Солдат императора

Фехтовать здесь умели. Первый противник – мальчик лет пятнадцати-шестнадцати, с которым мы сошлись по рекомендации сеньора Беневенто на шпагах и дагах, заставил меня попотеть и даже один раз зацепил голень. Так я развлекался с пол часа, сменив пятерых партнеров. У меня прибавилось хорошего настроения и пара синяков.

Повторюсь: фехтовать здесь умели. Вот только никто даже в зачатке не имел представления о выпаде, неотвратимом, как сама смерть, который так усердно вколачивал в меня Тиу-Айшен во время оно. Аборигены придерживались обычной для этих мест „школы маленьких шагов“, не догадываясь ещё о преимуществах стремительного броска вперёд. Да и рипостной игрой: удар – защита – удар – защита, здесь заметно пренебрегали, предпочитая сочетать парад и рипост в единой оппозиции.

Когда последний противник закончил поединок, схлопотав шпагой в живот и дагой в шею, и отсалютовал, я обнаружил, что за нами наблюдает вся школа, столпившись вокруг площадки.

– Всем разойтись заниматься, – раздался резкий окрик Кастора Беневенто. – Не желаете попробовать большой меч в моей компании? – обратился он ко мне, когда вся расползлись по своим местам, и мы остались в относительном уединении.

– Почту за честь, – последовал мой ответ. „Большие“, сиречь, полутораручные мечи были дивно хороши. Идеальный тренировочный инструмент. От боевых их отличало отсутствие заточки и широкое круглое окончание вместо острия.

Сеньор Беневенто оказался серьезным специалистом. В отличие от моих германских коллег он не кидался в самоубийственные атаки, грамотно смещаясь в стороны и парируя мои выпады. Одно удовольствие фехтовать с культурным человеком, который не норовит после первых двух ударов прыгнуть вперед и навернуть гардой в ухо. Чтобы провернуть подобный фокус с Кастором не могло быть и речи, слишком искусно он сплетал узор из движений клинка.

Все таки, излишняя академичность его подвела. После того как мой соперник трижды попался на укол с оппозицией: дважды в терции и один раз в секунде, чувствительно получив в плечо, подмышку и бедро, он остановился, отсалютовал и промолвил, не скрывая восхищения:

– Сеньор Тассо как всегда оказался прав! Вы превосходный боец.

– Вы преувеличиваете, но все равно, спасибо. Чрезвычайно приятно иметь дело с грамотным фехтовальщиком, – не остался в долгу я. Ох уж мне эти церемонии на площадке. Не привык. Смущаюсь. По мне куда уместнее скупые матерные реплики.

Кастор извинился и оставил меня одного, вернувшись к своим непосредственным обязанностям. Но скучать пришлось не долго.

Пока я стягивал кожаный колет, стеганный на конском волосе, и умывался, у меня образовалась компания в лице невысокого молодого человека с аккуратной бородкой, тонкой ниткой усов и цепким взглядом широко посаженных глаз. Глаза приковывали внимание. В них прямо таки плясали черти, горели огоньки и бились страсти. Очень внимательные глаза, я почти физически ощущал их теплое прикосновение, казалось, что за секунду моя персона была полностью обмерена и взвешена. Интересный персонаж, решил я. Кто бы это мог быть?

„Интересный персонаж“ поспешил удовлетворить мое любопытство:

– Добрый день, сеньор! Позвольте представиться, меня зовут Бенвенуто Челлини, вы изволили скрестить со мной шпагу пол часа назад. – Ну точно, я с ним бился, кажется вторым по счету? Челлини, Челлини, что-то знакомое… во время вояжа по Италии это имя я уже слышал, вот только где и в связи с чем?

– Пауль Гульди, к вашим услугам. Впрочем, сеньор вероятно уже слышал мое имя?

– Слышал, слышал. Кастор так орет, что уши закладывает, – ответил он, очевидно, имея ввиду мое знакомство со школой. – Не буду говорить, какой вы мастер своего дела, боюсь, что восторгами вас уже одолели, но мой интерес к вам вызван именно вашим искусством. Я художник. Скажу, не таясь и не принося ненужных жертв богу скромности, что я именно Художник с большой буквы – в моем деле со мной мало кто сравнится. А так как я по-настоящему велик, то испытываю неодолимую тягу и интерес к тем, кто достиг высот мастерства в чем бы то ни было. Не угодно ли прогуляться в теньке? Я думаю, у нас есть о чем поговорить.

Вот это скромняга! „Художник с большой буквы „Х“, непревзойденный мастер“… Точно! Челлини! Молодое флорентийское дарование, о котором только и разговоров было от Венеции до Рима! Скульптор, ювелир, чеканщик, гравер, живописец, музыкант, поэт. Его дароносицу я видел в Папском дворце, и, кажется, золотого дельфина… Да… если я когда-нибудь достигну таких вершин хоть в чем-нибудь, можно сказать, что жизнь удалась. Ну что же, с таким человеком я не прочь и пообщаться. И мы начали общаться, вышагивая по гулким плитам в тени колоннады.

Надо сказать, что „общался“, в основном, Челлини, а я слушал и мотал на ус. Этот, несомненно умный флорентийский гений, обладал красноречием записного оратора и неисчерпаемым запасом хвастовства.

Я успел выяснить, что Бенвенуто лучший ювелир, скульптор и прочая, прочая. Что его шпаги боится половина Италии, а вторая половина не боится только потому, что не видела его в бою. Что Микельаньоло Буанароти и Рафаэль – великаны искусства, но он уже с ними вполне сравнялся, и это в юном возрасте, а с годами он превзойдет их и не только их. Что у него море заказов от самых знатных и богатых людей Европы. И все в таком духе. Что Торриджани[45] – отличный мастер, но ремесленник и не более того. Что он не имел права бить морду и ломать нос Микельаньоло, потому что тот – гений, в то время как Торриджани – ремесленник. И прочая. И так далее.

Мы договорились встретиться завтра в полдень на площади перед Советом Сеньории, где выставлены картоны[46] божественного Леонардо да Винчи и Микельаньоло, сделанные по заказу Пьетро Содерини, которые я просто обязан увидеть, как человек образованный и тонко чувствующий. После дворца Совета я непременно должен пойти в один кабачок, где собираются лучшие художники Флоренции. И так далее. Короче говоря, на завтра у меня весьма обширная программа.

Когда мы распрощались, вашего покорного слугу слегка пошатывало. Господи, да разве может в человеке быть столько энергии!?

Тассо в школе так и не появился.»

Из дневника Адама Райсснера.

21 сентября 1522 года от Рождества Господа нашего Иисуса Христа.

Флоренция. О посещении дворца Совета Сеньории и знакомстве с художественным сообществом.

«…после того, как Пауль Гульди любезно пригласил меня с собою. Картоны, что хранятся в Совете Сеньории, чудесны, слов нет, чтобы описать их великолепие. Не даром, люди искусства почитают их настоящей школой живописи, ибо два титана, чьим мастерством восхищается вся Европа, в этих работах превзошли сами себя.

Ничтожный Пьетро Содерини, которого наши войска с треском вышибли из Флоренции в 1512 году, этим заказом, пожалуй, навсегда обессмертил свое имя. Пройдёт жалких двести лет, и кто такой Содерини никто и не вспомнит, может быть, кроме нескольких пропитанных пылью служителей Клио[47]. А имена Леонардо и Микельаньоло пребудут в веках, и хитроумный Пьетро навсегда приклеится к их славе.

Право, история сохраняет не только геростратов, чему не может не радоваться сердце образованного человека.

Полотно да Винчи изображает триумфальную победу флорентийской конницы над сиенцами в битве при Ангиларе 1440 г. Момент, когда под ударами мечей падает знамя Сиены предан с великой живостью, так что кажется, что ты оказался там – в пылу сражения, лязг доспехов и звон клинков, а рука всякого настоящего солдата, хоть раз вкусившего смертельной карусели, сама ищет рукоять шпаги.

Микельаньоло живописал битву при Кашине 1364 г.

Из вод реки Арно выбегают обнаженные пехотинцы, поднятые тревожным сигналом труб, и спешат к своему оружию. Как говорил Бенвенуто Челлини, и как я это запомнил: „с телодвижением таким прекрасным, что никогда ни у древних, ни у других современных не видано произведения, которое бы достигало такой высокой точки мастерства“.

Названный сеньор не преминул, правда, восторгаясь картонами, сообщить, что копии, что он снял с них, по его мнению, удались даже лучше оригиналов. К сожалению, сеньор Челлини болтлив и хвастлив, не менее чем талантлив.

Пока мы разглядывали вышепомянутые картоны и другие произведения, к нам присоединились некие господа Луиджи Пульчи и Микеле Реджио – знакомцы Челлини.

Реджио оказался скульптором и тут же принялся уговаривать моего спутника позировать ему, так как, по его словам: „никогда не встречал столь совершенного сложения и воинственной фигуры в сочетании со столь красивым и правильным лицом“.

Мне Реджио не понравился, так как в нем было что-то порочно женственное, а заговорщическое подмигивание и жесты, что посылал мне за спиною у того Челлини, только укрепили мои подозрения.

Пауль, однако, по обычной своей наивности не понял ничего и ничего не заметил, после недолгих переговоров согласившись послужить натурщиком для сказанного Микеле Гусаконти. Согласие его вызвало новый приступ веселья у Бенвенуто и его приятеля Луиджи Пульчи. Надо бы предупредить Пауля о возможной нездоровой природе Реджио.

После мы проследовали в таверну „У трёх корон“, где и пробыли до глубокого вечера в компании художников, их друзей и развеселых подруг. Туда же явился известный ваятель Пьетро Торриджани, который недавно вернулся из Англии, где выполнял большую работу для короля Генриха Тюдора[48].

Я много слышал об этом человеке, который, будучи искусным художником, чаще сражался на войне, чем занимался искусством. И в самом деле, он больше напоминал великого вояку, нежели скульптора, особенно жестами своими, зычным голосом и привычкой грозно хмурить брови, способной нагнать страху на любого храбреца.

Торриджани много и занимательно повествовал о своих приключениях и подвигах „у этих скотов англичан“, как он неизменно изволил их называть.

Вино лилось рекою, и разгоряченный хмелем Челлини умудрился повздорить с Торриджани из-за давней его размолвки с Микельаньоло Буанарроти. Их помирили, хотя, кажется, каждый остался при своем мнении, ведь эти итальянцы горячи как андалузские скакуны и упрямы как ослы, а сеньор Челлини, в обоих качествах вообще имеет мало равных.

Только ссора была прекращена, как он умудрился поругаться с Луиджи Пульчи, ибо некая молодая, привлекательная особа, которую, кажется, звали Пантасилея уделяла персоне Пульчи гораздо больше благосклонного внимания, нежели ему, что вызвало ревность, неудовольствие и серьезную ссору, едва не закончившуюся дракой. Это уже меня мало занимало, так как я смог, наконец, отдаться наслаждению женскою лаской, вознаграждая себя за те долгие месяцы воздержания…»

Из дневника Пауля Гульди.

27 сентября 1522 г.

«…Сегодня уже второй день, как я выступаю в несколько непривычном для меня качестве, а именно позирую для сеньора Реджио. Я не имел времени записать это ранее и теперь восполняю досадный пробел. Микеле Реджио – чрезвычайно вежливый и обходительный юноша, много времени уделяющий своей внешности. Он в самом деле весьма красив и ухожен, что заметно отличает его от коллег по художественному цеху и, тем более, от моих брутальных собратьев по цеху солдатскому.

Адам Райсснер высказывал некие невнятные предостережения относительно его персоны, которые я никак не соотносил с реальностью. В самом деле, какую, скажите на милость, опасность для меня может представлять стройный тонкокостный мальчик? Попытки выяснить что-либо у Челлини, хорошо его знавшего, натыкались на длительные пароксизмы истерического смеха, которые заканчивались неизменным похлопыванием по плечу и словами: „ничего, ничего – позируй спокойно“.

К слову, Адам пропал из городских апартаментов Икар Тассо – его, наконец, отпустило, что выразилось в безудержном наверстывании упущений по части личной жизни. Никогда не видел столь ловкого специалиста по знакомству с девушками, причем самыми разномастными, в широком диапазоне от самых юных мадемуазель до зрелых мадам.

– Прошу прощение за вольность, мадемуазель, не вы ли выступали моделью для Венеры, что стоит в пьяццо герцога Урбино?

– Мадам, ваши прекрасные лопатки перетряхнули всю мою прожитую жизнь, позвольте целовать ваши тонкие пальцы?

– Извольте мадемуазель, я совсем не могу разглядеть браслет на вашей ручке, это олово? Белое золото с жемчугом? Что вы говорите?! На фоне вашего запястья жемчуг смотрится словно булыжники из мостовой…

– Фроляйн, меня зовут Адам, не согласитесь стать на сегодняшнюю ночь моей Евою?

– Тонкая, изысканная красота вашего утонченного профиля затмевает даже несравненное сверкание вашего бюста, который превосходит красотою даже вашу грациозную талию… мадам, вы вся в тени, вас почти не видно!

– Мадемуазель, вы когда-нибудь видели настоящий толедский клинок? В самом деле? Ну что вы, это очень просто и очень красиво. Его главное отличие в его гибкости и одновременно прочности. Его можно согнуть в любую дугу, но он всегда распрямится. Это свойство называется упругостью. Не желаете взглянуть? У меня их два… оба отменно упругие…

К концу второго вечера мне представлялось, что таких „вводных фраз“ у него в запасе несколько тысяч на все случаи жизни.

Но вернёмся к моему позированию. В мастерской Реджио долго и придирчиво выставлял зеркала, добиваясь нужного освещения, подбирал грифели для эскизов, подходяще положение мольберта.

– Паоло, друг мой, вот теперь все идеально. – Он произносил моё имя на здешний мягко-игривый манер.

– Тебе виднее, ты же художник.

– Это точно, это точно… хорошо когда тебя понимают, это такая редкость…

Разденься, Паолито.

– Не понял, как это разденься?

– Пауль, ха-ха-ха, в одежде ваяют только скучных стариков – якобы исторических деятелей. И то для надгробий, в основном. Ты не похож на надгробие, в тебе столько жизни, – эту фразу Микеле произнёс полулежа на рабочем столе, поигрывая длинным хвостом своих угольно черных волос. Я уже осознал трепетное отношение здешней культуры к нагой натуре, поэтому безропотно оголился. Хлопотное же это дело, доложу я вам!

– Божественно, Паолито, божественно! – Заговорил художник, вскочив со стола и обходя меня кругом, – все-таки глаз скульптора – есть глаз скульптора! Я в тебе не ошибся – твое тело – произведение искусства само по себе. Оно стоит увековечения под чуткими прикосновениями моих пальцев. Ты похож на ожившую статую древнего бога далёкой Эллады… тебе никто об этом не говорил? – Мне в Италии наговорили столько разных комплиментов, что всех не упомнишь. И фехтованием моим восхищались, (чего там восхищаться, видели бы они старого Тиу-Айшена, ха-ха-ха) и телосложением, что я понимаю с трудом, и образованием, последнее, впрочем, вполне заслужено. С каменным болваном, правда, еще не сравнивали, это точно. О чём я не преминул сообщить ваятелю.

– Го-о-осподи, Паолито, вы немцы все такие приземленные?! Вечно юный Аполлон, Юпитер, Марс – болваны, как ты можешь?! – он, казалось, рассердился сразу за всё прекрасное, но внезапно сменил гнев на милость, заулыбавшись и поведя кончиком грифеля по моей обнаженной груди, – хотя… рядом с тобой они именно болваны. Мёртвые каменные идолы. С тобой мы создадим настоящую кра-а-асоту… навечно…

– Давай уже создавать, у тебя холодно, чёрт возьми!

Микеле рисовал, ругался, комкал листы, заставлял замирать в разных неудобных позах и постоянно восторгался моей мускулатурой и кожей. Вот далась ему кожа? Что он в ней нашел?! Обычный эпидермис. А ещё ему не нравились волосы на голове, точнее, почти полное их отсутствие.

– Паоло, зачем ты бреешь голову? Ты похож на унылого ёжика!

– Ну вот, – сказал я деревянным голосом, так как я в самом деле задеревенел с рукою, поднесенной ко лбу, поясницей „выгнутою со всем изяществом“ и мужественным выражением лица „древнего героя“. – Ну вот. Пять минут назад у меня была кожа „как у бога“, а теперь „унылый ёжик“. Вас не поймешь, молодой человек.

– Глупый, не обижайся! – Тут он бросил в меня очередным забракованным эскизом, – у тебя чудные волосы, которые бы так эротич… восхитительно ниспадали на плечи вьющимся безумием белокурого водопада! Обещай, что ты отрастишь волосы до плеч. Быстро, давай обещай! Во имя искусства!

Ага, сейчас, подумал я. Разбежался. Ты шлем носил, когда-нибудь, юноша? Через два часа в подшлемнике „белокурое до плеч безумие“ превратится в паклю. Вонючую до последнего предела.

– А ещё тебе бы и бородка пошла и усы. Переставай бриться.

Ну вот еще придумал. Что ему до моего скобленого рыла? Не могу когда волосы на физиономии. Раздражает. Даже сильнее чем местные опасные бритвы.

В общем, так и творили мы искусство.

А вечером напивались в обществе Челлини и его приятелей.

Не устаю поражаться этому безумному человеку. Спит часа по четыре не больше и столько энергии. Настоящий вулкан, больше сравнить не с чем. Утром – боевые искусства в школе Тассо. Потом работа в мастерской над очередным шедевром, которые он выдавал со скоростью фабричного конвейера. Вечером – неизменная пьянка. Ночью – женщина, а то и не одна. А потом все сначала. Успевал рисовать (а просто так для себя), недурно музицировать на флейте и писать стихи. Некоторые его экспромты, правда, казались мне более чем сомнительными:

„О ангелица, дух любви, Спаси меня, благослови“

У лучшей половины его вирши пользовались неизменным успехом. Критики Бенвенуто не терпел вообще. Когда я откликнулся на вышеприведенную строфу своим двустишием:

„О дьяволица, о дух тьмы, Погублены тобою мы“

– в меня тут же полетел увесистый бронзовый кубок, и если бы не профессиональная реакция, не избежать бы серьёзной травмы.

Не знаю, когда он принимал пищу. Утомленным, при этом, никогда не выглядел.

– Искусство – мой отдых и источник силы, – отвечал он всем на однообразные вопросы о том, как ему на всё хватает времени, и когда он успевает отдыхать.

За неделю в этой неунывающей компании я побывал во всех кабаках и половине домов флорентийской богемы. Вечера часто выдавались буйные. Стараниями Челлини я стал свидетелем трех драк и одной несостоявшейся дуэли.

Адам просветил меня, что у художников такое поведение считается за бонтон. Например, знаменитый германский рисовальщик Альбрехт Дюрер, „тот самый, что написал Fechtbuch, иллюстрации которого тебе так понравились“, участвовал как минимум в двадцати дуэлях, причем, в основном, с коллегами художниками. Отстаивал, значит, свою неповторимость и талант. Насчет двадцати – привирает, уверен. Но, что забияка – понятно».

Из дневника Адама Райсснера.

29 сентября 1522 года от Рождества Господа нашего Иисуса Христа.

Разврат и пьянка – самые утомительные вещи на свете!

«Я совершенно счастлив, точнее был таковым, но теперь немного утомился и больше не испытываю этой благостной эмоции.

Безудержное прелюбодеяние и каждодневное поглощение спиртного изнурили мой организм и без того уставший во время военной кампании, сражений и напряженного итальянского вояжа. Отсутствие обязанностей и почти неограниченные финансовые средства, помноженные на общество прелестных дам весёлого нрава в окружении людей искусства, (надо сказать, что сеньор Тассо оказался большим любителем хорошего вина, так что пребывание в его доме не спасает меня от пьянства), оказались слишком сильным искушением для меня, о чём не без стыда доверяюсь я безответной бумаге.

Боюсь, что исповедь повлечёт неминуемую епитимью. Хорошо бы отделаться недельным постом и сорока „Pater Noster“ перед отходом в объятия Морфея. Иногда даже жалею, что я не признаю практики индульгенций, которая мне кажется прыжком от христианства в некое подобие извращенного иудаизма.

Что творит Гульди?!

Ваш покорный слуга имел доверительный разговор с Бенвенуто Челлини, который с полной уверенностью подтвердил мои подозрения, касательно любовных пристрастий сказанного Микеле Реджио.

По его словам выходит, что женским ласкам тот предпочитает порочные и противоестественные утехи развратных юношей, что наложило заметный отпечаток на его манеру говорить и держать себя в обществе; отсюда же происходит нездоровая страсть Реджио столь тщательно ухаживать за своим телом и нарядом. Так же Челлини сказал, что особого расположения тот добивается у высоких молодых мужчин с развитой рельефной мускулатурой.

Господи Спаситель, что творит Пауль?!

Клянусь матерью Богородицей, он уже неделю позирует ему обнажённый, а от всех предупреждений отмахивается, что от назойливой мухи. На мои слова, что Гульди надо всё рассказать, Бенвенуто только смеется, говорит, что выйдет неплохая шутка. Ему бы всё шутки!

Гораздо больше он озабочен отношениями с распутною Пантасилеей, которая не обращает более на него внимания, увлекшись особой Луиджи Пульчи; а мне, право, не до смеха. Всё таки Пауль мой боевой брат, с которым мы плечом к плечу встречали смерть при Биккока и делили походный хлеб.

Подожду день да поговорю с ним начистоту. Видели бы вы, милостивые государи, взгляды, которыми провожает его Микеле, когда сказанный Пауль удаляется на ночь с девицею! Чистый диавольский огонь! И таскается повсюду за ним подобно репею в собачьем хвосте. Пауля необходимо выручать, нельзя допустить…»

Из дневника Пауля Гульди.

2 октября 1522 г.