Тонкий шов (сборник)

— Забыл спросить: против горького пива не возражаешь? Осторожно, благоговейно слизнул незнакомец пену, сползавшую по стенке, и, закрыв глаза, посмаковал.

— Спаси и сохрани вас господь, — сказал он. Он по-другому это сказал, отметил про себя мальчик, чем говорит мистер Уиллис в воскресной школе, когда дает благословение. Зато незнакомец сказал это от души.

Мальчик был еще на середине рассказа, когда в дом вошли отец и его спутник.

— Что нового? — спросила мать опасным голосом, который ее сын хорошо изучил.

— Это мистер Форсайт, — представил отец своего спутника. — Он ищет работу.

— Неужели? — спросила она.

— Я пригласил его закусить с нами, — сказал отец, аккуратно опуская кружку на большой обеденный стол.

— Еще ничего не готово. И на такую ораву не хватит.

Подхватив свою кепку, незнакомец двинулся к двери.

— Я, пожалуй…

— Ты, пожалуйста, садись, — сказал отец тоже опасным голосом. Он отобрал у незнакомца его кепку и повесил ее на гвоздик за дверью. — Намажь, мать, ему пару кусков хлеба.

— Я вообще-то спешу. Мне еще надо приткнуться в какую-нибудь ночлежку в Барни.

— В ночлежку! — фыркнула мать, клочком газеты застилая тумбочку у окна.

— Может, лучше скатерть?

— Не валяй дурака, — сказала она и унеслась на кухню. Отец взял кружку и перенес ее на тумбочку.

— Присаживайся, — пригласил он.

— Может, не надо?

— Наплюй. Бери кружку. В горле-то небось пересохло. Ты прости: она хоть и брехливая, зато не кусается. Сердце у нее доброе, она только снаружи такая.

— Это видно.

— Нет, правда, она хорошая баба. Но что-то в его голосе заставило мальчика пожалеть отца. Мать стремительно вошла в комнату и поставила перед незнакомцем тарелку с хлебом и маленьким куском сыра.

— Это что такое? — темнея лицом, спросил отец. — Это что за отруби? Тогда сыру дай по-человечески.

— Я сделала на свой вкус. А хлеб домашний.

Но даже мальчик видел: что-то не так. Каждый кусок незнакомец проглатывал через силу, а потом тщательно прополаскивал рот пивом.

— Как, ничего?

— Роскошно.

— Ну, если тут все, то я пойду к себе на кухню.

— Ему еще нужна луковица. Выбери покрупнее, из наших. Ты с уксусом ешь?

— Нет, безо всего.

Вызывающе вздернув подбородок, мать вышла из комнаты. Ждали ее молча. Она принесла луковицу, нож, соль и перец.

— Благодарю, — со старомодной учтивостью сказал незнакомец.

— На здоровье.

С помощью луковицы проглоченный хлеб с маслом утолкался вроде бы окончательно. Незнакомец быстро завершил свой обед. Потом встал. Почему-то он казался смущенным.

— Спасибо, хозяин. Спасибо, хозяйка. Очень вам признателен. Мне пора.

И он ушел.

— Неплохая компания, — сказала мать. — С бродягами связался.

— Человек за тебя проливал кровь, погибал.

Смешно, подумал мальчик. Ведь он живой, этот человек. Как он мог проливать кровь и даже погибать?

— А мне плевать. Все они одинаковые, шантрапа чертова. Если бы они в самом деле хотели работать, они бы давно пристроились к месту.

— Он вроде меня. У него хорошая специальность. Он бы из кожи вон лез, если бы ему дали работу.

— Скажи спасибо, что я за тобой приглядываю. Тебя же любой вокруг пальца обведет, любой. Я его сразу раскусила. Я знаю, как обращаться с этой публикой.

Отец внимательно посмотрел на нее и ушел на кухню. Вернувшись, он кинул на стол распечатанную пачку маргарина.

— К примеру, кормить их маргарином, да?

— А что тут такого? — Она смело выдержала его взгляд. — Я ему хорошо намазала.

— Эх, мать! Ты хоть понимаешь, что ты сделала?

Еще слова не отзвучали, а мальчик зажмурился и молча заклинал отца не продолжать. Он знал, чем обязан незнакомцу и что должен был сказать отец, но он молился, чтобы тот не выдавал его. С матерью шутки плохи, она на расправу крутая.

— Я-то понимаю, я из ума еще не выжила! Надо быть слепым, чтобы не увидеть, какой это фрукт. Рвань и бездельник.

— Ну, нам лучше знать. Правда, шпингалет?

У мальчика сильнее, чем там, на поле, заколотилось сердце. Во рту у него пересохло, язык прилип к гортани. Он заглянул в глубокую, кисло пахнущую кружку.

— Смотри, пап! Тут еще осталось пиво. Хочешь, я догоню его?

Отец взглянул на него невидящими глазами.

— Нет, сынок, не надо. Это так, опивки. Не бери в голову. Наморщив нос, мать держала кружку в вытянутой руке.

— Вымыть надо поскорее, а потом сбегаешь и отдашь швейцару.

После мойки кружка сверкала, словно хрустальная. Когда он ее отдавал, на ней не было ни пятнышка от пива, которое так кисло пахнет. А вот лицо того бродяги никогда не сотрется из его памяти.

ВЕЧНАЯ ПАМЯТЬ ЛЭМБЕРТУ

— В общем, так, — сказал Джо, — это старичье нам надоело. Пора им и честь знать. Они же ни во что не вникают. Мы считаем, сейчас неплохо устроить хорошую чистку.

— Понятно, — в раздумье сказал Ланарк. Он, кажется, представлял, что последует дальше. Но готового решения у него не было. Нужно еще подумать, а времени на это, он чувствовал, ему не дадут. Стало быть, нужно думать быстро, а быстро думать он не привык.

— Слушай, — сказал Джо. — Мы уже все обговорили. Поддержка обеспечена. Мы подобрали своих людей. В председатели хотим предложить Крастера…

— Достойный человек, — сказал Ланарк, чувствуя облегчение.

— Точно, — сказал Джо. — Теперь Оутс. С ним порядок, он свой. Пусть остается, будет казначеем. Зато делегатом мы думаем предложить Гарри Джордана. Так что почистим комитет как следует.

— Комитет вы подобрали толковый, — сказал Ланарк. — А как с Лэмбертом? Спрашивая, он уже догадывался, какая роль предназначалась ему самому.

— Найдется и ему дело, — сказал Джо. — Человек знающий. За что и ценим. Все-таки двадцать лет просидел секретарем. Тут кто хочешь уму-разуму наберется. А решительности уже нет. Выдохся старик. Пора ему на покой, так мы считаем. Вот кого будет трудно свалить.

— Он всему голова, — обронил Ланарк.

— У нас есть на примете другая, не хуже. Догадываешься, о ком я?

— Понятия не имею, — деревянным голосом соврал Ланарк.

— О тебе, конечно.

— Вот как? — притворно оживился Ланарк. — Слушай, Джо. Нельзя действовать наобум. При всех своих недостатках Лэмберт хороший человек, ты этого не забывай. У него двадцатилетний опыт. Знания.

— А что толку? — презрительно парировал Джо.

— Не об этом речь, — сказал Ланарк. — Тебе хоть кол на голове теши — ничего не понимаешь.

— Приятно слышать, — сказал Джо.

— Лэмберт разбирается в профсоюзном деле больше нас всех, вместе взятых. А ты меня суешь на его место. Всему учиться, начинать с нуля.

— Это речь в поддержку Лэмберта? — поинтересовался Джо.

— Нет. Просто хочу, чтобы ты взглянул на дело и с другой стороны.

— Попробую. Тебе не по душе застой. Ты годами твердил, что нас нужно расшевелить. Наконец у нас тоже открылись глаза. И первое, что нужно сделать, это убрать с дороги всю честную компанию. В том числе Лэмберта. Что же, мы не понимаем, что тебе придется всему учиться? От тебя не ждут чудес. Мы верим в тебя, а в Лэмберта не верим — вот что главное. Ты дашь свое согласие, Джимми?

Несколько минут они шли молча.

— Дай мне время, мне нужно все обдумать, — объявил Ланарк.

— Я прогуляюсь с тобой вокруг твоего дома, — неумолимо сказал Джо. — Ты выгадаешь еще десять минут. Завтра перевыборное собрание. Некогда тянуть канитель. Решай сейчас.

Ланарк попытался собраться с мыслями. Сам виноват. Сколько он трубил о зарплате! Требовал ее повышения. Перекрикивая других, требовал что-то предпринимать. Главный смутьян. И теперь его призывают взять в руки бразды правления. Спору нет, их дело правое, в этом он не сомневался. Квалифицированные рабочие были самой малооплачиваемой категорией в отрасли. Потому что были категорией малочисленной. Это бы ничего, будь они активнее. Но профсоюз подавал слабые признаки жизни, рядовые члены разбились на безразличных и разочаровавшихся. И он взывал: возьмитесь за профсоюз. Гоните в шею замшелых бюрократов. Надо бороться! Возьмите подъемников — их тоже мало, но они неугомонные люди. И поэтому у них выше заработки.

Теперь его словам вроде бы вняли. Но дело принимало нежелательный для него оборот. Он хотел спокойной жизни. Он не хотел целиком уходить в профсоюзную работу. Он не прочь уступить кому-нибудь другому лавры — вместе с ответственностью. Прийти на собрание, выступить — это пожалуйста. Но быть секретарем… справится ли?

— Ну? — спросил Джо. Они стояли перед входной дверью.

— Сейчас, Джо, — сказал он и бросил взгляд в глубь улицы, увидел шахту, сгрудившую в лощине свои строения, увидел дымовые трубы и копер, чернеющие в лучах закатного солнца. Если его изберут, то он войдет в число тех, кто управляет всем этим хозяйством. Он всегда знал про себя, что рожден для настоящих дел. Лэмберт был продуктом осторожной, консервативной эпохи. А наступал новый век, и он требовал новых людей. По существу это было не предложение, а вызов. Он мог продолжать жить по-старому — ни шатко ни валко. Так проще, но тогда на нем надо сразу ставить крест. Так почему не согласиться? Все упиралось в Лэмберта: он семь лет проходил у него обучение, уважал старика. Впрочем, это — так, чувства. Он их отбросил. Вызов надо принимать. В конце концов, подумал он с привычной ленью, исход выборов под вопросом. Лэмберт пользовался всеобщей любовью. Совсем не обязательно, что их дело выгорит. Джо нетерпеливо шевельнулся.

— Давай, приятель, решай. Холодно.

— Ладно, выдвигай, — сказал Ланарк.

— Молодец! — не скрывая явного удовлетворения, сказал Джо. — Я знал, что ты нас не подведешь.

Годичное собрание второго отделения Саут-Стейтширского рабочего объединения было событием заурядным и ничего не решавшим. Так было в туманную пору, когда движение только зарождалось, так с тех пор и повелось. Был случай, когда возникла мысль за неделю до собрания подавать секретарю список кандидатур к избранию, но тогда же все, включая руководство отделения, сочли это предложение полнейшей чушью и отмели с порога. Поэтому у заговорщиков было одно оружие — внезапность. Предыдущие выборы руководящих членов объединения проходили так: председатель зачитывал кандидатуры по порядку, не допуская даже мысли, что усталый и безразличный голос из зала может прервать его и потребовать переизбрания кого-нибудь. Но бывало, хоть и очень редко, что предлагалась-таки встречная кандидатура. Тогда в копре проводили тайное голосование. Но и оно ничего не меняло. Отделение не любило перемен. Если кого-то выбирали в правление, то это на всю жизнь. Со своего поста тот уходил сам — на покой либо в могилу. Лэмберт был секретарем двадцать лет; старина Джо Форстер занимал председательское место без малого двадцать пять, и даже самый молодой из этой троицы, Оутс, сидел в правлении уже десять лет.

На следующее утро Ланарк разыскал Джо.

— Слушай, Джо, — озабоченно сказал он. — Я все думаю о Лэмберте. Он не привык встречать отпор. Для него будет полная неожиданность, когда вы меня вечером предложите. Это же как гром среди ясного неба. Я хочу ему сказать. Так будет справедливо.

— Не будь дураком! — взорвался Джо. — Поставь себя на его место. Он бы тебя предупредил?

— Думаю, что да.

— Да никогда в жизни!

— Ну, мне не важно, как бы он там решил, — настаивал на своем Ланарк. — А я хочу по справедливости. Все-таки старый человек. Какие у него там ни есть недостатки, а служил он делу на совесть. В общем, я ему скажу.

— Ты что, не понимаешь, что мы рассчитываем на внезапность?

— Раз я за это берусь, я хочу победить честно. Джо в отчаянии швырнул на землю молоток.

— Господи, а что плохого в нашем расчете? У него какая поддержка! Мы должны хвататься за любую возможность. Если ты ему скажешь, он до вечера навербует себе еще. А не скажешь, так у вас будут равные шансы, только и всего.

— Нет, все-таки скажу, — сказал Ланарк и, не слушая дальнейших возражений, ушел. Он отправился прямо в ремонтные мастерские, где работал Лэмберт. Однако его верстак пустовал. Мимо прошел, пытливо взглянув на него, Каррузерс, мастер. Он знал, что Ланарку в смене с другими ремонтниками предстояло спускаться в шахту.

— Кого-нибудь ищешь, Джимми? — спросил он. Ланарк понимал, что это только приступ к другому вопросу.

— Лэмберта. Поговорить надо.

— Сегодня ты его уже не увидишь. Его ночью вызывали. Что-то с насосом было неладно. Он только что ушел домой.