцатого века. Ну и вин, само собой разумеется. Эх, давно это было, будто в другой жизни…

Машина повернула, и Джефф затормозил перед невысокими коваными воротами. Над ними красовалась вывеска с арабской вязью и надписью латиницей: Museе National. За воротами виднелись небольшая лестница, какие-то фиолетовые цветы, буйно зеленеющие деревья, статуя. В общем, всё, как и в тысячах других музеев.

«Хотя Таня, наверное, не согласилась бы», – с неожиданной для себя грустью подумал Александр. Тьфу ты! С чего вдруг вспомнилась эта психованная душегубка?!

В расстройстве от собственных непрошеных мыслей, Калачев вышел из машины и громко хлопнул дверью. Аладдин и Джефф удивленно на него посмотрели, но промолчали.

– Идите за мной, – скомандовал мальчик-проводник и быстро пошел к воротам музея.

Свечерело, и время посещения давно кончилось. На территории музея было тихо и не видно ни одной живой души. Однако впечатление оказалось обманчивым. Аладдин жамкнул какую-то кнопку на колонне ограды, и через пару минут у калитки появился невысокий человек. Маленький гид что-то оживленно с ним пообсуждал, а затем махнул журналистам, мол, подходите. Ну наконец-то начнется хоть что-то интересное! Ожидание уже порядком достало.

Ирландец вытащил камеру, водрузил ее на плечо, подхватил левой рукой штатив и пошел за мальчишкой. Калачев заспешил следом: оставаться одному в арабских сумерках категорически не хотелось.

Делегация пересекла небольшой сквер с квадратным фонтаном и оказалась перед входом в музей. С двух сторон от двустворчатой двери высились круглые массивные башни. Видимо, именно о них рассказывал в машине Аладдин. Облупившаяся побелка на декоративных элементах, зубцы, выступы, маленькие окошки – казалось, переступи порог, и окажешься в сказке из «Тысячи и одной ночи».

Однако любоваться красотами не было времени. В дверях появилась Гаяде, поздоровалась на арабском и поманила журналистов за собой. Когда они вошли, она плотно закрыла двери, смущенно улыбнулась и повела гостей через небольшое фойе. Здесь все было заставлено рекламными щитами, стойками с проспектами на разных языках, на стенах висели большие фотографии музея и его территории.

Калачев удивился, что нет еще автоматов с кока-колой и попкорном. Попади репортер сюда при других обстоятельствах и случайно, он бы затруднился сказать, музей ли это и какой страны. Все выглядело напрочь современно и обычно. Даже слишком.

Гаяде повернула направо, и вся компания оказалась в большом зале. Вот здесь уже атмосфера полностью переменилась. На стендах под толстым стеклом покоились старинные украшения, оружие, предметы быта. С картин сурово взирали потускневшие от времени правители и военачальники. Между витринами висели изображения Дамаска в разные эпохи, стояли каменные статуи. Верхний свет в зале был зажжен только частично, так что экспозиция освещалась плохо. Но это придавало ей какой-то особый шарм.

Александру даже захотелось пройтись по залу, получше рассмотреть экспонаты. На короткий миг он почувствовал себя охотником за сокровищами. Головокружительные приключения, красавицы летят подстреленными птицами в объятия, под ногами хрустят скелеты и драгоценности, а накал крутизны заводит белый «роллс-ройс» без ключа. И, само собой, гарантированный триумф и оливка в мартини.

В противоположном конце зала открылась дверь, и навстречу журналистам выкатился на инвалидном кресле энергичный старичок в сером костюме и с книгой на коленях. Он приветственно помахал рукой и быстро затараторил на арабском. Аладдин изо всех сил пытался не отставать с переводом:

– Профессор рассказывает, что этому зданию две тысячи лет и что Гаяде принесет стулья и чай. Он будет рядом сидеть для приличия, и вы сможете спокойно поговорить.

Ирландец понял, что рассказ будет небыстрым, поставил штатив на пол и рядом положил сумку с камерой.

Калачев оглянулся, ища глазами девушку, но только успел заметить, как она скользнула в маленькую боковую дверь между витринами.

Между тем дедок продолжал вещать:

– Здесь собраны бесценные археологические и исторические экспонаты. В нашем музее представлены все периоды цивилизации от первобытно-общинного до современного. Вы обратили внимание на вход? Он в точности повторяет вход дворца Каср аль-Хейр аль-Гарби. Сам дворец был построен калифом Хишамом Ибн Абдул-Малеком из рода Омейядов и датируется примерно семьсот сороковым годом нашей эры. В залах музея вы можете увидеть оригинальные фрески, которые привезли прямо из дворца. А также множество других интереснейших экспонатов. Вот, к примеру, – старик открыл свою книгу и ткнул скрюченным пальцем в большую черно-белую фотографию: – Семейная гробница, датированная сто седьмым годом нашей эры. Фреска из старейшей синагоги на Евфрате. Я очень рад, что мы успели вывезти эти исторические находки из Пальмиры, Идлиба, Алеппо и других мест, пока их не похитили боевики. Это была бы утрата для всего мира.

Как только посыпались непроизносимые имена, названия и даты, Александр перестал слушать. Он и в школе не переваривал всю эту ахинею, а сейчас и подавно не обязан. Нет, серьезно – это может быть кому-то интересно? Мы вообще пришли сюда не за плесневелыми отсылками к нашим и не нашим эрам, а за полезной информацией. Злободневной информацией. Важной, в отличие от россказней этого болтливого колясочника.

Тихий скрип двери отвлек Александра от дальнейшего погружения в поток негатива. Гаяде вынесла два стула и поставила по обе стороны от кресла деда. А через минуту перед стульями появился маленький столик с изящным кофейником и четырьмя чашками.

Девушка приветливо улыбнулась, сделала приглашающий жест и что-то сказала.

– Говорит, присаживайтесь, – перевел Аладдин.

Джефф немедленно достал камеру, приладил ее на штатив и сел рядом. Александру ничего не оставалось, как устроиться рядом. Микрофон с логотипом канала привычно лег в руку.

Гаяде налила кофе. Калачев с благодарным кивком принял чашку, а ирландец отказался:

– Попозже. Я должен свежий аккумулятор поставить.

Пока оператор возился с камерой, репортер «Нью Плэнет» с удовольствием глотнул ароматного напитка – кофе был крепкий и очень горький.

– Спроси ее, почему она согласилась дать интервью? – попросил он Аладдина. Мальчик перевел.

Гаяде подняла свои красивые темные глаза, внимательно посмотрела на журналиста и негромко сказала несколько слов. Молодой человек попытался выдержать взгляд, но почему-то смутился и уставился в чашку с кофе.

– Ты помог ей вчера, она поможет тебе сегодня, – услышал он перевод Аладдина.

– Очень благородно с ее стороны.

Ругая себя за внезапный приступ стеснительности, Александр повернулся к ирландцу и спросил:

– Джефф, камера готова?

Голос прозвучал излишне резко, и рыжий не преминул отреагировать:

– Готова, ваше величество! Сейчас только зажгу канделябры!

Джеффри демонстративно щелкнул какой-то кнопкой.

– Звук?

– Звук есть, ваше величество!

Калачев решил не обращать внимания на эти подколки, повернулся к девушке, собрался и скомандовал:

– Начинаем.

Гаяде поправила платок, а старичок в инвалидном кресле заулыбался. Но глаза его оставались прохладными и очень внимательными.

– Гаяде, здравствуйте! – начал журналист. – Мой первый вопрос к вам. Зачем девушке из такой состоятельной семьи рисковать и тратить время на работу в госпитале? Это душевный порыв или обязанность?

– Потому что я врач, обязанность. – Секунду Гаяде помолчала, будто собираясь с духом, а затем добавила: – Мне всегда страшно, я боюсь взрывов, я боюсь этих людей, которые в нас стреляют. Я всего боюсь.

– Что самое важное для вас в вашей работе?

– Не знаю.

Девушка занервничала, несколько раз посмотрела на своего старика и внезапно предложила:

– Может быть, вы поговорите с моим дядей? Он очень мудрый человек и, я уверена, сможет вам ответить на все вопросы!

Калачев про себя выругался – стало понятно, что больше Гаяде говорить с ним не будет. Что случилось? Чего она испугалась? Да еще так внезапно. Аллах его знает, что там в головах этих мусульманских граждан. Ну, еще остается надежда, что дядя в инвалидном кресле сможет рассказать хоть что-то интересное. Хотя что может музейный работник знать о военном госпитале. В любом случае, делать нечего.

Вздохнув, Александр кивнул:

– Может быть!

Как только Аладдин перевел, старик засиял золотым червонцем и со значением погладил бороду. «Я просто обязан вас познакомить с историей нашего великого города. Это история побед и поражений, мужества и предательства, интриг и авантюр».

– Они все над нами издеваются, ваше величество! – послышался из-за спины сдавленный шепот Джеффа.

Глава пятнадцатая

Когда журналисты в сопровождении зевающего Аладдина вышли из прохладных тихих стен музея, на улице была уже ночь. Дневной жар сменился прохладой, а на улицах стало больше военных. Джефф с хрустом раздавил ногой пивную банку на тротуаре и забил «гол» между двумя камнями, которые валялись здесь со времен апостолов.

– Отличная работа! Ничего не скажешь! – устало съязвил ирландец. – Сразу видно, Алекс, что ты умеешь выбирать героя для интервью. С таким же успехом мы могли бы купить «Краткий путеводитель по Дамаску»!

– Зачем покупать? – оскорбился юный переводчик. – Я сам все это могу рассказать, и даже больше. Я в Дамаске такие места знаю, никто вам больше не расскажет…

Музейная дверь у них за спиной со скрипом приоткрылась, и оттуда показалась женская голова в платке. Гаяде осторожно огляделась и жестом подозвала к себе Аладдина. Она быстро прошептала что-то парнишке на ухо и торопливо захлопнула дверь. Напоследок Александр успел поймать ее взгляд, сочувствующий и, как ему показалось, немного испуганный. Переводчик покивал и вернулся к своим подопечным.

– Ну что, – фыркнул Джефф, – она забыла рассказать еще что-то про древние мечети?

– Нет. Она извиняется, что нам пришлось потратить время, – объяснил мальчик, – и благодарит вас за терпение. Вы понравились ее дяде, и теперь вы можете встретиться спокойно и поговорить. Она будет ждать вас в госпитале. Завтра после девяти. Вы сможете снимать что хотите и говорить с кем хотите, она все устроит.

– Будем надеяться, – скептически ответил оператор. – Еще одного дня впустую на этом пекле я не вынесу! Подумать только, мы понравились полоумному деду, какая радость!

– Для него это было очень важно, – укоризненно заметил Аладдин. – Тут нечасто бывают посетители, готовые внимательно слушать. Теперь ее дядя доволен, он поет…

– В каком смысле – поет? – переспросил Калачев, погруженный в свои мысли.

– В прямом, – пояснил мальчик. – Катается на своем кресле по музею и поет. Любит человек петь. Что тут такого?

Джеффри покачал головой и энергично потер лицо руками, после чего шумно выдохнул и зашагал к машине.

– Алекс! Мы едем в гостиницу! Мне немедленно нужно напиться, иначе я просто отказываюсь воспринимать этот бред! – Ирландец еще раз покачал головой и с трудом протиснулся на водительское место. – Поет! Матерь Божья! Святой Патрик!

Вернувшись в свой номер, Саша первым делом принял душ и переоделся. Голова стала немного яснее. Он покосился на мерцающий в полутьме мини-бар, но после недолгих раздумий заварил себе чай и уселся в кресло напротив телевизора. Совершенно непонятно, как Джефф каждый вечер умудрялся вливать в себя галлоны спиртного, на такой жаре и духоте!

Калачев взял пульт и с некоторой опаской включил плазменную панель. «Евроспорт» куда-то исчез, и теперь на его месте шла заунывная мыльная опера мусульманского разлива. Саша лениво попытался вникнуть в перипетии сюжета, но не понимал ни слова и скоро был вынужден бросить эту затею. По другим каналам показывали только бесконечные новостные подборки и биржевые индексы, и Калачев, зевнув, выключил панель и, бросив пульт на журнальный столик, подошел к окну. Он отодвинул занавеску и раскрыл раму, впуская в номер шум и запах вечернего города. Теплый воздух с легким привкусом гари принес с собой рев мотоциклов, звуки клаксонов, обрывки музыки, обрывки чужой речи. Александр глубоко вдохнул, испытывая какое-то новое непонятное чувство, и пробормотал себе под нос:

– Неделю назад сидел себе, пил пиво в «Порто». Кто бы сказал – не поверил бы…

Его размышления прервал очень громкий и настойчивый стук в дверь. Саша, матюгнувшись от неожиданности, метнулся к двери, с нехорошим предчувствием потянулся к ручке, собираясь спросить, кто там, но дверь уже распахнулась ему навстречу и в номер в облаке спиртного запаха ввалился крайне взбудораженный Джефф.

– Алекс, ты обалдеешь! – начал он с порога. – Всё, мы с тобой теперь богатые люди… Без пяти минут богатые люди. – Он внезапно осекся, плотно запер за собой дверь и продолжил уже на полтона тише: – Звонил Чарли, тут такой шанс, какой один раз в жизни бывает! – Он схватил Сашу своими ручищами и усадил в кресло напротив, обшаривая при этом номер глазами.

– Хочешь чаю? – предложил слегка ошарашенный Калачев.

– Как чаю? – обиделся Джефф. Он углядел-таки бар и загреб своей лапой сразу несколько звенящих бутылочек. – Тут уж не до чаю!

– Нет-нет-нет! – Калачев энергично замахал руками, отказываясь от протянутого виски. – У меня только голова прояснилась. Ты лучше скажи, зачем звонил Чарли?

– Я думаю, что хватит на приличный домик, где-нибудь в границах Коста-Бланки. Устал от всех видов холода. Машину. Нормальную, а еще лучше две. Пикап и лимузин. Наверное, придется водителя нанять, а то несолидно… – загибал пальцы ирландец, словно не слыша своего напарника, – бассейн. Может, поле для гольфа еще? Хотя на хрена мне поле для гольфа? Яхта! Да, яхта лучше поля для гольфа!

– О чем ты? Какая яхта?! Куда ты поплыл? Нельзя столько пить на жаре! – Калачев потихоньку начинал злиться.

– Как о чем? Я что, не говорил? – Джефф хлопнул по подлокотнику кресла. – Звонил Чарли, дал заказ на новый репортаж! Просто бомба, даже не верится! Там такие бабки, за всю жизнь не накопишь!

– А поконкретнее? – недоверчиво попросил Саша.

– Конкретнее? – Оператор залпом осушил бутылочку, практически незаметную в его огромной ручище. – Полмиллиона долларов кэшем, без налогов. Так достаточно конкретно?

– Без налогов!.. – Калачев подавился чаем и отставил чашку на столик. – И что нужно сделать?

– Ну-у-у… – протянул ирландец, разом успокоившись, – тут, конечно, все не так просто. Задание крутое. – Он наклонился к напарнику, обдав его перегаром, и продолжил заговорщицким шепотом: – Ты же знаешь, что этот Чарли – старая хитрая жопа. Наверное, самая хитрая из всех, что я встречал. Так вот, Чарли каким-то образом умудрился договориться об интервью с самим Бахру бен Гаром!

– А кто это? – после паузы переспросил Саша.

– Ну ты даешь! Он м-м-м… с той стороны. Один из главных. У него своя большая армия. Поговаривают, что, если что-то пойдет не так, он первый в Дамаск войдет.

– Он террорист, что ли? – не понял Александр.

– Ну, кому террорист, – уклончиво ответил Джефф, – а кому – повстанец.

– Ох, Мак-Кинли, – покачал головой Калачев, – не нравится мне все это. Видел я твоих повстанцев недавно по телевизору. – В памяти всплыли оранжевые комбинезоны, сверкающие ножи, в один момент перерезающие десяток глоток, мясницкий крюк, испачканный кровью, и напоследок – собственное лицо, перекошенное смертельной гримасой. Он постарался отогнать воспоминания, но картины так и стояли перед глазами. – Да и зачем ему интервью? Он же может просто записать обращение, выложить его в сеть, и через сутки у него будет аудитория, как у «Базфида»!

– Нет, чувак, – Джефф помотал пальцем у него перед носом, – ты не догоняешь. Сейчас совсем другая ситуация! Сейчас ролики из ютуба с отрезанием голов привлекают только маргиналов, а нужно совсем другое. У бен Гара сейчас проблемы. Ваши бомбят, армия давит, турки денег не дают. Нужны инвестиции, а для этого нужен имидж. Такой имидж, который способны создать только солидные западные издания. Нужен стиль, а не треш, проще говоря.

– Джефф, – остановил его Саша, – скажи, пожалуйста, я что, выгляжу как полный кретин?