Солдат императора

«Не знаю, как описать всё произошедшее. Не хватает слов. Впрочем, как говорил мой научный руководитель в Академии: „не знаешь что писать, начинай писать всё по порядку“. Итак, начинаю, хотя порядка во всей этой истории мало. Какой же я был идиот!

Только теперь до меня доходит смысл разговора, что имел место позавчера, который я совершенно пропустил мимо ушей и моего затуманенного вином мозга.

– Пауль, слушай меня внимательно! – сказал Адам, похитив из хмельных объятий одной девицы и шумного угара буйного общества служителей разнообразных муз.

– Адам, я весь внимание, – ответил я, хотя, на самом деле, внимание моё было далеко-далеко.

– Пауль, это серьезно! Слушай!

– Брось, я же сказал, что слушаю, – ответил я, пока любезный друг буксировал меня на балкончик – мы выпивали в доме… а в чьем же доме мы выпивали?

– Пауль, – зашептал он, невольно напомнив схожую ситуацию в венецианском пьяццо сеньора Джованьоло, – Пауль, твой ваятель питает к тебе влечение самого нездорового, низменного свойства!

– Чего питает? Выражайся яснее, я не вполне адекватен…

– Ч-ч-чёрт, вижу! Над тобою потешается вся ваша разудалая братия, скоро это будет самый популярный анекдот во Флоренции! Я, если ты не понял, говорю о позировании у этого… этого, в общем у Микеле Реджио!

– Погоди, Адам, я за тобой не поспеваю, – сказал я, облокотившись на скрипнувшие перила, нависавшие над темнеющим в ночи садиком. – О чём ты, при чём тут Микеле?

– Да при том, что Микеле твой – обычный гомосексуалист! Педерастическая блядь, если так понятнее солдатскому уху! Это все знают и не устают ржать у тебя за спиной!

– А что такое „гомосексуалист“? – спросил я с круглыми глазами, решив косить под психа. Честно говоря, тогда я думал, что Адам испытывает внезапную пьяную зависть моей неожиданной популярности, а кроме того, срочно хотел вернуться под ласковое крылышко моей… как же её звали?

Словом, Адам раздражал, и от него требовалось срочно избавиться. Получилось вполне. Он сделал яростные глаза и окаменел подбородком. Помолчал секунд пять, напитывая воздух ощутимыми флюидами злости, потом смачно плюнул на деревья и очистил балкон, бросив через плечо:

– Я тебя, полудурка, предупредил! – сказал и ушел выпивать, совращая попутно очередную мадемуазель. Я тоже ушел и занялся примерно тем же. Не забывая наблюдать, как Челлини бесится при виде своей бывшей пассии Пантасилеи на коленях Луиджи Пульчи – его бывшего приятеля, с которым они рассорились, из-за „сказанной беспутной Пантасилеи“.

Надо сказать, что Пульчи приобрел великолепного вороного иноходца небывалой стати и резвости, чем хвастался непрерывно, заткнув за пояс даже признанного чемпиона в этой дисциплине – Бенвенуто.

С Луиджи припёрся его кузен по имени Бьякака, (наградили же родители имечком) – богатый молодой хлыщ в парчовом дублете и расшитых золотыми виноградными лозами чулках; даже пряжки на ботинках были не позолоченные, а золотые, о чём он непрерывно всем рассказывал. И эфес шпаги был усыпан жемчугами и стоил как две, нет, как три хорошие лошади. А одна пуговица была дороже чем всё платье вон той деревенщины.

В общем, парочка эта вела себя отвратительно, непрерывно всех задирала, явно напрашиваясь на драку. Драка, что удивительно, в этот день так и не состоялась.

Что-то я отвлекся, pardon, enschuldigen sie mir, bitte и все такое. Очень не хочется, но нужно переходить к главной канве моего повествования.

Утром, после очаровательного фехтовального этюда в школе сеньора Тассо, я расстался с Адамом и Бенвенуто и ушёл позировать Микеле, отметив где-то на краю сознания, что оба приятеля удаляются вместе, о чём-то шепчась и непрерывно поглядывая мне в след.

Настроение было отличное. Ласковое осеннее солнышко заливало нежарким светом флорентийские улочки, казавшиеся такими родными и знакомыми. За спиной скрывались один за другим украшенные фасады и высокие крыши домов. Из труб поднимался дымок, а из дверей неслись вкусные запахи позднего завтрака. Хмель выветрился вместе с трудовым потом, я наслаждался молодой свободой и силой, кипящей в каждой клеточке тела.

В таком приподнятом настроении ваш скромный повествователь заявился в мастерскую Реджио, который встретил меня нежным дружеским объятием, троекратно облобызав щеки. Я прошёл в рабочую залу, где стал привычно раздеваться, слушая в пол уха какую-то веселую чепуху, которую нёс Микеле.

Когда я стоял в центре, приняв очередную „героическую“ позу, он подошёл чтобы что-то поправить, ну вы понимаете, бедро ниже, голову выше и всё такое прочее. А потом, рука его начала поглаживать мою спину, другая же опустилась на плечо. Я почувствовал, что длинные пальцы с идеально отполированными ногтями нервно подрагивают, а в ухо впилось его жаркое дыхание.

– Милый мой рыцарь, как я долго ждал… наконец-то мы одни, вдали от всех твоих докучливых друзей и развратных девок! Я подарю тебе сегодня настоящую любовь, которая сравнима только с моим искусством, милый мой… – жадное поглаживание теперь ощущалось прямо на ягодицах, сиречь на моей обнаженной жопе.

Жопе?!

Наваждение и какая-то одурь, мигом слетели, а в голове молнией пронеслись вчерашние слова Адама, перешептывания Челлини и косые взгляды его приятелей. В глазах знакомо забагровело.

– Ну с-с-с-с-сука, – зашипел я не хуже рассерженной гадюки, стряхнув ищущие руки Реджио, и развернулся к нему грудь в грудь, cor a cor, так сказать.

– Милый любит поиграть грубо? – задорно произнес поганец и попытался силой ухватить меня за шею, устремляясь к моему лицу с выставленным между полных губ отростком языка. Это он зря.

Я сказал:

– Сейчас поиграем, гребанныйсодомитсучаратвоюмать, – после чего чётко шагнул в сторону, подхватил его за локоток и кисть, после чего усилием бедер развернул все свои шесть пудов и, что было сил, ахнул проклятого заманителя лицом в стену.

– Ы-х-х-х, – сказал он, чвакнув поганым ртом о штукатурку, а я ответил:

– Конец тебе, глистопас вонючий. – Кулак вонзился в почку.

– Чвакс, ы-ы-ы-ы…

– Каломес! – за горло и бросок от стены, – долбаный, – левой крюк в печень.

– Чвакс, у-у-у-у-у…

Я даже не знал, что у этого психического расстройства, я имею виду, конечно, гомосексаулизм, имеется столько красочных определений. Но перечислил я их не более половины, сопровождая каждый каким-либо членовредительством.

Остановился, точнее меня остановили, когда я дошел до „погонщика аскаридов“ или „анального разведчика“, точно не помню, причем сам объект висел и скреб ножками, потому что волосы были намотаны на мой левый кулак, а правый готовился своротить скулу. В этот момент дверь с треском вылетела, в залу ввалились закадычные мои приятели: прямой и решительный Адам Райсснер да полумертвый от смеха Бенвенуто Челлини.

– Поря-а-а-док, – простонал второй, – спасать его не надо, ха-ха-ха-ха, готовь золотой скудо, Адам! Ха-ха-ха-ха, проспо-о-орил! Ха-ха-ха!

– Твою мать, Гульди, я, честно говоря, за тебя испугался, – сказал первый.

– За этого, как его, „каломеса“, пугайся! – ответствовал Челлини, веселясь всё сильнее.

– Не понял?

– Мы как раз, ха-ха-ха-ха, вовремя, еще пара минут и он бы его убил! Ха-ха-ха-ха! Разрази меня гром. Таких историй я не слышал даже от Варки[49], ха-ха-ха-ха! Ха-ха-ха-ха!!! Лопни моя селезёнка!!!

Н-да, мезансцена образовалась как в хорошем театре. И Челлини опытным глазом художника её вполне оценил:

– Замри, замри, Паолито! Замри! Держи его так! – заорал он вдруг, словно обезумев, бросаясь к столу и хватая бумагу с грифелем.

– Мать моя! Мать моя! Это же Персей!!! Персей!!! Адам! Ты понимаешь! Персей!!!

– Бенвенуто, мягко говоря, удивил. Наверное, даже бесчувственного Реджио, не говоря уж об остальных присутствующих: Райсснера, который просто выкатил глаза и меня, напряженно отдувающегося с повисшей в руке тушкой, и не знающего что сказать. Челлини с бешенной скоростью возил грифелем по бумаге, забыв о смехе, который секунду назад поражал судорогами его конечности.

– Чуть выше голову! Да не свою, дурак, его! – и снова комната наполнилась скрипом грифеля. Требовалось внести ясность, и мы с Адамом одновременно вопросили:

– Какой Персей?! – Это Адам.

– Ты что творишь, ненормальный?! – Это я.

– Творю! Именно! Адам, это же Персей с головой Медузы Горгоны!!! Это будет такая скульптура, это шедевр, это уже шедевр! – и грифель с утроенной скоростью заелозил в искусных руках Челлини.

Надо ли говорить, что я так опешил, что даже забыл послать приятелей по матушке тридцать три раза, как собирался изначально. Я только стоял и тупо хлопал глазами. Что тут сказать? Секунд этак через сто пятьдесят я нашелся:

– Вы тут все свихнутые! Чёрт, угораздило же связаться! – после чего брезгливо бросил, начавшего подавать признаки жизни Микеле, и решительно зашагал к своей одежке.

– Ты бы на себя посмотрел! Нет, ну какая сцена! Какой материал!

Адам хрюкнул. А неугомонный Бенвенуто счастливо рассмеялся, сворачивая изрисованную бумагу в рулон:

– Итак, Медуза повержена, Персей победил, небывалый шедевр создан. Это надо отметить. Адам, пошли пропивать твой, то есть теперь мой скудо!

И мы отправились пропивать. Решительно невозможно сердиться на этого человека».

Из дневника Адама Райсснера.

6-8 октября 1522 года от Рождества Господа нашего Иисуса Христа.

О наших делах во Флоренции.

«Не прошло и дня с момента счастливого прозрения Пауля и наказания, заметим, вполне справедливого, мерзкого развратника Микеле Реджио, как он полностью помирился с Бенвенуто Челлини и, кажется, замышляет с ним некую авантюру.

Мой друг был очень зол, и это еще слабо сказано, хотя, как человек разумный и обстоятельный в рассуждениях, он отлично понимал, что если и есть кто-то, к кому можно питать злобу, то только на него самого, а точнее, на его наивность, невнимание и безалаберную глупость, что чуть не толкнула его к страшному греху и чуть не сделала посмешищем для всей Флоренции.

Но всё закончилось благополучно, я надеюсь, что урок этот пойдёт Паулю на пользу в его дальнейшем жизненном борении.

Теперь Пауль стал чуть ли не героем, и уж точно героем всех кабацких историй на ближайший месяц. Челлини с небывалым вкусом описывает это приключение и счастливое разрешение всей интриги, пользуясь небывалым успехом, сеньор Тассо, например, смеялся так, что чуть не отдал Богу душу, его даже пришлось отпаивать вином.

Микеле Реджио, да порастёт его грязный анус рыбьей чешуёй, хорошо известен в городе, а особенно знаменита его пагубная страсть, и все давно ждали, чтобы кто-либо его проучил, отомстив за позор, которому сказанный Микеле обрек всё художественное сообщество перед лицом коллег и заказчиков.

Теперь он вот уже несколько дней нигде не показывается, что совершенно не удивляет, учитывая какие побои нанесла карающая длань моего друга, ведь длань эта может быть весьма тяжёлой, мне ли не знать этого!

О сеньоре Бенвенуто Челлини и беспутной Пантасилее и о том, как мы вынуждены были покинуть Флоренцию.

Не сложно догадаться какую именно авантюру замышляют и вынашивают душевные мои приятели Пауль Гульди да Бенвенуто Челлини. Речь идёт о возможной мести упомянутому Луиджи Пульчи, который всюду хвастает, что „прекрасная Пантасилея“ бросила „жалкого Челлини“ ради его, Пульчи, невероятных достоинств, богатств, знакомств и возможностей.

Причем, даже слепой видит, а мы, хвала Богу, не слепцы, что похвальба его преследует единственную цель побольнее задеть самолюбие и гордость сказанного сеньора Челлини, ведь сама Пантасилея, по моему убеждению, не стоит доброго слова, а вот с Бенвенуто Луиджи на ножах и использует каждую возможность, чтобы тому досадить. Всем известен темперамент нашего друга, так что его и провоцировать не надо – к ссоре и драке он всегда готов.

Однако хитроумный Пульчи всячески его поносит и распространяет за его спиной сплетни, не давая личного повода к дуэли, причем всюду с ним ходит его кузен Бьякака, который похваляется превратить Бенвенуто в решето, если им доведется скрестить клинки. Бьякака нанял трёх головорезов из неаполитанских бретёров, которые так же не оставляют его ни на секунду, как и он не отходит от Луиджи Пульчи, так что они перемещаются по городу и окрестностям впятером, а сказанный Пульчи разъезжает на своем великолепном вороном иноходце, появляясь где только можно в компании Пантасилеи.

Я думаю, что Бенвенуто не хочет напрасно рисковать, связываясь в одиночку с пятью противниками, и заручился помощью у Пауля. Место и время предполагаемого картеля так же не сложно вычислить, ибо всем известно, что Пульчи с Пантасилеей и кузен Бьякака будут на ужине в доме некоего Ромоло, где и будут, по моему мнению, поджидать их друзья.

Я решил не оставлять их в этом благородном деле, и из таверны, где прямо сказал, что они не справедливо поступают, не посвящая меня в свои планы, мы вместе направились к дому сказанного Ромоло.

Напротив дома имелся сад, обнесенный терновой изгородью, где мы и укрылись в ожидании наших знакомцев. Густой шиповник причинял нам неисчислимые страдания своими колючками, что жалили беспощаднее швейцарских пик, но мы всё стойко переносили и терпели молча.

Души наши переполнялись гневом еще более при виде огней в окнах, а так же от доносившихся оттуда веселых голосов и музыки. Наконец, наше упорство было вознаграждено, ведь все шестеро, включая Пантасилею, вывалились из дверей. Панасилея громко сказала: „мой Луиджи, позволь я тебя поцелую назло этому ужасному Бенвенуто!“ что и сделала со всей возможной страстью, что мы прекрасно видели из нашего укрытия, так как ночь была лунной и звездной.

Бенвенуто не выдержал этого зрелища, тем более, что весь был истерзан шиповником; он со страшным криком прыгнул вперед со шпагою в деснице и кинжалом в шуйце, мы же последовали за ним.

С великим мужеством и отменной яростью мы оттеснили наемников, после чего кузен Бьякака, забыв свою обычную дерзость сказал: „сеньоры, не делайте дурного этой деве, она, видит Бог, не причем“.

На это Бенвенуто поднес клинок к его лицу и как закричит: „если вы сейчас не уберетесь, я заставлю эту шпагу сплясать на вашей голове“ и так страшно он кричал, что от испуга у сказанного Бьякаки, видимо, расстроился желудок, так что он метнулся, словно заяц за куст, стягивая штаны.

Мы с Паулем вновь схватились с наемникам, производя такой шум, как будто здесь сражалось войско в несколько сот человек, наши шпаги грозно сверкали, высекая искры, яркие, как сами звезды. Бенвенуто же встал перед злосчастной парочкой и заорал голосом поистине нечеловеческим: „всем вам конец“.

Луиджи выхватил клинок, но страшный удар обезоружил его, после чего острие шпаги пришлось ему в левую часть груди, напротив сердца. Но, к счастью для юноши, эти мерзкие сатиры обжелезили его под камзолом панцирем или чем-то подобным, так что шпага безвредно скользнула в сторону, ранив беспутную Пантасилею в нос и рот.

Оба повалились на землю, подобно кулям с нечистотами, мы продолжали доблестно сражаться, как подобает солдатам императора, а кузен Бьякака со спущенными штанами вопил и убегал. Тут на шум выскочил сказанный мессер Ромоло с друзьями и слугами, которые отважно взялись за оружие, но мы сбили нескольких с ног и скрылись в ночной тьме.

Весело хохоча, наш маленький отряд беспрепятственно достиг дома Икар Тассо, который, будучи великим знатоком в делах чести, полностью наши действия одобрил и сокрушался, что мы не взяли его с собою.

На утро о схватке знал весь город, причем Челлини в свойственной ему манере рассказывал, что врагов было не менее двадцати, совсем забывая, что и он был не один. По всему выходило, что Бенвенуто в одиночку всех поверг, но рассказывал он так славно, что даже те кто ему не верил и точно знал, как было дело, слушали не перебивая, и радовались такому разрешению интриги.

Радость наша, однако, было кратковременной. Когда подзажили раны у Луиджи и той потаскухи, они пригласили оклемавшегося педераста Микеле Реджио и побежали жаловаться в Совет Восьми.

К сожалению, там заседало много белокукольных совонарольцев[50], что были настроены против Бенвенуто и вынудили Совет принять решение о его изгнании из города. Меня и Пауля постановили арестовать и судить, о чем нас своевременно известил добрый Икар Тассо, так что мы в великой спешке покинули город вместе с Бенвенуто, который принял решение отправиться в Рим.

Теперь я пишу эти строки, сидя под деревом, ибо ночевать нам пришлось, укрываясь одним лишь небосводом. Мы сердечно расстались с Челлини, пожелав тому всяческой удачи и снабдив деньгами на первое время. Пауль сказал, что вояж наш и так подходил к концу, и что хорошо, что мы возвращаемся в действующую армию».

Из дневника Пауля Гульди.

8 октября 1522 г.

«…вот так и закончился наш итальянский поход. Нынче мы держим путь в Геную, оттуда в Милан где нас уже ждёт служба. Адаму придется в самом скором времени отдохнуть от моего общества, ибо его путь лежит в Германию с полным отчетом по нашей миссии. Ну а меня ждут мои солдаты, мои латы и мой спадон.

Три часа назад мы распрощались с нашим душевным приятелем Бенвенуто Челлини, который оказался не только мастером всеразличных искусств, но и выказал небывалые способности к нахождению приключений на свое седалище и седалища своих друзей.

– Вот дьявол, – сказал он, держа в поводу коня, – давно я с таким шумом не вылетал из родного города!

– Тебя что, не первый раз выгоняют? – спросил Адам.

– Смеешься, брат? Меня уже третий раз выпирают на горе моему благонравному папаше.

– Ну хоть будет, что вспомнить, – подбодрил я, в чем Челлини, похоже совершенно не нуждался, так как улыбался во все свои великолепные тридцать два зуба.

– Что не может не радовать, – заключил он. – Ну что, пора прощаться. Мне в Рим, вам – к себе. Клянусь престолом Санта Мария Новелла, никогда не думал, что буду печалиться расставанию с немцами! Чего только не бывает.

– До свидания, – сказал Адам, пожимая его уверенную и сильную руку скульптора, своей изрубленной правой, – постарайся не оказаться в Риме, когда туда придут ландскнехты.

– До свидания, – сказал я и тоже протянул руку.

– Долгие проводы – лишние слёзы. Я поехал. – Он вскочил в седло, не касаясь стремян, и тронул коня. Но потом внезапно остановился, повернулся к нам, пошарил в седельной сумке и достал аккуратно запакованные в деревянную папку листы:

– Вот! Всё забыл, а его взял!

– Да что там у тебя?