Музей неживых фигур

В аудиторию вошел старенький преподаватель в строгом костюме и принялся делать каждой студентке свои замечания. На вид ему было около семидесяти лет, не меньше, когда он говорил, его голос немного подрагивал. Добрался он и до одинокой рукодельницы с мобильником. Посмотрел на ее работу, вздохнул, потом взял планшет и вышел из аудитории. Девушка как будто не обратила на это ни малейшего внимания – только телефон отложила и задумчиво подперла руками голову. Я услышала, как позади раздался чей-то сдавленный смешок и тихий шепот – наверно, посмеивались над ней. Некоторое время спустя Сергей Иванович – вроде так звали преподавателя живописи у вышивальщиц – вернулся, в руках у него был практически чистый планшет с грязными разводами карандаша. Студентка обернулась, ничего не произнесла и взяла в руки смытую работу. Преподаватель уселся рядом на стул и принялся разрисовывать один из листьев, наверно, показывал нерадивой ученице, что нужно сделать. Девушка по-прежнему молчала, вроде как смотрела на лист, но создавалось ощущение, что мысли ее где-то далеко. Сергей Иванович разукрасил по-своему кленовый листок, а потом вернул планшет вышивальщице, при этом пояснив, что примерно так надо закрасить каждый лист. Девчонка кивнула, положила работу на окно и снова уткнулась в телефон, а учитель, вздохнув, направился к следующей студентке. Только обойдя всех вышивальщиц, он заметил меня и спросил:

– А вы, простите… Тоже с вышивки?

– Нет, я у Романа Александровича занимаюсь, – пояснила я. – Вот, натюрморт с вороном рисую. Я на вечерние курсы хожу и еще дополнительно сама занимаюсь, поступать хочу.

– А на какое отделение? – живо заинтересовался Сергей Иванович.

– На иконопись, мечтаю заниматься еще и миниатюрой.

– Дело хорошее, но факультет трудный, – заметил преподаватель. – Моим тоже тяжело приходится, но у них нагрузка куда меньше. Вы же знаете, что экзамен по рисунку – голова, а не розетка?

– Да, в курсе, – кивнула я головой. – Поэтому и занимаюсь каждый день, чтоб подготовиться.

– Ну работайте, работайте, – тихо проговорил Сергей Иванович и, похоже, потерял ко мне всякий интерес, отошел к противоположному пустому столу, сел на стул и принялся листать какую-то книгу.

Девушка у окна быстро посмотрела в его сторону, встала с табурета и тихо прошмыгнула к двери. Двигалась она медленно и бесшумно, мне даже показалось, что она прихрамывает на одну ногу. Не знаю почему, но мне вдруг стало любопытно, куда она идет. Может, конечно, собралась дойти до туалета, но казалось, она преследует иную цель. Я также тихо отложила свой девственно-белый холст и вышла за ней.

Я держалась на некотором отдалении от студентки, шла неслышно, и девушка не заподозрила слежки. Она прошла к лестнице и спустилась вниз, миновала первый этаж и направилась к столовой. Может, решила перекусить, предположила я, но позже убедилась, что ошиблась. Студентка прошествовала мимо столовой и вышла к двери, которую я прежде не видела, открыла и скрылась из виду. Я немного подождала, потом тоже толкнула дверь и оказалась на улице, только с другой стороны от официального входа. Запасной выход вел к жилым домам, вдали я даже заметила вывеску маленького продуктового магазинчика. Я уже догадалась, зачем вышла девушка – переведя взгляд в сторону, увидела, как она достает из кармана пачку сигарет и закуривает.

Я тоже достала свои сигареты и зажигалку и подошла к студентке. Она не обратила на меня никакого внимания – наверно, здесь дымят все курящие учащиеся и преподаватели. Лицо у девушки было довольно приятное, его только портила мелкая россыпь прыщей на лбу. Косметикой юная курильщица не пользовалась и даже не пыталась скрыть дефекты кожи под челкой. Она рассеянно взглянула в мою сторону, потом меланхолично выпустила табачный дым. Я решила, что сейчас самое время для начала разговора, и подошла к ней поближе.

– Добрый день! – поприветствовала я студентку. – Вы ведь с факультета вышивки? Вроде я вас видела в аудитории.

– Да, а что? – протянула девушка медленно. Она говорила как-то странно, растягивая слова, так что выходило нечто вроде «да-а-а, а что-о-о». Я так и не поняла, то ли она недовольна, что я нарушаю ее уединения, то ли ей все безразлично.

– Я собираюсь поступать в институт на следующий год, – начала я свою придуманную историю. – Но еще не определилась с факультетом. Вот думаю…

– А-а, – пропела студентка, затягиваясь сигаретой. Интересно, что подразумевается под этим междометием: то ли она одобряет мою идею, то ли нет. Я решила разговорить ее во что бы то ни стало.

– Я Таня, – вспомнила я о церемонии знакомства. – А вас как зовут?

– Ми-ила, – представилась она и замолчала. Понятно, барышня не из болтливых, но я и не таким языки развязывала.

– Красивое имя, – восхитилась я. – А полное – Людмила?

Студентка неопределенно пожала плечами – мол, понимай как хочешь. Ни капли не смутившись, я продолжила нашу странную беседу:

– Как вам, нравится учеба? Сложно?

Мила задумчиво посмотрела на свою наполовину выкуренную сигарету, немного подумала, а потом заявила:

– Неинтересно. Дурацкие предметы, бестолковые преподаватели. Нет, не нравится.

Да я сразу поняла, пронеслось у меня в голове. Девушка особо не жаждет что-то делать, скорее всего, попала в институт либо по ошибке, либо не было другого варианта.

– А я думала, что вышивать интересно, – призналась я. – Красиво выходит, картины там всякие.

– А, ничего подобного, – махнула рукой Мила. Я уже привыкла к ее манере растягивать слова и не обращала на это внимания. – Салфетки делаем, а не картины.

– Я видела в коридоре третьего этажа ткань на стойках с кружевным квадратом, – вспомнила я. – Это вы такое делаете?

– Ага, – подтвердила девушка. – Вторая работа, крестецкая строчка. Это Сашка сделала, она быстрее всех вышивает.

– Красиво получилось, – призналась я, не покривив душой. – Наверно, кропотливая работа? Я вообще не представляю, как такое можно сделать, больше на кружево похоже. Всегда думала, что вышивка – это крестиком или гладью, но подобные вещи не встречала.

– Нам в музее всякие образцы показывали на истории вышивки, – вспомнила Мила. – Там ничего на вышивку не похоже, правда, выглядит как кружево. И вышивать не так, как сейчас делают. Там сначала нитки надо дергать, только если ошибешься и не то выдернешь, придется вставлять. Я плохо вижу, поэтому не то дергаю, вся пара и уходит, чтоб исправить.

– А почему тогда именно вышивку выбрали? – задала я весьма ожидаемый вопрос. – Здесь же много других факультетов, например, роспись тканей или ювелирное искусство. Я вот хочу больше на иконопись, там задания интересные.

– А никуда больше не взяли, – пожала плечами студентка. – Тут если на выбранный факультет баллы не добираешь, определяют куда придется, мне предложили вышивку, я и согласилась. А Нинка прошла, но она в художке училась пять лет.

– Нинка – это кто? – не поняла я.

– Моя сестра, – пояснила Мила. – Она на первом курсе миниатюры и иконописи, а у нас почти все учатся, кто не смог попасть на другие факультеты. Только Сашка и Вероника специально на вышивку поступали, но Сашка после колледжа, она продолжает учебу, а Вероника, как и мы с Нинкой, приезжая. Но она вообще двинутая, постоянно только о вышивке и говорит. Нас с ней в одну комнату в общаге заселили, так уже надоела со своим «мастерство надо делать, вышивка – это здорово». Других интересов вообще нет…

– Тут даже общежитие есть? – удивилась я. – Никогда не знала…

– Ну, для иногородних, конечно, – пожала плечами девушка, выкидывая окурок прямо на асфальт. – Комнату снимать дорого, зато общага почти бесплатная, но мы с Нинкой постоянно подработку ищем, потому что денег все равно не хватает.

– И как оно, жить в общежитии? – поинтересовалась я. – Трудно?

– Да так, я привыкла, – произнесла Мила со вздохом. – Мы с Нинкой почти все время в институте торчим, один выходной – воскресенье, я работаю – листовки раздаю, а она домашку делает. А в будние дни мы вместе с ней допоздна все доделываем, я на мастерстве остаюсь, так как не успеваю. Планшеты в комнате, правда, хранить негде, у нас и так четыре человека, поэтому приходится все здесь оставлять.

– Я с отделения иконописи со Светланой познакомилась. – Я потихоньку вела разговор к интересующей меня теме. – Может, видели ее, она самая старшая среди первокурсников.

– Да знаю, конечно, – махнула рукой Мила, доставая еще одну сигарету. – Платница, а сестра учится на бюджете, только преподаватели все Светлану больше других хвалят, вроде у нее все лучше, чем у остальных получается. Если б Нинка не поступила на бюджет, тоже бы со мной училась или на росписи тканей. Светке легче других, она же еще где-то училась, поэтому все умеет. Мне Нинка говорила, вроде ей другие задания дают делать.

– Правда? – удивилась я. – Как это – другие задания?

– Ну, Нинка, например, орнаменты на бумаге рисует, а яичную темперу только недавно стала готовить. Свете же дают на досках какие-то фрагменты икон делать, Нинка даже фоткала. Там руки с книгой какого-то святого. Вообще говорят, что такие вещи только со второго курса начинаются, а на лаковой миниатюре все начали планшеты делать, так Светка уже в материале расписывает. Ей вся группа завидует, только Нинка с ней и общается. Сестре просто наплевать на учебу, мы сюда и поступили, чтоб из нашей деревни уехать.

– А вы откуда приехали? – поинтересовалась я.

– Из Ивантеевки, там вообще делать нечего. Школа есть, и то до девятого класса, наш выпуск разъехался кто куда. Некоторым повезло, они в Питере учатся, ну, у кого деньги есть. И то им работать приходится. А у нас предки небогатые, хорошо еще, что в Тарасов перебраться удалось…

– А почему вы с сестрой именно этот институт выбрали? – полюбопытствовала я. – Как понимаю, ни вам, ни Нине факультеты не нравятся, можно ведь было в другой университет документы подать или в училище.

– Мы так и сделали, – пояснила Мила. – Нинка собиралась в нормальное художественное училище на дизайн поступать, а я на факультет психологии. Но Нинка баллы недобрала, поэтому сюда пошла, а я с ней за компанию, потому что мы хотели в одном общежитии жить. Сюда ведь всех подряд берут, некоторые вообще рисовать не умеют, за них преподаватели все делают. Сергей Иванович, например, попросту смывает краску, если ему не нравится работа, и сам все рисует. Он мне так листья с натуры все нарисовал, а сейчас декоративку начали, так тоже не то сделала. Сейчас вернемся в кабинет, он, поди, мне все листики закрасит. Ему тоже не очень нравится постоянно мою мазню смывать, я поэтому часто и ухожу, чтоб он спокойно все за меня разукрасил. Глядишь, так трояки на просмотре и получу. А вот с салфетками проблема…

– Из-за зрения? – догадалась я. Девушка кивнула.

– Да и не только. У нас преподавательница какая-то бестолковая, ничего толком не объясняет. Сашка своим подружкам рассказывает, как что делать, а если кто не успевает, то за них все вышивает. Мне не помогает, я с ней не общаюсь. Вот и дергаю нитки как придется, у Оли иногда смотрю, но она тоже ошибается. Завал, одним словом…

– Да, не очень вам повезло, – заметила я сочувственно. – И кем вы потом по профессии будете? В наше время вроде профессия белошвейки – явление странное и редкое…

– Да после выпуска в дипломе пишут «художник декоративно-прикладного отделения художественной вышивки», – проинформировала меня Мила. – А так, в Питере выпускники преподают в школах и кружках, кто-то на заказ косметички делает. У нас то ли на первом, то ли на втором курсе будет золотое шитье, наша преподаватель по композиции Елена Витальевна очень любит его. Сама вроде вышивает. Может, видели, молодая такая, лет тридцать ей, с кудрявыми волосами. Она только Сашку и Веронику любит с нашего курса, а меня уже достала. Мало того, говорит, что с композицией у меня беда, так постоянно за сигареты гнобит, мол, табаком от меня воняет. Хотя Дианка, например, тоже курит, вечно сигареты у меня стреляет, так на нее никто ничего не говорит. Не знаю, что она на меня взъелась…

Я посочувствовала несчастной Миле, а потом мы спохватились, что курим довольно долго, пора бы и честь знать. Вместе с девушкой я поднялась на пятый этаж и обреченно засела за свой холст.

Светлану я увидела только вечером в четверг, когда явилась на обязательные курсы. Весь предыдущий день иконописцы не вылезали из своего «храма», и я так и не смогла проникнуть в святая святых института. Злая на сложившуюся ситуацию, я закинула свой холст на полку и покинула художественное заведение, намереваясь завтра вечером придумать какой-нибудь способ и наконец-то исследовать «храм».

Куприянова в этот вечер была сама на себя не похожа – обычно тихая и спокойная, погруженная в свою живопись, сегодня она показалась мне буквально светящейся от восторга. После обоюдных приветствий я поинтересовалась, как продвигаются у нее дела. В аудитории мы вдвоем дожидались начала урока, ни других студентов, ни преподавателя еще не было. Видимо, пока на курсы мы ходим со Светой вдвоем, больше никто не желает осваивать премудрости живописи масляными красками. Женщина, похоже, была настроена на разговорчивый лад, может, ей просто хотелось с кем-то поделиться своей радостью.

– Представляете, на мастерстве мне дали очень сложное задание! – проговорила она с торжеством в голосе. Про себя я удивилась – надо же, как радуется, похоже, любит трудности.

– Да? И какое? – полюбопытствовала я.

– Вот, посмотрите! – Она вытащила из большой сумки толстую увесистую книгу, которую раскрыла где-то посередине. Я увидела изображение строгого старца с белой роскошной бородой и неправдоподобно большими, слегка раскосыми глазами. Он был одет в синее одеяние, то ли хитон, то ли как это у них называется, а фон был однотонный и желтоватый. По периметру икону украшал строгий орнамент, сочетавший треугольники и какие-то растительные мотивы.

– Мне нужно скопировать настоящую икону! – объяснила Света. – Роману Александровичу понравились фрагменты рук и драпировок, и вчера он сказал, что я могу попробовать выполнить самостоятельную икону! Представляете, как это замечательно? Подобные задания даются только на последнем курсе, для диплома!

– Вот это да! – искренне поразилась я. – Так вы можете окончить институт за один год, зачем вам учиться шесть лет?

– Нет, что вы! – замотала головой женщина. – Это же только первая икона, существуют более сложные, где изображена фигура целиком или несколько святых. Вот, например, это…

Она перелистнула несколько страниц книги и показала мне иконописную картину. На коричневатом фоне склонился над книгой старец в темно-зеленом хитоне. Он сидел на стуле, рядом был расположен стол. На заднем плане была изображена какая-то постройка, с которой свисали складки голубовато-синей ткани.

– Посмотрите, тут мало того, надо нарисовать правильно фигуру, со всеми складками, потом изобразить лицо, нимб, архитектуру… Это довольно трудно, ведь надо знать логику, по которой строятся все драпировки, орнамент. Фон тоже придется подбирать, если взять оттенок коричневого, получается грязь. Вначале доску покрывают охрой светлой, потом намешивают колера. Золото тоже трудно сделать, я долго не могла подобрать нужный оттенок. Роман Александрович советовал попробовать смешать белила, охру, желтый и добавить немного зеленого, но все равно не получалось.

– Да, по-моему, золотую краску сделать невозможно, – неуверенно предположила я. – Разве не используют готовый цвет?

– Даже золотую краску нельзя класть чистым цветом. Всегда нужно добавлять какие-то оттенки, иначе ничего не получится. Когда мы работали акварелью, ни у кого не выходил нужный цвет, а сейчас я перешла на темперу.

– А, я видела в магазине, – вспомнила я. – Эти краски как масляные, в тюбиках. И стоят намного дешевле.

Светлана с улыбкой посмотрела на меня.

– На отделении иконописи нас учат самим творить краски, – сказала она. – Их делают на основе яичного желтка, пигмента и воды. Теми цветами, которые продают в магазинах, написать икону невозможно – получится совершенно не так, как надо. А если знать технологию изготовления красок, можно подобрать именно тот цвет, который нужен.

– А я думала, что иконы маслом рисуют… то есть пишут, – быстро поправилась я.

– Нет, что вы! – возразила Света. – Ни холст, ни масло для икон не используются. Основа любой иконы – деревянная дощечка, которая называется левкас. Сначала изображение переносят на кальку, потом графят, то есть прорезают на основу. После покрывают охрой, а когда высыхает подготовительный слой, выполняют роскрышь. Другими словами, наносят основные цвета. Вот в этой иконе, – она снова перевернула страницу и показала на изображение старца в темно-зеленом облачении, – берут средние цвета. То есть основной цвет – не светло-зеленый и не темно-зеленый, а промежуточный. Светлые называются пробелами, темные – затемнениями. Пробела наносят в самую последнюю очередь, а вот эти маленькие детали орнамента рисуют сразу кистью, без наброска. Но это так, общие сведения. Если вы поступите на наше отделение, вам расскажут все более подробно. Мы конспекты вели по технологии.

– Как все сложно… – пробормотала я. У меня и правда в голове осталась какая-то каша, я-то думала, что икону рисовать намного проще, чем реалистичный портрет. Со стороны казалось, что все детали попросту раскрашены одним цветом, без оттенков. Да, надо как-нибудь заглянуть в церковь для расширения кругозора, в иконописи я совершенно ничего не смыслю…

– Вам на дом такое задание дали? – поинтересовалась я.

– Нет, дома я сделаю кальку, а над остальными этапами буду работать в «храме», – пояснила Светлана. – Мне надо будет постоянно консультироваться с Романом Александровичем, это же моя первая икона. Даже не знаю, почему он мне дал ее копировать, никогда не думала, что я настолько успеваю по мастерству.

– Ну, только без ложной скромности! – подольстилась я. – Вас, насколько я поняла, все преподаватели хвалят, у вас лучшие работы!

– Нет, какое там! – смутилась женщина. – У меня поначалу с цветом было все плохо, я не ту цветовую гамму подбирала. Живопись в Парижской школе очень отличается от той, что преподают тут. Плюс ко всему я довольно долго на заказ портреты писала, а сейчас ведь люди любят фотографичные картины. Никакой игры цвета – главное, чтоб все как на снимке было, к тому же народ любит разнообразные украшательства. Глазки-реснички, как я называю. Если портрет девушки, то обязательно, чтоб ресницы длинные были, губы – поярче, прическа поаккуратнее. На мой взгляд, к живописи такие портреты никакого отношения не имеют. Так и хотелось спросить заказчиков: почему вы не закажете печать на холсте по фото? Зачем вообще художник нужен, если от картины требуется, чтоб она была точь-в-точь похожа на снимок?

– Да, согласна, – кивнула я головой. – Наверно, люди хотят картину, но не имеют представления о том, какой она должна быть. Раз портрет, значит, как на фотографии, ведь так?

– К сожалению, это верно, – немного печально согласилась со мной Света. – На самом деле у людей, даже имеющих художественное образование, нет своего собственного мнения по поводу картин. Покупают то, что продиктовано модой, или те вещи, которые стоят подороже. Вроде раз дорого, значит, работа хорошая. Но это, конечно, мое мнение, может, все на самом деле и не так печально…

Наш разговор о современном положении искусства был прерван появлением Романа Александровича. На сей раз он вырядился в какой-то странный пиджак желтовато-зеленого цвета, а вместо черно-белого шарфа его шею закрывал красно-зеленый. Те же джинсы, та же прическа. Взглянув на нас, он поздоровался со мной – Светлану он сегодня уже видел на обязательных парах.

Женщина поспешно вытащила тюбики масляных красок и подошла к стеллажу с холстами. За нашей болтовней она не успела приготовиться к уроку, я же с тоской ожидала, что скажет Кузнецов по поводу моего неначатого холста. В мои планы совершенно не входило перечерчивать кувшины и остальные детали натюрморта, я собиралась воспользоваться моментом, когда преподаватель подсядет к Свете и займется ее работой. Тогда я спокойно выйду из кабинета, доберусь до «храма» – сейчас он закрыт, так как Кузнецов говорил, что, кроме нас, у него вечером других студентов нет, – сниму первую прослушку и исследую мастерскую. Однако, пока Светлана готовилась, Роман Александрович решил плотно заняться моей особой.

– Вы так и не начали рисунок? – огорчился он, нависая надо мной. Я не ответила – по-моему, и так все понятно.

– В чем причина? – допытывался он. – Насколько я могу судить, вы даже не пытались начать. А собирались вчера заняться самостоятельной работой.

– Я боюсь начинать, – сказала я первое, что пришло в голову. – Вдруг все не так сделаю? Холст испорчу, новый придется покупать…

– Карандаш или уголь всегда можно стереть, – терпеливо объяснил мне Кузнецов. – Даже краску можно или перекрыть, или снять мастихином, если, конечно, вы пишете пастозно. Мазками то есть. Я же вам показал, как строить предметы, объяснил, как и что рисовать. Вам нужно только взять свой лист с наброском и перенести его на холст, увеличив в два раза. Неужели это так трудно?

– Я не знаю как! – притворилась я совсем никчемной бестолочью. – Холст большой, как я все это перерисую?

– При помощи карандаша и ластика, – усмехнулся Роман Александрович. – Знаете поговорку «Глаза боятся, а руки делают»? Главное – начать.

– У меня вдохновение пропало! – ляпнула я. – Муза, знаете ли, улетела, когда вернется, не сообщила. Творческий кризис настал. Может, я посижу, подумаю, посмотрю, как Света пишет, авось ее пример меня воодушевит…

Кузнецов посмотрел на меня с жалостью.

– Дорогая Татьяна, неужели вы всерьез думаете, что художники работают только тогда, когда «божественный глагол до слуха чуткого коснется»? – процитировал он известное стихотворение. – И кто вам сказал подобную глупость? Да если бы так было на самом деле, ни одна картина не была бы написана! Поверьте, никого не волнует, есть у вас вдохновение или нет. Не верите – спросите Свету, она работала над заказами. Представьте, вам приносят фотографию и просят нарисовать к такому-то дню портрет. И что вы будете делать? Скажете: «Простите, но у меня муза пропала, я не в настроении»? Знаете, это просто смешно. Если вы выбрали себе профессию художника, то придется работать, я уже вам говорил. Иначе вы без толку потратите время и краски.

Я решила не спорить и молча кивнула, надеясь, что после своей проповеди Кузнецов от меня отстанет и начнет что-нибудь объяснять Светлане. Однако сегодня преподаватель, похоже, решил плотно заняться моей персоной. Он взял мой карандаш и, даже не присев, начал быстро наносить прямые линии на мой холст.

– Один раз я вам покажу технику выполнения работы от начала и до конца, – заявил он немного сурово. – Смотрите и запоминайте. Устрою вам, так сказать, мастер-класс по рисунку.

Я с трудом удержалась, чтоб не выругаться вслух. И взбрело ему в голову доставать меня своим мастер-классом именно сегодня, когда у меня была возможность наконец-то добраться до «храма»!

– Вот линия стола, вот – кувшин, это – птица. Я повторяю то, что уже показывал вам на прошлом занятии. Все пока ясно? Дальше уточнение форм, прорисовка деталей…

Я сделала робкую попытку хотя бы встать со стула, надеясь, что Кузнецов увлекся рисованием и не обратит на меня внимания. Однако Роман Александрович строго посмотрел на меня.

– Вы слушаете? Я по десять раз вам повторять не буду! Если хотите чему-то научиться, запоминайте, хотите – записывайте, не знаю уж, как вам удобнее…

За какие-то десять минут художник быстро набросал контуры предметов, построил линии симметрии, после чего легкими штрихами обозначил изгибы кувшина, тарелки и чучела птицы. Даже Светлана сейчас не писала свою постановку – с восхищением и подобострастием взирала на движения руки мастера, слушала, затаив дыхание.

– Вот ваш набросок постановки, – показал он мне свой рисунок. – Краски у вас есть? Доставайте белила, охру, умбру, ультрамарин, сиену жженую и окись хрома. Кадмий желтый вам пока не нужен. Где палитра? Масленка есть? Она крепится на внутреннюю сторону, нужна для разбавителя. Так, что вы купили? Ага, «тройник», хорошо… Живопись на дамарном лаке, конечно, смотрится ярко, но для учебной постановки «тройник» – наилучший вариант. Так, кисти… Самая толстая – эта? Светлана, можно вашу кисть, щетину, ага, спасибо…

Кузнецов ловко выдавил на палитру мои краски, расположив их в порядке от самого светлого к самому темному. Коричневой умбры получилось больше, чем остальных цветов, но преподаватель пояснил, что этот цвет – главный в постановке и его надо добавлять в другие краски. Куприянова завороженно смотрела на своего обожаемого учителя, словно он на ее глазах превращал свинец в золото.

– Любую живописную работу начинают с подмалевка, – вещал неугомонный Роман Александрович. – Главное – это не подобрать какой-то один цвет, а найти соотношение цветов в натюрморте. Черный цвет не нужен, иначе работу перетемните. Видите эту ткань? Намешиваем краплак, умбру и капельку охры, кладем мазок, добавляем ультрамарин, пробуем на палитре… Отлично, только умоляю, не закрашивайте все одним цветом, вы не маляр все-таки…

Да, разошелся не на шутку, констатировала я про себя. Чует мое сердце, не успокоится до тех пор, пока не замажет весь мой холст полностью. Конечно, что говорить, а работал Кузнецов красиво – изящными движениями тонкой кисти руки с длинными пальцами наносил на холст мазки, мимоходом вытирал кисточку салфеткой, время от времени растирал краску пальцем, быстро менял кисти, макал в разбавитель… Получалось у него очень живо и легко, как будто он не картину пишет, а играет на фортепиано. Я не поэт, но по-другому описать его действия невозможно: Кузнецов и правда напоминал музыканта, который извлекает из черно-белых клавиш пианино легкую, быструю мелодию.

Я снова и снова убеждалась в справедливости подозрений Куприянова. Куда ему, простому приземленному владельцу кофеен, угнаться за таким мастером, как Роман Александрович! Да любая девчонка, любая женщина, которая занимается живописью, сразу падет жертвой его обаяния, хотя бы глядя на то, как он создает на холсте свои шедевры! Даже если б у него была внешность плешивого старикашки с толстым брюхом, он покорял бы женщин при помощи своей кисти и изысканных, смелых движений. А Роман Александрович был не уродливым стариком, а эффектным мужчиной, вдобавок ко всему и художником в самом широком смысле этого слова. Интересно, а иконы он тоже таким же образом пишет?..

Кузнецов тем временем практически полностью закрыл белое пространство холста, изредка называя мне те краски, которые следует достать и выдавить на палитру. Я чувствовала себя каким-то подмастерьем, которому гений доверяет только черную работу. При этом он не оскорблял меня и не говорил никаких язвительных колкостей – только мимоходом объяснял, что он делает в настоящий момент. Честно говоря, я на какое-то время даже позабыла, зачем я нахожусь в стенах института – из головы вылетели все идеи по поводу установления «жучков» и скрытой камеры. Я смотрела на процесс написания моего натюрморта с таким интересом, с каким смотрят увлекательный, захватывающий фильм.

Наконец Роман Александрович отставил холст на дальний стул и прищурился. Взглянул на наручные часы.

– Так, сегодняшнее занятие заканчивается, – объявил он. – Сейчас почти девять вечера, собирайтесь. Татьяна, это еще только подмалевок. На следующем уроке будем прорабатывать формы, писать светотень и уточнять детали. Что? Вы опять собираетесь на индивидуальное занятие? Только имейте в виду: я не смогу вам уделить столько времени, как сегодня. Ладно, хотите заниматься самостоятельно, так и быть, приходите…