Тонкий шов (сборник)

— И станете всеобщим посмешищем, — сказал мистер Роуз, каким-то образом умудрившись глядеть на Скалли сверху вниз. — Как пить дать. Вы подаете на меня в суд, а я гарантирую судье и присяжным самые веселые минуты в их жизни. Про прессу я уже не говорю.

Скалли затравленно огляделся — кругом люди.

— Принять смерть от детской пушки, — продолжал мистер Роуз, и шахтеры, подталкивая друг друга локтями, заулыбались. Вот эти шесть ненавистных улыбок его шестерых врагов и доконали Скалли.

— Вам это так не сойдет, — объявил он мистеру Роузу, причем «вам» прозвучало у него хуже самого бранного слова. — Сейчас я подаю заявление об уходе, но я еще вернусь, и вам всем крепко не поздоровится.

Он вылетел из кабинета как подстегнутый, семь улыбок провожало его, а через некоторое время издевательства вообще выкурили его из города. Скалли уехал, потом дела его пошли в гору, он стал без пяти минут миллионером и в принципе мог десять раз подряд купить и продать нашу «Воронью балку» с мистером Роузом и людьми в придачу, но мы были солидное предприятие, не на продажу. Мистер Роуз старел, добыча росла, он мешками раздаривал леденцы и распевал «Лилию лагуны».

А медная пушка, рассказывал дядя Бен, осталась стоять на каминной полке в кабинете Хозяина. Раз в неделю он ее надраивал, и она горела, как солнце. И когда мистер Роуз собрался уходить на покой и сдавал дела своему преемнику, именно с пушкой он не знал, как поступить, но потом решил:

— Пусть здесь остается как напоминание, что для оружия главное не сила, а цель, и, когда придет лихая минута, сорванец Бен, сбивай спесь с какого-нибудь мерзавца не раздумывая.

Мистер Роуз звал дядю Бена «сорванец Бен», даже когда тот обзавелся семьей и принял на свои плечи ответственность за одиннадцать сотен шахтеров. Водворившись в кабинете мистера Роуза, он не раз и не два вставал в тупик, и тогда взгляд на медную пушку помогал ему выбрать нужную цель и не промазать.

БИТКИ НА ПАСХУ

В то пасхальное воскресенье мать вдруг забрала себе в голову, что игра на деньги прямиком доведет меня до беды и загробных мук и что пора принимать меры. А право, было бы лучше оставить меня в покое.

Какой был день! С утра я играл в кункен[5] на голубятне у Паффера Джонсона, и от наших криков и матерщины его воркуны словно вымерли. В игре всегда так: вдруг пошла везуха. Я не терялся, и мы с Паффером в два счета обчистили тех умников. Мы еле затолкали в карманы нашу добычу. Там была медь в основном. Потом пошли в Инглтон-Вуд играть в расшибалку. Это уже классом выше: там за бросок ставили от половины доллара до фунта. И опять мне фартило. Я не успел оглянуться, как стал буквально миллионером. Самое бы время остановиться. Любой игрок знает: вдруг разливается такое сияние, а потом звонит звонок, за дело берутся крепкие мужики и кончают базар.

Сияние вокруг разливалось ослепительное. Помню, в какой тишине летела бита, с каким плеском разбивалась казна, какой вопль покрывал выкрики судьи: «Орел! Решка!» Еще лучше помню, как божественно хрустела в руке пачка долларов и фунтов. В тот день я взял пятьдесят фунтов! «Сейчас я им покажу класс», — сказал я Пафферу. Но вышел сонный дылда, какой-то ипподромный жучок из Ньюкасла, и в десяток хороших бросков разделался со мной. Мы уползли домой, вспоминая уплывшее богатство.

Мать сразу все поняла.

— Продулся! Когда ты поумнеешь?

— У меня еще есть шиллинг. Продержусь.

— Это тебе на завтра. А уж сегодня обойдешься без кино… Я удивленно уставился на нее: она терпеть не могла, что в воскресенье я хожу в кино, и вдруг говорит такое без всякой радости.

— Как-нибудь переживу, — сказал я.

— Может, пойдешь со мной в церковь?

— Чего?! — Я даже задохнулся от потрясения. — Чтобы слушать гнусавый треп старого козла? Ты, мамочка, шутишь.

— У капеллы сегодня специальная программа, — улещала она, зная, как я люблю хорошую музыку. Но я не дрогнул.

— Нет, мам, я из этого вырос.

Мне было всего шестнадцать, и другой бы рассмеялся, но мать даже не улыбнулась. Самым обычным тоном она поинтересовалась:

— И уже стесняешься сесть рядом с матерью, да?

— Да нет, мам, — сказал я. — Просто я договорился немного погулять с Паффером Джонсоном.

— Так возьми его с собой. Сядете на хоры. На пожертвование я вам дам.

Я навострил уши, но постарался не выдать своего интереса.

— Нет, мам, спасибо.

Закрывшись газетой, я приготовился продать себя подороже. И тут забрезжила настоящая цена.

— Ты ведь завтра идешь на битки?

Я застонал в ответ. Это все равно что, выбравшись на призыв архангельской трубы из могилы, спросить очухавшегося соседа, собирается ли он на Страшный суд. Мать знала, что я и мертвый поползу на битки, потому что в нашем поселке они — событие года для настоящего спортсмена.

Каждый год в страстной четверг хозяйки и все домочадцы, как известно, красят яйца — их варят вкрутую, добавив в кипяток щепотку кофе, луковую шелуху или горсть высушенных желтых цветков утесника, и они делаются темно-красными и бурыми, и вместе с другими пасхальными угощениями ребята берегут их до понедельника, а в понедельник катают по склону холма — наверное, в память о камнях, отваленных от гроба, — потом съедают.

В нашем языческом поселке было по-другому. Крашеные яйца мы ценили не только за раскраску, но еще за их крепость, и в понедельник чуть свет все уважающие себя представители мужского пола подхватывали свои кошелки с яйцами и шли биться. Нужно было своим яйцом разбить чужое — вот что такое битки. Один обжимает пальцами яйцо, оставив незащищенной маленькую, не больше шиллинга, лысинку, а другой хлопает по ней своим яйцом. И так по очереди. Узким концом по узкому, широким по широкому, и чье яйцо разобьется первым, тот проиграл, и яйцо достается победителю.

Но, конечно, не только возможность насшибать побольше яиц сгоняла на эти состязания девятилетних и девяностолетних. Мы бились партиями по шесть битчиков, и каждый ставил на кон полпенса. Да еще делались ставки на стороне. Подобрав яйца покрепче, можно было неплохо разжиться. Существовало предание, что однажды какой-то малый побил весь поселок и на выручку купил дом.

Поэтому, когда мать сказала про битки, у меня в голове образовался вихрь и зажглась сладкая мечта — кто меня осудит? — вот бы и мне разбить весь поселок! Мать сказала — и молчит. Я еще подождал и спрашиваю:

— А что?

— Если пойдешь со мной в церковь, то к завтраму я сварю тебе тройку особых яиц, я знаю способ. Против них ничье не устоит.

— А мои полдюжины?

— Эти само собой, — успокоила она. — И мелочь на пожертвования тебе и Пафферу.

Я не продешевил. На пожертвование нам каждому дали по три пенса. Два пенса мы пустили на сигареты, по пенсу положили в церкви на блюдо, и еще осталось два пенса на ставки. Совсем неплохо. От службы я ничего не запомнил. Я все время думал про тройку «особых» и какие победы меня ожидают.

Когда в тот вечер я уходил к себе, мать осталась одна терпеть отца: он, конечно, был выпивши, потому что в трезвом виде обычно помалкивал. Перед лестницей я помедлил, засмотревшись на три свежих яйца, уже выложенных на стол. Перехватив мой взгляд, мать утвердительно кивнула головой. Наверное, я пролежал не один час, отец все бубнил, и даже сквозь сон я различал его голос, а когда утром спустился, то своей тройки не нашел. Я сунулся в кладовку — миска была пустая. Тогда еле слышно донесся материн шепот: «Я их спрятала от греха — ты знаешь своих братьев. Задержись после завтрака, мы их испытаем».

Как только братцы выкатились из дому, она выложила передо мной мою тройку. Яйца были красные как огонь, с легким мраморным отливом. Только на битках никому не будет дела до их красоты. Мать прочла мои мысли и вытащила полдюжины, с какими я обычно ходил на битки.

— Попробуем! — сказала она повеселевшим голосом. — Ставлю против твоего «особого».

Она зажала в руке яйцо и подставила его широким концом. Я тюкнул, и с первого раза то раскололось. Теперь была ее очередь; я выставил свое красное «особое» острым концом. Мать ударила, но треснуло опять ее яйцо. Все больше распаляясь, мы продолжали испытывать те полдюжины, но результат был тот же, и скоро все шесть были разбиты, а мой красный биток уцелел.

— Мам, как они такие получаются? — спросил я.

— Это мой секрет, сынок, его нельзя выдавать. Я стал рассовывать яйца по карманам.

— Дэнни, сынок, — сказала она, и ее голос насторожил меня. — Ты хороший мальчик. Я не знала с тобой горя. Ты не выпиваешь, не путаешься с девицами, отдаешь всю получку. Только вот — азартный ты… беспокоит меня, что ты играешь… ведь это как болезнь. Я не прошу обещаний, это пустое дело, но ты задумайся. Сегодня у тебя будет большой выигрыш — я знаю, однажды я сделала такие же яйца для одного человека, и он всех обыграл. И уехал. Про все на свете забыл. Про меня тоже.

— Это тот парень, который обыграл весь поселок?

— Не важно, — сказала мать. — Главное, что другого такого удачного дня у тебя больше никогда не будет. Помни об этом и еще помни, что другим не повезло. Постарайся бросить все это.

Она плакала. Вот дела! Я злился на нее, жалел ее, мне было стыдно за себя. Все это вперемешку. На душе было муторно как никогда. Я схватил остальные яйца и поскорее убрался.

Ярко светило солнце, теплый ветерок продувал улицы и проулки. Все вокруг было чистое, ясное. Осветившись солнцем, все ответно светилось — кирпичи, черепицы и даже булыжники, а в тени плясали мириады радужных пылинок. Плясали в толпе и парни с девушками, все празднично одетые. Всюду веселье, и если закрыть глаза, то покажется, что ты в лесу, и что вовсю стучат дятлы. Тук-тук-тук. Только эти дятлы говорят по-человечьи.

— Подставляй широким, приятель!

— Готов!

— Готов да не совсем! Разуй глаза.

— Ладно, теперь ты.

— Узким, значит. Палец убери.

— Ишь, какой прыткий! Гони яйцо.

Партия разыгрывалась дальше, на сигаретах росли столбики серого пепла, вокруг вероятных победителей крутилась ребятня в надежде поживиться битыми яйцами. Я, не задерживаясь, спешил на другой конец улицы, к мостику через зловонный ручей, где собирались ребята постарше и взрослые мужчины и где бились по-серьезному. Помню, я пристроился к хорошей, денежной партии, и тут ко мне подбежали оба моих брата, чтобы занять яйцо — свои они уже все просадили. «Вы рядом стойте, — велел я. — Будете собирать, что я набью». И под общий смех поставил на кон полпенса. Братья отошли. Но они вернулись, и очень скоро. Я играл осторожно, как учили: крепко держал яйцо между большим и указательным пальцами, оставив крохотное окошко, — и скоро я убедился, что бояться мне нечего. Не знаю, как два других яйца, но то первое было рекордсменом. Успех был предрешен. К полудню я выиграл в двенадцати партиях и только одну проиграл — точнее, она развалилась, потому что нечем было со мной расплачиваться. Двадцать пять шиллингов от ставок и пять десятков колотых яиц, грудой лежавших на земле, говорили за себя лучше всяких слов: я таки побил поселок.

Мое возвращение домой было сплошным триумфом. Вместе с приятелем я шел впереди процессии, засунув руки глубоко в карманы, набитые звонким серебром и медью. Мир сиял и ликовал. Какая была пасха! Другой такой я не припомню! Даже кровельки над трубами сверкали, и из каждого окна летели снопы золотых стрел. За мной скакала вся наша уличная мелкота, теребила за хлястик, выпрашивая яйца, а на пороге, искусно разыгрывая удивление и восторг, меня, конечно, поджидала мать.

— Нет, ты посмотри на него, отец! Ты посмотри, что натворил Дэнни!

Но для нас с Паффером приключения только начинались. Он-то и заварил кашу.

— Айда на ферму! Там парни и девки все утро вкалывали, им сейчас знаешь как охота развлечься? Особенно девкам. Там есть симпатичные. Вот будет номер, когда мы заявимся и переколем им все яйца!

— Да что там есть-то? Хутор, улица да забегаловка.

— Без яиц не останешься, не бойся, — сказал Паффер и подмигнул. И с таинственным видом повел меня на ферму. Я и сейчас помню цветущие живые изгороди, боярышник, терновник, яблоневый цвет; по склонам оврага примула, на дне желтел бальзамин. Деревня молчала, как вымершая, только где-то в саду пел дрозд. У пивной Паффер схватил меня за локоть. «Погоди», — сказал он.

— Ты же знаешь — я не пью.

— А на ферме пьют, — сказал Паффер и опять многозначительно подмигнул.

Мы взяли две бутылки, он сунул себе одну в карман, я затолкал другую, и мы пошли дальше. Дом был длинный, приземистый, под красной черепицей, у порожка посверкивал ножной скребок. Паффер вошел не постучав, и за ним я. Внутри было людно, шумно, темно — оконца были крохотные. Стол был уставлен грязной посудой, за столом сидели четыре грудастые великанши и пили пиво. Паффер выставил наши бутылки.

— Принимай, Лил, — сказал он, ставя их перед самой толстой великаншей. И тут я остолбенел от ужаса: она расхохоталась низким голосом, потянула его к себе на колени, облапила и стала целовать.

— А это кто? — спросила она, оторвавшись и смерив меня взглядом.

— А-а, знаменитый битчик! Садись, паренек, устраивайся как дома. Играть будем после, еще тряхнешь мошной.

И она заколыхалась от смеха. Сесть бы хорошо, только куда? Всюду люди — на большом диване, на шатких стульях и табуретках и просто на подушках по углам. Это еще не все: сверху и из других комнат доносились неясное бормотание, выкрики, визгливый смех. В упавшей на минуту тишине я слышал голоса на лестнице: низкий и тревожный шепот женщины, а потом резкая, жесткая и требовательная мужская речь. Меня потянули за руку, я сел и оказался рядом со смуглой и стройной девушкой, маленькой и вертлявой, а какие глаза — не разглядел, стеснялся.

— Так ты знаменитый битчик? А имя у тебя есть?

— Меня зовут Дэнни Касл,[6] — сказал я, мучительно стыдясь своей фамилии, но она сказала: «Хорошее имя, и фамилия к нему хорошая», — и я возликовал. Я заерзал на краю дивана, и она добавила:

— Не бойся. Обними меня.

Я обнял ее за плечи и придвинулся ближе; она ткнулась головой мне под мышку, и я задрожавшими пальцами коснулся ее голой руки. Я спросил, как ее зовут. Она сказала — Дженни, она дочка здешней работницы. И прижалась ко мне совсем тесно.

За столом стали раздавать карты, и я впервые в жизни не захотел играть. И ей этого не хотелось, иначе она не цеплялась бы за меня, когда я вставал. Я мечтал поскорее выйти из игры. Наша взаимная симпатия не осталась незамеченной.

— Эй, Лил, а мой кореш снюхался с твоей Дженни, — подначил ее Паффер. — Куда смотришь?

— Пусть обжимаются на здоровье, — ответила та и загадочно добавила — Раз у меня на глазах.

Тут она взялась потрошить меня. В жизни не видел такого умного игрока. У меня же голова была занята совершенно другим, и очень скоро я с легким сердцем спустил все, что выиграл в битках. Дженни была никудышный помощник. Пока у меня еще было что ставить, и я искал ее взглядом, она в ответ сразу складывала губы в приветливую и обещающую улыбку. Потом дали подкрепиться — поставили на стол крепко заваренный чай, два таза с яйцами, навалили хлеба с маслом. А потом снова пошла игра. Появлялись какие-то новые типы, кто-то уходил. Так продолжалось, пока не опустели все бутылки, и тогда Лил требовательно забарабанила по столу.

— Дэнни принесет парочку, — пообещал мой друг Паффер.

— И чтоб одна нога здесь, другая там! — крикнула Лил. Тряхнув в руке остававшейся мелочью, я вопросительно посмотрел на Паффера, но тому было не до меня — он выигрывал.

— Где пивная — не забыл? Выручай. Выкручивайся, то есть, сам.

— Идем? — спросил я с забившимся сердцем. Мы взялись за руки и вышли. Пивная была в двух шагах, и через несколько минут мы вернулись к дому. Мы ни разу не взглянули друг на друга, но ее рука дрожала в моей, она была рядом и подавала волнующий и таинственный знак. Охваченный незнакомым чувством, я позвал ее погулять. И снова в ответ она еле заметно кивнула и все так же чуть загадочно улыбнулась. Она как будто онемела.

В комнате я поставил на стол четыре бутылки (на две мне дала деньги Дженни) и почти сразу пошел. В дверях я обернулся: на меня смотрела Лил. Мне стало не по себе от ее взгляда. Она рассмеялась и отвернулась. И вот мы с Дженни одни.

Мы были странная пара. Мы прошли полями, наверное, больше мили, не обменявшись ни единым словом. Но между нами шел неслышный разговор, и мы оба не разбирали толком, о чем он. Потом мы вернулись на ферму, и она увлекла меня в укромный полумрак коровника, взяла в ладони мое лицо, потянула к себе. Я нашел ее губы. Ошалев от миллиарда чувств, мы пятились, пока не ткнулись очень кстати в стог соломы. Нам стало волшебно хорошо.

А потом я увидел, как ее глаза уставились на что-то за моим плечом, тело напряглось, и она завопила душераздирающим голосом: «Не надо! Отпусти!»— и больно заколотила по моей груди кулаками. Я освободил ее, отступил на шаг и сразу попал в чьи-то крепкие руки. Меня сграбастала Лил, я беспомощно забарахтался.

— Вот в какие игры ты играешь, греховодник! Джордж, Фред, Салли, Бет — все сюда! Сейчас ты у меня получишь.

Они окружили нас кольцом. Дженни визжит, вытаращив глаза, лицо торчит из соломы белым пятном — от нее не стали ждать оправданий, и мне не дали рта открыть. Они стали швырять меня из рук в руки по кругу. Не чуя живого места, я лежал, оглушенный, в соломе. Издалека донесся голос: «Обошлось. Он ее не тронул. Вышвырните вон паршивца». И я очнулся уже в канаве. По мне сновали сотни мышей, если не крыс, и одна тварь, забравшись в карман, сквозь ткань царапала мне кожу. От ужаса я сразу очухался, перекатился на бок, вытряхивая гостя, и вижу: надо мной стоит мой славный друг Паффер. На дне канавы посверкивал трехпенсовик — все, что у меня осталось.

— Пришел тебя проверить, — сказал Паффер, не сводя глаз с монеты.

— Ага, ты очень беспокоился, когда они меня отделывали, — сказал я. — Нечего меня проверять, обойдусь.

Я еще собрался с силами и добавил:

— Вали отсюда.

Он отошел и обернулся. Смертоносно пахли майские цветы.

— Если честно, они меня обобрали. Вчистую. Ты меня прости, Дэнни.

— Бог простит, — сказал я, подобрал трехпенсовик и швырнул в его сторону. И пошел прочь. Я оглянулся: бог мне свидетель, Паффер ползал на коленях, словно слепой, отыскивая в темноте подачку, поломавшую нашу дружбу. Не знаю, почему я пошел к Бишоптонской дороге. Одно было ясно: домой я не хотел.