Тонкий шов (сборник)

— Жаль, — стараясь выглядеть встревоженным, сказал Ланарк, хотя на душе сразу полегчало. — Может, еще догоню?

— Ушел, — отрезал Каррузерс и вынул часы. — Да и тебе, по-моему, пора идти, Джимми. Скоро восемь…

Действительно пора, и Ланарк пошел из цеха. Из кузни навстречу ему вышел Джордан.

— Я тебя провожу, Джимми, — сказал он. — Надо на территории кое-что посмотреть. Говорят, ты сегодня будешь в секретари выдвигаться.

— Верно говорят.

— Молодчага, — сказал Джордан. — Должно выгореть дело. Ему давно пора на покой. Думает, он незаменимый — то-то удивится вечером!

— Да, — обронил Ланарк. — Я его как раз искал.

— Лэмберта? — удивился Джордан.

— Думал, будет справедливо сказать ему, что я сегодня выдвигаюсь.

— Псих, — неодобрительно заметил Джордан. — А вообще он ушел домой, так что ничего ты ему уже не скажешь.

— Он должен знать, — сказал Ланарк, чувствуя себя размазней и дураком.

Джордан уставился на него.

— Зачем? С какой стати? Вечером все узнает. Ланарк поискал и не нашел подходящих слов.

— Не знаю, — выдавил он, наконец. — Только нельзя с ним так. Пусть мне не по душе его идеи о зарплате и вообще. Зато он прямой человек. Он раз-другой меня сильно выручил.

— Я тебя не понимаю, — сказал Джордан, мотая головой. — Это годичное собрание — так? Ты такой же член организации, как он. Имеешь право быть выдвинутым. О чем тут говорить?

Ланарк понял, что толку из такого разговора не будет. И Джо, и Джордан видели дело совсем в другом свете. Можно измозолить язык, и все равно Джордан ничего не поймет. Свою голову другим не приставишь.

Мысли не давали ему покоя всю смену. Словно нарочно так подстроилось, что Лэмберта не было на месте, когда он пришел переговорить с ним. Ему претило это объяснение, но он понимал, что правильнее будет сказать, и убедил себя в этом. А когда Каррузерс сказал, что Лэмберт ушел домой, у него камень с души свалился. Мало приятного выложить такому человеку, как Лэмберт, что метишь на его место. «Лично против тебя мы ничего не имеем, — проговаривал он про себя, — просто мы утратили в тебя веру и хотим вывести из правления». Нет, еще не поздно что-то сделать. Можно зайти к нему после смены. Прийти и сказать: «Джек, мне бы тебя на пару слов». Джек проведет его в гостиную, спросит, в чем дело, усядется напротив, с мудрой и такой знакомой улыбкой будет ждать, когда он промямлит слова, которые прогонят эту улыбку с его лица. В конце концов, он решил, что зайдет к нему по пути домой.

Когда он вышел из шахты, решение казалось бесповоротным. Но стоило ему подойти к дому Лэмберта, как его буквально замутило. Ему захотелось бежать куда глаза глядят. Расплеваться со всем этим раз и навсегда. Но на него рассчитывали, одернул он себя. Он будет баллотироваться на место Лэмберта, и избежать этого уже нельзя. Значит, надо сказать Лэмберту. И все-таки он ему не сказал.

Это вышло так. Он забыл номер его дома, помнил только, что на широком подоконнике стоят рядком несколько цветочных горшков. Ланарк с женой, бывало, не могли пройти мимо без смеха, каждый раз гадая, чего ради их выставили: никаких цветов там не росло. Однако они неизменно торчали в окне. Может, миссис Лэмберт коллекционировала горшки. Он шел по улице и высматривал окно с горшками. И надо же тому случиться: у окна сидел сам Лэмберт и что-то писал. Он поднял голову и улыбнулся Ланарку. Тот улыбнулся в ответ, помахал рукой. И пошел своей дорогой. Всему виной та улыбка. Он понял, что не в силах подойти к старику, и еще понял, удаляясь, что совершает непростительную ошибку. Но он ничего не мог с собой поделать.

В зал Лэмберт вошел уверенной поступью, в ладу с самим собой и всем миром. В его жизни это было не первое и не последнее собрание. И снова он улыбнулся Ланарку. Для Ланарка у него была особая улыбка, словно говорившая: «Мы с тобой, паренек, не шапочные знакомые, верно? Семь лет протрубили вместе». В ответ Ланарк скроил жалкое подобие улыбки, но Лэмберт, кажется, ничего не замечал вокруг. Ланарк не сводил с него глаз. Вот он открыл портфель, достал папку с протоколами, какие-то бумаги. Обсудил повестку дня с Джимом Форстером. Оба они чувствовали себя вполне непринужденно. Только Оутс держался особняком и замкнуто. Когда старина Джим по какому-то случаю сострил, он лишь вяло улыбнулся. Наверняка и он знает о том, что готовится, подумал Ланарк и почувствовал к нему острую неприязнь. Если ты что-то знаешь, то это твоя прямая обязанность — сказать обо всем своим старшим товарищам и коллегам. А Оутс им ничего не сказал, это ясно. Теперь сидит и мучится и ждет, когда разорвется бомба. Тут и у Ланарка засосало под ложечкой. Он ничем не лучше Оутса. Он прошел у Лэмберта рабочую выучку. Старик был ему другом. Семь лет проработать бок о бок — это не шутка. Такой человек тебе уже не чужой…

Зал заполнялся народом. Ему еще не приходилось видеть такой дружной явки. Не хватало стульев. Мимо с парой стульев прошел Крастер, дал ему легкого тычка и, не таясь, подмигнул. Лэмберт стал заметно нервничать. Какие-то все сегодня странные. Он почуял недоброе. Настроение — как накануне забастовки. Его острый взгляд пробегал по рядам, ноздри подрагивали. Он потянулся к старине Джиму и что-то ему сказал. Ланарк догадался — что: «Что-то назревает, Джим». Теперь и Форстер забеспокоился.

Над головами клубился сизый дым. Пять минут восьмого. Покрывая гомон, раздался голос: «Открывай собрание, председатель!»

Лэмберт приступил к чтению отчета. На некоторое время Ланарк расслабился. Может, оттого, что Джо еще не пришел. Хорошо бы, понадеялся он, что-нибудь его задержало. Тогда, глядишь, никакого выдвижения и не будет, хотя о его намерении баллотироваться наверняка уже все знали — за исключением, понятно, Лэмберта и Форстера. Ему заговорщицки улыбнулся Джордан. И все-таки отсутствие Джо, как ему казалось, могло расстроить весь их заговор. Что ни говорите, это нешуточное дело — замахнуться на авторитет людей, которые состарились на своей работе, и только Джо эта задача была по плечу.

Джо явился к концу отчетного доклада. Крупный, сильный, он внушал чувство уверенности. Ланарк невольно задумался, почему Джо сам устранился от избрания. Может, потому, что эту уверенность ему давала свобода от ответственности. Такие люди не любят связывать себе руки, они отливают пули, которыми палят другие. А сами остаются за кулисами.

Вот подошли и выборы. Начали с секретаря. Повисла тяжелая пауза. Набухал заговор, тучи сгущались. Лэмберт стоял, опустив голову. Нацелившись ручкой, он смотрел в свою папку. Ожиданием этой минуты жили целый день, но она не принесла разрядки. Никто не пошевельнулся. Лишь слабый дымок вился над оцепеневшими фигурами. Пора кому-то вяло протянуть: «Предлагаю переизбрать, председатель». Но этот «кто-то» молчал, и Ланарк с горьким чувством подумал, что его самого посвятили только в часть заговора. И тут Лэмберт медленно поднял точно свинцом налитую голову. Его молящие глаза обежали каменные лица, обращенные к нему. Тишину вспорол резкий голос Джо.

— Господин председатель, — растягивая слова, сказал он, — я бы хотел рекомендовать на этот пост мистера Ланарка. Шарканье ног, единой грудью шумный выдох и выкрики в поддержку. Председатель растерянно взглянул на Лэмберта. А тот смотрел на Ланарка. В его взгляде не было и тени упрека. Обеспокоенному Ланарку почудилось в нем лишь сожаление, и он окончательно смешался и отвел глаза в сторону.

— Какие еще будут предложения, джентльмены? — спросил Форстер. И по тому, как он процедил слово «джентльмены», было ясно, что нервы его на пределе. — Хочу подчеркнуть момент, — продолжал он, — который присутствующим должен быть хорошо известен: наш нынешний секретарь имеет право на переизбрание.

— Мы это знаем, господин председатель, — сказал Джо. — И называем только одну кандидатуру. На этом с выборами секретаря можно бы и кончить. Я предлагаю перейти к другим членам правления.

Старина Форстер взвился со стула.

— Когда мне потребуются советы, как вести собрание, значит, мне будет пора подавать в отставку! — выкрикнул он.

— Может, уже и пора, — беззлобно, сказал Джо. Рабочие помоложе рассмеялись. Смех утих, когда встал Лэмберт. Говорил он недолго и без апломба. Ланарк почувствовал прилив восхищения к нему. Когда тот сел, по рядам прошел одобрительный гул. Старика спровадили, но он сумел уйти с достоинством.

Только теперь Ланарк вполне осознал, что его избрание состоялось и теперь его очередь что-то сказать. Поблагодарить товарищей за доверие. Но он не мог ничего из себя выдавить. Он не мог заставить себя встать и сказать несколько общих слов, как полагалось. Какая-то глухая сила навалилась ему на плечи. Словно в этом тесном зале перед его глазами разорвалась пелена, и он увидел не механизм демократической процедуры, а лишь слегка затушеванное торжество древнего и извечно безжалостного закона. Он увидел это слишком хорошо, и увиденное внушило ему отвращение и оглушило его. Он смутно воспринимал дальнейшее и как сквозь сон уяснил, что победа досталась заговорщикам.

А потом собрание кончилось, и Джо ждал его на улице. Они пожали друг другу руки.

— Ну вот, — весело сказал Джо. — Дело сделано. Вечная память Лэмберту.

— Ты уверен? — сказал Ланарк, заранее не веря ответу на свой вопрос. Потому что про себя он знал, что никогда не освободится от Лэмберта, покуда сам будет жив.

МЕДНАЯ ПУШКА

Мой дядя Бен говорит, что был в его жизни один-единственный случай, изменивший ход истории, — это когда он пальнул из пушки в мистера Роуза. Вообще же это был его второй залп.

В ту пору дядя Бен был совсем пацан, а всего их было одиннадцать сотен, мужчин и подростков, чьим трудом держалась угольная империя «Копи Воронья балка». Чтобы взять уголь, нужна армия народу, и сорок лет назад ее авангард составляли забойщики с кайлами и лопатами, дюжие откатчики, не боявшиеся перегрузить вагонетку, благо и пони были им под стать, такие же крепкие; потом стволовые и техники, вихрем гонявшие партии вагонеток по бесконечным штольням, и, наконец, механики, содержавшие в порядке все это хозяйство. Дядя Бен и его закадычный друг Джо были молотобойцами — иначе говоря, махали кувалдами в кузне.

Управлял этим великим воинством мистер Роуз — Хозяин, десятник, некоронованный король, без угля не мысливший своей жизни, Наполеон алмазной империи, как тогда говорили. Если выработка была хорошей, рассказывал дядя Бен, мистер Роуз уходил с шахты, напевая «Лилию лагуны» и одаривая леденцами встречных и поперечных. А если на-гора выдавали мало угля, он словно набирал в рот воды и обезглавливал железным прутом все попадавшиеся на пути одуванчики.

Премьер-министром у него был личный секретарь — «мистер», когда приходилось смотреть в его постную морду с зелеными рыбьими глазами, и просто Скалли, когда он поворачивался к вам спиной и отходил подальше, потому что глаза у него, говорят, были всюду, не только на морде, а даже не скажу где, и вообще, нюх или там чутье у него были развиты до ужаса. Кивая на десятника, он вел дела железной рукой; поговаривали, что он попросту подменил десятника, и было непонятно, почему приличный и честный человек вроде Джона Роуза должен терпеть рядом такую гадину.

Другие помашут кувалдой — и устраивают перекур, а дядя Бен задумал между делом смастерить пушечку и извести семейство крыс, обосновавшееся в темном углу кузни, где были свалены щипцы и ковочные штампы. Джо порыскал вокруг и нашел хорошую медную болванку, приятели обточили ее на токарном станке, рассверлили дуло, поставили на лафет — и готово орудие! Оставалось приладить колесики, но на это терпения уже не хватило, хотелось немедля испытать пушку. Ребята дождались, когда рабочие разошлись по домам, засыпали в пушку пороху, забили большой железный болт. Сунули в горн кочергу, спрятались за наковальню и стали ждать крыс. Но крысы оказались умнее. Пришлось искать другую цель. Джо предложил канистру из-под масла, дядя Бен облюбовал дверь. Она с первого выстрела слетит с петель, уверял он, а закадычный Джо возразил, что на ней и царапины не останется, только порох зря спалим.

— Сейчас увидишь, как зря! — сказал дядя Бен и без лишних слов поднес к запалу добела раскаленную кочергу. Шипенье, грохот, кузня содрогнулась и окуталась дымом. Когда дым чуть развеялся, они увидели на месте двери пустой проем. — Видал? — крикнул дядя Бен. — А ты говорил — зря!

Но тут раздался еще один звук, от которого у них обоих душа ушла в пятки. Это подал голос мистер Роуз: он стал открывать дверь в тот самый момент, когда вспыхнул порох, и теперь выбирался из-под руин. Он подошел на ватных ногах и склонился над пушкой.

— Кто это сделал? — спросил он.

— Я, — сказал дядя Бен.

Мистер Роуз взглянул на Джо, но ничего не сказал.

— А кто поджег? — спросил он.

— Я, — сказал дядя Бен.

Мистер Роуз опять перевел взгляд на Джо.

— А ты что же, просто стоял рядом? — спросил он.

— Мы вместе, — сказал Джо, обретя дар речи.

— Эдак лучше, — сказал мистер Роуз. — Честность — первое-дело. Как она действует, эта штука?

Мистер Роуз, рассказывал дядя Бен, задал еще много вопросов, попросил пальнуть еще разок — теперь по канистре, которая осталась целой и невредимой, потому что, поди, прицелься, когда дело пахнет увольнением. Но дядя Бен держался молодцом и даже вовремя попридержал язык, когда мистер Роуз опустил в один карман своего плаща пушку, а в другой ссыпал порох и положил снаряд. Дядя Бен правильно смекнул, что лучше поберечь слова, тем более что сам мистер Роуз на ветер их не бросал. Он сказал:

— Так, ясно, как день, что ты зачинщик, сорванец Бен. Завтра в час дня жду тебя в конторе. Запомнил? В час дня, как из пушки.

— А сейчас нельзя решить, сэр? — спросил дядя Бен.

— Видишь ли, в меня впервые стреляли, — сказал мистер Роуз. — Есть над чем подумать. Потерпим, утро вечера мудренее.

Он ушел, а дядя Бен и закадычный Джо, посовещавшись, решили, что во множественном числе мистер Роуз, как и полагается монарху, высказался о самом себе, потому что им-то никакого терпежу не хватит до утра.

На следующий день, повесив голову и засунув руки в карманы, дядя Бен без четверти час отправился через рудник в контору, безрассудно надеясь, что земля разверзнется и поглотит его. Вместо этого он напоролся на Скалли, который шел домой обедать, и выслушал совет разуть глаза, вынуть руки из карманов и вообще привести себя в приличный вид, если ему еще дорога работа. После такого начала дядя Бен приготовился к худшему и решил бросить монетку: если орел — идти к мистеру Роузу, а если решка — уходить в море. Оба раза вышла решка, и еле живой от страха дядя Бен постучал в дверь.

— Войдите! — рявкнул из-за двери мистер Роуз.

Он сидел на вращающемся стуле. Рукава серой фланелевой рубашки закатаны, лицо и руки после шахты в угольной пыли, и не слышно, чтобы он напевал «Лилию лагуны». На столе перед ним располагались улики — пушка со всеми ее принадлежностями, зато в комнате, с радостным облегчением отметил дядя Бен, никого посторонних не было: он-то боялся, что на разбирательство вызовут отца.

— Погрейся у огня, паренек, — сказал мистер Роуз.

— Я… мне и так тепло, сэр, — промямлил дядя Бен.

— Не дури, — сказал мистер Роуз. — Грейся, а то холодно. Дядя Бен протянул к огню руки, причем, он рассказывает, потребовалась немалая сила воли, чтобы повернуться спиной к мистеру Роузу: прут был у того под рукой. Наконец мистер Роуз заговорил.

— Ты можешь отсюда попасть в ту дверь? — он показал на дверь в кабинет Скалли.

— Выстрелить?.. — спросил дядя Бен, от изумления забыв прибавить «сэр».

— Вот именно, — сказал мистер Роуз.

— Так не попаду, сэр, — сказал дядя Бен. — Ее нужно зажать в тиски.

— Найди их и зажми — да поскорее, — сказал с ходу принимавший решения мистер Роуз и взглянул на часы. — Поторопись — у нас всего двадцать минут времени.

По пути в кузницу дядя Бен размышлял, что могли значить эти двадцать минут, и решил, что, по всей вероятности, мистер Роуз хочет привести в исполнение необъявленный приговор до возвращения служащих с обеда. В закутке у мастера он взял тиски и понесся обратно, только и успел кто-то из слесарей крикнуть: «Таких тисков еще нет, чтобы прищемить тебе хвост!» И все, кто был в кузнице, устроили ему «барабанную дробь», или, говоря понятным языком, стали грохать молотками по горнам и наковальням, вымещая на них свою тревогу.

— Живее! — встретил его преобразившийся мистер Роуз: угрюмости как не бывало, глаза возбужденно сверкают. — Пошевеливайся, паренек, закрепляй ее на совесть!

И минуты не прошло, как впившиеся в столешницу тиски мертвой хваткой обжали пушку. Мистер Роуз приложил прут к двери.

— В верхний край попадет?

Дядя Бен сказал: попадет, и мистер Роуз швырнул прут в угол, потер руки и крикнул:

— Заряжай, малец!

Тот, понятно, зарядил, а мистер Роуз сунул в огонь кочергу, и тогда ужасная догадка осенила дядю Бена, припомнившего разные истории про мистера Роуза: дескать, правосудие у него особое — тюрьме позавидуешь, если со смеху не помрешь. Мистер Роуз поскреб подбородок и сказал:

— Ступай в кабинет Скалли и, когда я позвоню, сразу входи. Без стука.

Последние сомнения рассеялись.

— Сэр, — взмолился дядя Бен, — я больше никогда не буду заниматься глупостями на работе. Честное слово! Вы вон какой большой, а я же маленький, я уродом останусь!

— Интересно, — сказал мистер Роуз. — Ему, значит, можно, а мне нельзя.

— Так я-то уже знаю, что будет, сэр, — канючил дядя Бен. — Простите на первый раз, сэр!

— Как ты сегодня спал? — спросил мистер Роуз, и дядя Бен понял, что тот окончательно свихнулся. — Небось, глаз не сомкнул, гадал, что я с тобой сделаю?

Не сумасшедший, решил дядя Бен, а, наоборот, ясновидец, и обреченно кивнул головой.

— Я так и думал, — сказал мистер Роуз. — С тобой, паренек, разобрались и решили по справедливости. Ничего не бойся. А сейчас делай, что я сказал.

И все равно дядя Бен застучал зубами от страха, когда по звонку открыл дверь и увидел, что мистер Роуз у самого запала остужает раскаленную кочергу, и он только тогда вздохнул свободно, когда кочерга снова отправилась в огонь.

— Ступай работать, — сказал мистер Роуз. — И чтоб обо всем этом — молчок!

Под нарастающий рокот «Лилии лагуны» дядя Бен вылетел из конторы, не чуя под собой ног. Вся смена во главе с мастером устроила дяде Бену форменный допрос, но тот не проронил ни слова. Он говорит, что нервничал он ужасно и долго такого напряжения не выдержал бы. Но не прошло и часу, как новость выползла наружу и взбудоражила весь город сверху донизу. Случайно или умышленно у этой истории оказались очевидцы: когда в кабинете Скалли раздался звонок, там сидело шесть шахтеров с каким-то кляузным делом, и никто из них, понятно, не питал нежных чувств к этому волкодаву с «Вороньей балки». Скалли хватил со стола блокнот, рванул ручку двери и еще успел сказать: «Напрасно теряете время — этот номер у вас не пройдет». Тут громыхнуло, и Скалли свалился как подкошенный. Самое поразительное, что никто и не глянул на несчастного: все смотрели на мистера Роуза, в клубах едкого дыма и с кочергою в руке восседавшего за столом. Ужас, изобразившийся на его лице, был не в силах погасить выражение искреннего восторга. Наконец он бросил кочергу и поспешил на помощь.

— Что рты разинули? — крикнул он. — Лучше помогите бедняге. Он, наверно, ушибся.

Но Скалли отверг помощь.

— Оставьте меня в покое! — взвизгнул он, бессмысленно тараща глаза. Кто-то передал ему блокнот, он отшвырнул его.

— Как самочувствие, Скалли? — спросил мистер Роуз, усердно выколачивая из него пыль.

— Оставьте меня, я сказал! — огрызнулся Скалли и проковылял в кабинет, хватаясь за грудь и зевая, словно рыба, выброшенная на берег.

— Это вы, — ткнул он пальцем, — вы дали звонок. Вы нарочно нажали кнопку и запалили эту… штуку!

Рука мистера Роуза метнулась к губам.

— Звонок! — сказал он. — Я и забыл про него… Это вышло случайно, Скалли!

— Чушь! — кричал Скалли. — Вы дали звонок и запалили эту дрянь, как только открылась дверь.

— Мистер Скалли, не забывайтесь! — сказал мистер Роуз. — Согласен, что баловаться с этой игрушкой было глупостью, но я не представлял себе, какая это опасная штука, а главное, я задел звонок без всякой мысли, вот в чем дело.

— Чепуха! — кричал Скалли. — Я… Я подам в суд!.. За покушение на мою жизнь! Я вас упеку за решетку…