Смерть после полудня

Между скотоводами и пикадорами существует вечное разногласие по поводу ее формы, коль скоро именно она определяет смертоносность этого оружия и количество уколов, которые может выдержать бык, чтобы не стать ущербным, как физически, так и с точки зрения храбрости.

Современная пика чрезвычайно опасна даже при правильно наносимом уколе, что объясняется в первую очередь тем, что пикадор делает его (называется лансар ла вара, «метнуть пику») не раньше, чем бык достигнет лошади. Бык подхватывает коня на холку, а человек тем временем налегает своим весом на древко, погружая сталь в шейную мышцу или загривок. Если бы все пикадоры были столь же искусны, как лишь немногие мастера из их числа, не было бы необходимости ждать столкновения быка с лошадью. Однако большинство из пикадоров — потому что их профессия плохо оплачивается, хотя и ведет к сотрясению мозга, — не умеют даже правильно всаживать пику. Они полагаются на удачу и на тот простой факт, что бык, отшвыривая коня вместе со всадником, сам себе утомляет шею, то есть, получается, будет выполнять работу, которую умелый пикадор способен сделать, не потеряв ни своего скакуна, ни собственное место в седле. Защитные тюфячки для лошадей сделали труд пикадора значительно более трудным и опасным. Без таких попонок бык может насадить коня на рог и затем вскинуть в воздух, хотя порой, видимо, удовлетворившись причиненными повреждениями, бык отходит под уколами; но вот если попонка на месте, рог не способен проткнуть брюхо, так что дело кончается тем, что бык сбивает лошадь с ног вместе с ее всадником в одну большую кучу-малу. С появлением защитного тюфячка коррида обзавелась еще одним недостатком. Коль скоро кони перестали погибать на арене, маклеры получили возможность предлагать одну и ту же лошадь помногу раз. Неудивительно, что эти животные теперь до того боятся быков, тут же впадая в панику, едва уловят бычий запах, что ими практически невозможно управлять. Новые государственные требования разрешают пикадорам отказываться от подобных лошадей, причем предусмотрены даже специальные тавро, чтобы не дать барышникам ловчить, но ведь пикадоры так мало получают, что и эти требования, пожалуй, окажутся слабее, чем пропина, или «чаевые» от маклера, которые образуют собой неотъемлемую часть заработка пикадора за его согласие усесться в седле животного, от которого он может — и обязан — отказаться, как оно и предусмотрено властями.

Пропина вообще, наверное, есть источник всяческих зол в корриде. Государство предписывает стандарты рослости, выносливости и физической формы лошадей в корриде, так что были бы все они кондиционными, а пикадоры обученными, кони бы гибли чисто случайно и против воли наездника, как это имеет место, например, в стипль-чезе. Однако следовать или нет этим правилам остается делом пикадора, раз уж они предусмотрены для его собственной защиты, ну а пикадор при всей опасности своей работы так мало получает, что за небольшую доплату от маклера готов принять коней, которые делают его труд еще опаснее и тяжелее. Лошадиному маклеру вменено в обязанность поставлять по тридцать шесть голов для каждой корриды. В обмен он получает фиксированную сумму вне зависимости от того, что с этими животными станется. В его же интересах подгонять лошадок подешевле да использовать их как можно дольше.

Это выглядит примерно так: за день до корриды или как минимум утром того же дня пикадоры прибывают на скотный двор арены, чтобы выбрать и проверить своих лошадей для предстоящего боя. В каменную стену двора вмурована железяка, отмечающая минимально допустимую высоту в холке. Облюбованную пикадором лошадь седлают, он садится на нее и проверяет, как конь отзывается на поводья и шенкеля, как осаживается, поворачивает, после чего гонит его к стенке и на полном ходу упирается древком пики в камень: так становится ясно, насколько устойчив этот скакун. Проделав все это, он спешивается и цедит барышнику:

— Чтоб я вверил свою жизнь этой дохлятине?! Ты мне хоть тыщу долларов посули, ни за что обратно не сяду.

— Да ладно, — отвечает барышник. — Вторую такую лошадку днем с огнем не сыщешь.

— Вот именно. Кляча редкостная, — говорит пикадор.

— А в чем дело-то? Хорошенький такой стригунок.

— На мундштук не реагирует; это раз, — заявляет пикадор. — Осаживаться не умеет, это два. И вообще недомерок.

— Да он рослый! Сам взгляни, ну! Самое оно!

— Самое оно, говоришь? Для чего?

— Чтобы, значит, кататься.

— Только не мне, — говорит пикадор, показывая барышнику спину.

— Лучше все равно не найдешь.

— У тебя-то? Охотно верю.

— Нет, серьезно, чего не понравилось?

— Сап у него.

— Да разве ж это сап? Так немножко, перхоть.

— Ты его дустом посыпь, — советует пикадор. — Чтоб сразу отмучался.

— Давай начистоту. Скажи, что не так?

— Жена и ребятишек трое. На него я за тыщу долларов не сяду!

— Побойся Бога. Ишь, заломил, — говорит барышник. Сейчас беседа ведется негромко. Он протягивает пятнадцать песет пикадору.

— Ладно, так и быть, — кивает тот. — Ставь галочку на своего пони.

И вот под вечер ты уже видишь пикадора на маленькой лошадке, и если та вдруг пострадает, ее не забивают на месте; напротив, служитель в красной ливрее отгоняет ее к скотному двору, где ее подлатают, чтобы барышник мог вновь послать бедолагу на арену, откуда становится ясно, что служитель тоже получил (или хотя бы ему посулили) пропину за каждого коня, которого он сумеет вывести с арены живым, вместо того чтобы прикончить его на месте из жалости.

Я знаю кое-кого из пикадоров-мастеров, честных, достойных и смелых людей в грязном бизнесе, но вот по поводу знакомых лошадиных маклеров скажу так: глаза б мои их не видели, хотя среди них попадаются неплохие парни. А заодно хотелось бы отделаться от служителей арены. По моим наблюдениям, из всех, кто занят в корриде, только они звереют на своей работе, пусть даже реальная опасность им не грозит. Ох и насмотрелся я на ихнего брата; в особенности запомнилась одна парочка, папаша с сынком, вот уж кого бы я с удовольствием пристрелил! Если у нас когда-либо настанет времечко, чтобы в течение пары-тройки дней разрешали отстреливать кого хочешь, думаю, я первым делом вогнал бы магазин побольше и, прежде чем заняться кое-кем из легавых, итальянских политиков, наших государственных мужей, массачусетских судей, ну и парочки приятелей моей молодости, я бы начал с этих двух служителей арены. Уточнять, кто они такие, мне не хочется, ведь если я и вправду когда-нибудь выбью им мозги, эти строки станут уликой, мол, заранее обдуманное убийство. Даже на фоне всей той жестокости, что я видел, эти двое выделяются. Чаще всего бессмысленные и безнаказанные зверства творятся при полицейском произволе; это верно для всех стран, где я бывал, особенно у меня на родине. По-хорошему, моносабио из Памплоны и Сан-Себастьяна надо бы устроиться в отряд карателей, однако они и на арене выдают все лучшее, на что только способны. На поясе у них висят пунтильи, т. е. кинжалы с увесистыми рукоятями, которыми они могли бы подарить легкую смерть любой тяжело раненной лошади, но я так ни разу и не видел, чтобы их пустили в ход, если животное еще способно вскарабкаться на ноги и добраться до скотного двора. Тут не только вопрос денег, которые эти типы могут заработать, пропуская лошадей еще живыми через таксидермиста; нет, я сам видел, что, пока их не принуждала негодующая публика, папаша и сынок просто отказывались убивать безнадежно раненное животное лишь оттого, что им было приятно ощущать эту власть, способность как можно дольше оттягивать акт милосердия. Большинство служителей-моносабио — убогие создания, выполняющие грязную, тяжелую работу за мизерные деньги; они достойны если не сочувствия, так хотя бы жалости. Оставляя в живых тех лошадей, которых следовало бы забить, моносабио делают это со страхом, перевешивающим любое удовольствие, так что денежки свой кровавые зарабатывают с таким же успехом, что и, скажем, собиратель сигарных окурков на улице. Но вот эта парочка, о которой я говорю, вполне себе упитанная и наглая. Мне однажды удалось-таки угодить тяжеленькой, полуторапесетовой кожаной подушечкой в башку того, кто помоложе. Было это в разгар зрительского возмущения на одной из арен на испанском севере. Мало того, я никогда не хожу на корриду без бутылки манзаниллы, которой все же надеюсь когда-нибудь заехать — ладно, пусть даже пустой — в кого-то из них, когда народ разойдется так, что на одиночный удар бутылкой по голове власти просто закроют глаза. Когда человек, пообщавшись с администрацией, уже не очень верит в закон как противоядие от всех злоупотреблений, бутылка становится эффективным средством прямого воздействия. Если не получается запулить в кого-то, можешь из нее хотя бы отхлебывать.

Нынче в корриде хорошей игрой уже не считается та, где пикадор умелыми разворотами полностью уберегает свою лошадь. По идее, именно так и должно быть, но это порядочная редкость. Все, чего можно сейчас ожидать от пикадора — это грамотный укол непосредственно в моррильо, то есть загривок, мощный мышечный пласт, покрывающий шею быка от затылка до лопаток, и что пикадор будет просто отталкивать быка, не станет проворачивать наконечник в ране, не будет ее углублять, чтобы животное начало истекать кровью и слабеть, тем самым уменьшая опасность для матадора.

Плохая игра с копьем та, где жало промахивается мимо моррильо, где возникает крупная рана или где пикадор позволяет быку добраться до лошади, а уж когда рог угодит в скакуна, наездник начинает проворачивать древко, делая вид, что он спасает свою лошадь, хотя на деле лишь вредит быку бессмысленно и беспричинно.

Используй пикадор личную лошадь, да получай он хорошую зарплату, всеми силами оберегал бы своего коня, и вот тогда пикадорский терсьо стал бы одним из самых зрелищных действий. Что до меня, то если надо, чтобы погибали лошади, пусть это будут клячи. С учетом того, как работают нынешние пикадоры, какой-нибудь одер с разношенными копытами размером с тарелку будет куда выгоднее смотреться на арене, чем чистокровный скакун в отличной физической форме. Лошадь в корриде должна быть либо дряхлой, либо изнуренной. Перемещаясь верхом от арены до гостиницы, пикадор не только обеспечивает себя транспортом, но и утомляет своего коня. В провинциях этим занимаются служители, с утра катаясь в седле. Роль лошади свелась к тому, чтобы дать быку дополнительную мишень для атаки, то есть служить цели утомления шейных мышц, а еще чтобы поддерживать человека, который во время атаки специально вонзает пику для еще большего утомления тех же мышц. Его задача — изнурить быка, а не ослабить ранами. Раны от укола лишь побочный эффект.

С учетом сказанного лучше всего выпускать на арену лошадей, которые уже мало на что годятся, но покамест в состоянии стоять на ногах и слушаться седока. Мне доводилось видеть — и не только в корриде, — как погибают чистокровки в расцвете сил; это всегда горько и больно наблюдать. Коррида означает для коня смерть, так что чем он хуже, тем лучше.

Я уже говорил, что если б пикадоры работали на личных лошадях, все зрелище от этого только бы выиграло. Но я скорее соглашусь увидеть преднамеренное убийство дюжины старых кляч, нежели случайную смерть одного единственного благородного скакуна.

Что-что? Куда девалась Пожилая дама, спрашиваете вы? Так ее больше нет. Мы вышвырнули ее из нашей книжки. Давно пора? Гм. Может, вы и правы. А как вам лошади, кстати? Людям, знаете ли, нравится эта тема, когда заходит речь о бое быков. Что, уже достаточно? Ах, более чем… Вот так сплошь и рядом. Все бы хорошо, да только, мол, лошадки страдают… А не поднять ли нам планку? Как насчет более высоких материй?

Мистер Олдос Хаксли свой очерк «Иль в мерзких низколобых обезьян» начинает так: «В[21] мистер X. отважился разок упомянуть одного из Старых Мастеров. Там есть фраза, восхитительно экспрессивная,[22] единственная, одинокая фраза про «массу дырок от гвоздей» у мантеньевских Христов; после чего автор, ужаснувшись собственному нахальству, стыдливо перескакивает (как это могла бы сделать миссис Гаскелл, если б ее обманом склонили упомянуть унитаз) вновь на тему Низменных Вещей».

«Было время, и не так давно, когда дураки и невежды домогались, чтобы их считали за умных и культурных. С тех пор общественные порывы сменили свой курс. Сейчас не такая уж редкость встретить умных и культурных людей, всеми силами выдающих себя за глупцов и утаивающих тот факт, что их чему-то обучали…» — и так далее и тому подобное в столь характерной для мистера Хаксли высоколобой манере, а уж высоколоба она хоть куда.

Что с того, говорите вы? Ладно, ладно, здесь мистер Хаксли заработал очко. Что я на это скажу? Отвечу прямо. Прочитав сей пассаж в книжке мистера Хаксли, я раздобыл томик, на который он ссылается, пролистал его и не нашел упомянутой им цитаты. Может, она там и есть, да только у меня нет ни терпения, ни желания се разыскивать, коль скоро книжка закончена и на этом точка. А ведь звучит как одна из тех вещей, которую хочется вымарать из рукописи. Я считаю, это скорее вопрос имитации или сознательного утаивания любых проявлений собственной культуры. Когда автор пишет роман, он должен создавать живых людей; людей, а не персонажи. Персонаж — это карикатура. Пусть в книге нет великих персонажей, но если автор способен сделать людей живыми, не исключено, что его произведение останется в истории цельным, как объективная данность, как роман. Если люди, которых создает писатель, разговаривают про старых мастеров, про музыку, про современную живопись, про беллетристику или про науку, то в его романе они и должны это обсуждать. Если же они не говорят на эти темы, а писатель их к этому принуждает, значит, он врет, и если он разглагольствует, лишь бы показать собственную эрудицию, то он просто рисуется. Не важно, до чего удачно выходит фраза или сравнительный оборот: если он сует их в место, где в них нет абсолютной необходимости, он портит собственную работу во имя эгоизма. Проза — это архитектура, а не устройство декоративных интерьеров, и эпоха барокко позади. Когда автор вкладывает собственные интеллектуальные сентенции (продающиеся задешево под видом эссе) в уста искусственно составленных персонажей (которые приносят больше доходу, будучи выпущенными как роман), тут, возможно, неплохой экономический расчет, однако не это делает литературу. Люди, а не мастерски составленные персонажи, должны проецироваться в роман из накопленного автором опыта, из его знаний, из его головы, сердца и всего того, что в нем есть. Если повезет и если ему достанет серьезности, если он сумеет вышелушить их из себя в цельном виде, у них будет несколько измерений, и тогда они продержатся долго. Хорошему писателю, по идее, надо знать все досконально. Естественно, такого не бывает. Достаточно великий писатель, если смотреть со стороны, чуть ли не рождается с нужным знанием. В действительности это не так; все, чем он обладает от рождения — это способность учиться быстрее других, причем без сознательных на то усилий, да плюс еще умение принимать или браковать то, что уже выдается за знание. На свете есть вещи, которые нельзя понять быстро, и за эту науку приходится сполна расплачиваться временем — то есть единственным, чем мы владеем. Речь идет о самых незамысловатых вещах, и поскольку на их постижение уходит вся человеческая жизнь, все те крупицы нового, что каждый находит в жизни, стоят очень дорого, но это единственное наследие, которое он после себя оставит. Всякий по-настоящему написанный роман вносит свой вклад в совокупное знание, которым уже может пользоваться следующий писатель, но тот всегда должен уплатить известный процент из копилки личного опыта, чтобы суметь понять и усвоить то, что ему доступно по праву рождения, и с чего он, в свою очередь, начнет отсчет собственного пути. Если писатель-прозаик достаточно знает тему, о которой пишет, он может опустить знакомые ему вещи, и у читателя — если, конечно, автор излагает по-настоящему — возникнет столь же сильное чувство об этих вещах, как если бы они были высказаны писателем в явном виде. Величавость движения айсберга оттого и возникает, что он выступает над водой лишь на одну восьмую. Писатель, опускающий что-то от незнания, всего-то создает дырки в своей писанине. Автор, который из кожи вон лезет, лишь бы народ увидел, что он где-то учился, воспитывался, набирался обходительности, ни в грош не ставит серьезность литературного труда; это не писатель, а попугай Попка. И еще на заметку: не надо пугать серьезного писателя с патетическим. Серьезный писатель может быть ястребом, грифом или даже дятлом, а вот патетический был, есть и будет лупоглазым филином.

Глава семнадцатая

Для зрителя-новичка нет более увлекательного зрелища во всей этой фиесте, чем работа с бандерильями. Глаз человека, не знакомого с корридой, не может ухватить тонкости работы с плащом; далее, нападение быка на лошадь сопровождается шоком, и, какой бы ни была реакция зрителя, его взгляд наверняка окажется прикован к лошади, тем самым упуская массу интересного в действиях матадора. Работа с мулетой малопонятна; зритель не знает, какие пассы сложны для выполнения, а какие нет; ему все в диковинку; глаза не приучены отличать одно движение от другого. Он воспринимает мулету просто как нечто живописное, а убийство может произойти настолько внезапно, что без специальной подготовки и навыков у зрителя не получится выделить отдельные фигуры и понять, что же в действительности творится. К тому же убийство частенько выполняется до того коряво и равнодушно, а матадор настолько принижает его важность, что зрителю невдомек, какие богатые эмоции и впечатления дает бой, где заклание быка происходит на должном уровне. А вот за бандерильями ему следить легко, он все видит ясно, в подробностях, и, если приемы выполняются грамотно, он практически всегда получает удовольствие.

В терсьо с бандерильями он видит, что появляется тореро, который несет две тонкие палки с зазубренными наконечниками; впервые на его глазах к быку приближается человек без какой-либо тряпки в руках. Этот человек вызывает на себя внимание быка (я здесь описываю самый простой метод втыкания бандерилий), бежит навстречу его атаки, они сходятся, и когда бык опускает голову, чтобы впиться в тореро рогом, тот с высоко вскинутыми руками замирает на месте — пятки вместе, мыски врозь, — и одним махом вонзает свои дротики в подставленную бычью шею.

Ну вот, примерно столько ухватывает глаз типичного зрителя.

«Что ж бык его никак не подденет?..» — ворчит кто-то, впервые заявившись на корриду, а то и успев повидать несколько боев. А ответ такой: бык не умеет разворачиваться с радиусом менее длины собственного корпуса. И вот почему, стоит только рогу пролететь мимо человека, как тот, считай, уже в безопасности. Например, тореро может сблизиться с быком под углом к направлению его атаки с таким расчетом, чтобы в момент предельного сближения поставить ноги вместе, а коли голова-быка уже наклонена, человек лишь проворачивается на месте, вонзая бандерильи в шею, едва лишь рог проскочит мимо. Этот прием именуется подэр-а-подэр, то есть, если угодно, «сила на силу». Или тореро может начать из такой позиции, что, описав четверть дуги окружности, выйдет на точку пересечения с линией атаки быка (аль квартео, самый распространенный прием); или — вершина стиля! — он может просто замереть, поджидая атаку, а как только бык сблизится и вот-вот наклонит голову, чтобы хорошенько боднуть, тореро оторвет правую ступню от песка, качнется влево, бык свернет туда же, следуя за телом-приманкой, а тореро возьми да откачнись обратно; он возвращает правую ступню на прежнее место — и вонзает оба дротика. Это называется «воткнуть аль камбио». Понятное дело, такой прием можно выполнять как влево, так и вправо. В моем описании бык шел влево.

Имеется еще один вариант, именуемый аль кьебро, при котором человек вообще не должен отрывать ступни, а обманное движение выполнять лишь корпусом, удерживая стойку на месте; но я такого не видел. Вернее сказать, я видел множество случаев, которые критики называли аль кьебро, но ни разу не видел, чтобы человек не оторвал от песка ту или другую ногу.

В какой бы манере ни втыкались бандерильи, в других точках арены при этом дежурят два человека с плащами; как правило, это матадор (в центре) и, позади быка, еще один матадор или бандерильеро, чтобы бык, получив в шею бандерильями, перед своим разворотом и охотой на обидчика мог уже видеть перед собой плащ. На арене есть строго определенные места, где при всех различных методах втыкания бандерилий стоят эти дежурные. Те приемы, что я описал, как то: аль квартео, или «четвертушка», а также «сила на силу» в ее разновидностях (в обоих методах бегут и человек и бык), или аль камбио (когда человек не сходит с места, поджидая атаку) в различных исполнениях — это все типичные способы, в которых тореро стремится показать филигранность техники. Именно их обычно выбирает матадор, когда сам берется за бандерильи, и достигаемый эффект зависит от изящества, чистоты исполнения, решительности и степени господства над животным, которые демонстрирует человек, ну а также от точности попадания самих дротиков. Втыкать их следует над плечами, ниже собственно шеи быка; погружать вместе, не разносить в стороны; кроме того, они не должны потом помешать удару шпаги. Бандерильи запрещено вонзать в раны, оставленные пикадорами. Грамотно вогнанная бандерилья пронзает лишь шкуру и, зацепившись, висит на боку животного под тяжестью собственного веса. При слишком глубоком погружении дротик торчит, не позволяя провести блестящую работу с мулетой, да и вместо раздражающего укола получается болезненная рана, которая выводит быка из себя, делает его трудным и непредсказуемым. В корриде вообще нет действий, чьей самоцелью было бы причинение боли быку. Та боль, что ему все же причиняется, является побочным следствием. А вот истинной целью всех действий (помимо максимально возможной зрелищности) выступает утомление животного и его замедление как средства подготовки к закланию. Я лично считаю, что наибольшие страдания и боль, которые испытывает бык в корриде — и часть из которых вовсе не обязательна, — связаны как раз с бандерильями, хотя именно эта часть боя вызывает наименьшее возмущение у американского и британского зрителя. Думаю, причина в том, что за бандерильями проще всего следить и понимать происходящее. Если бы вся коррида была столь же доступна для восприятия и понимания, если бы степень опасности оказалась столь же зримой, что и работа с бандерильями, не исключено, что отношение неиспанского мира к бою быков было бы радикально иным. В свое время мне довелось стать свидетелем того, как изменилось отношение американских газет и массовых журналов, когда корриду в какой-то степени вывели (ну или хотя бы искренне попытались это проделать) в художественной литературе; и это, заметьте, еще до того, как сын бруклинского полицейского стал талантливым и популярным матадором.

Помимо описанных мною трех способов работы с бандерильями, есть еще не меньше десятка других, часть из которых уже принадлежит прошлому, например, когда бандерильеро дразнит быка, держа стул в руке, потом усаживается, а когда бык бросается в атаку, вскакивает и забегает в сторону, чтобы этим обманным финтом заманить быка туда же, вонзает бандерильи, после чего вновь усаживается. Сейчас такого почти не увидишь, не говоря уже про те приемы, которые были кем-то изобретены и редко когда достигали подлинной зрелищности, кроме как в руках своих творцов, ну а затем канули в Лету.

Быков, встающих в кверенсию у барреры, нельзя «забандерилить» приемом «четвертушка» или, скажем, полукругом, то есть когда человек перебегает линию атаки, потому что когда рог проскочит мимо тореро, тот окажется ровнехонько между быком и ограждением; вот почему таких быков «бандерилят» приемом аль сэсго, то есть «вскользь». В этом приеме, раз уж бык застыл у барреры, кто-то должен стоять в кальехоне с отвлекающим плащом, пока бандерильеро делает разбег, на ходу втыкает бандерильи и мчится дальше что есть мочи. Зачастую ему приходится даже перемахивать через барреру, если бык бросается в погоню. Несколько дальше на арене занимает позицию еще один человек с плащом, который пытается перехватить быка в точке его разворота, но как раз оттого, что быки, вынуждающие прибегать к такому приему, склонны охотиться именно за человеком, а не за приманкой, этот тореро сравнительно бесполезен.

Быков, которые отказываются атаковать, или норовят свернуть в сторону человека, или близоруких — всех их бандерилят так называемой медиавуэльтой, то есть «вполоборота». Здесь бандерильеро заходит сзади, дает о себе знать быку, а когда животное начинает разворачиваться и наклоняет шею, чтобы поддеть человека, тот — уже в движении — вонзает дротики.

Этот метод можно считать аварийным, так как он единственный во всей корриде, когда нарушается основополагающий принцип: все действия с быком совершаются спереди.

Иногда можно видеть прием, именуемый аль релянсэ, то есть «эстафета»: это когда бык еще несется, заполучив парочку бандерилий, а другой тореро, не вызывая атаку на себя, лишь пользуется этим шансом, чтобы воткнуть свои дротики.

Обычно матадор сам берет бандерильи в руки, когда полагает, что с этим быком можно показать класс. В свое время он это делал, лишь уступая требованиям толпы. Нынче работа с бандерильями стала частью регулярного репертуара всех матадоров, которые обладают необходимыми физическими данными и кто удосужился потратить время, чтобы научиться грамотно «бандерильеар-итъ». При одной только подготовке быка — иногда дразня его зигзагообразным бегом (эти внезапные смены направления являются средством защиты пешего человека от быка), словно играя с ним, хотя на деле помещают его в нужную точку, затем следует дерзкий вызов, когда человек неторопливо и уверенно направляется к нему, а к момент атаки либо замирает на месте, либо кидается навстречу — у матадора есть все возможности проявить свой характер и показать личный стиль по ходу действий в этой трети боя. А вот для бандерильеро, пусть он даже искуснее своего хозяина, ставится лишь одна задача (если не считать указаний, куда именно воткнуть дротики), а именно: сделать это быстро и точно, чтобы передать быка хозяину в наилучшем виде для последнего акта. Большинство бандерильеро умело справляются со своей работой — но только либо справа, либо слева. Крайне редко встретишь такого, кто умеет работать с обоих боков. По этой-то причине матадор держит в своем штате двух бандерильеро: один хорош при заходе справа, другой — при заходе слева.

Лучший бандерильеро, который мне когда-либо встречался, это Мануэль Гарсия Маэра. Заодно с Хоселито и мексиканцем Родолфо Гаоной он был лучшим мастером современности. Вообще удивительно, до чего блестяще работают с бандерильями все без исключения тореро-мексиканцы. Каждый сезон на протяжении последних нескольких лет в Испанию приезжает от трех до шести мексиканских тореро-стажеров, каждый из которых не хуже, а то и лучше любого из испанских бандерильеро-виртуозов. В них виден собственный стиль, что при подготовке, что при исполнении, а также то эмоциональное качество, возникающее благодаря невероятному риску, на который они идут, и это, если не считать индейской холодности при исполнении всей прочей работы, является отличительным признаком мексиканской корриды.

Родолфо Гаона был одним из лучших тореро, кто когда-либо появлялся на свете. Он вырос при режиме Порфирио Диаса и в те годы, когда у него на родине бои не проводились из-за революционной обстановки, работал безвыездно в Испании. Модифицировал собственный стиль, на первых порах бывший слепком с Хоселито и Бельмонте, после чего соперничал с ними почти на равных в сезон 1915 года, и уж совсем как ровня в 1916-м, но после этого его испанская карьера рухнула из-за ранения и катастрофы в семейной жизни. Как тореро он катился под уклон, в то время как Хоселито и Бельмонте непрерывно росли в мастерстве. Напряженный график выступлений, к тому же он был не столь молод, как эти двое; новый, малоосвоенный стиль и падение духом вследствие домашних неурядиц — все это оказалось для него непосильным, и он вернулся на родину, где подмял под себя всех местных тореро, став иконой и моделью для подражания у нынешней элегантной мексиканской поросли. Большинство самых молодых испанских тореро никогда не видели Хоселито или Бельмонте, лишь их подражателей, зато все мексиканцы видели Гаону. Кроме того, в Мексике он был наставником Сидни Франклина, так что стиль работы с плащом, которым Сидни так изумил испанцев, был тоже сформирован под влиянием Гаоны. Сейчас, когда в Мексике вновь нет гражданской войны, страна дает миру целую плеяду тореро, которые имеют все шансы стать великими, если только не погибнут по милости быков. Искусства никогда особенно не процветали в военное время, но вот в мирной Мексике искусство корриды сейчас цветет куда более буйным цветом, чем в Испании. Сложность заключена в том, что испанские быки значительно крупнее, у них другой темперамент и нервный склад, так что когда молодые мексиканцы попадают в Испанию, они, показав филигранную работу, все же оказываются на рогах и получают травмы, но не вследствие просчетов в технике, а просто оттого, что сейчас им достаются более нервозные, сильные и не столь предсказуемые животные. Ни один тореро не станет великим, не получив серьезной раны, но если его травмировать слишком рано, он, возможно, уже никогда не сумеет показать все, на что способен.

Когда выносишь суждение о качестве исполнения приемов с бандерильями, первое, на что следует обратить внимание, это насколько высоко тореро вскидывает руки с дротиками, так как чем выше он их поднимает, тем ближе подпускает быка к себе. Отметить надо также длину дуги окружности, или квартео, которой он перерезает путь атакующего животного: чем длиннее квартео, тем в большей безопасности находится тореро. В действительно удачно вонзенной паре человек занимает стойку «ступни вместе», когда вздымает руки, а в приемах типа камбио или так называемых кьебро следует подмечать, насколько невозмутимо он ждет быка и насколько близко позволяет тому приблизиться, прежде чем сдвинет ногу. Если бандерильи вонзаются, когда бык стоит вплотную к баррере, достоинства этого приема полностью зависят от того, был ли он обманным, то есть когда животное отвлекали трясущимся за оградой плащом. Работая в центре арены, человек направляется к быку, в то время как еще двое, расположившись в противоположных точках круга, готовы выманить быка на себя, если тот кинется преследовать бандерильеро, который только что воткнул в него дротики. Да, бывает так, что после вонзания бандерилий в быка у барреры приходится вовсю полоскать в воздухе плащом, чтобы защитить человека, если тот оказался в безвыходном положении. Но вот если плащом трясут при каждом броске, это всего лишь значит, что зрителя водят за нос.

Среди матадоров, самостоятельно работающих с бандерильями, лучше всех это делают Маноло Мехьяс (Бьенвенида), Хесус Солорсано, Хосе Гонзалес («Мексиканский мясничок»), Фермин Эспиноса («Армильита II») и Эриберто Гарсиа. Антонио Маркес, Феликс Родригес и Марсиаль Лаланда тоже очень интересны с бандерильями. Лаланде иногда удается вонзить великолепную пару, но он обычно выписывает слишком большую «четвертушку»; у Маркеса плохо получается загонять быка в нужную позицию, а когда он втыкает дротики вблизи барреры, практически всегда обманом вынуждает быка развернуться рогами к ограде, а уж когда вонзит свою пару, один из его пеонов тут же начинает трясти плащом из-за ограды, чтобы отвлечь животное, пока сам Маркес спасается бегством. Феликс Родригес — восхитительный бандерильеро, но после перенесенной болезни утратил необходимую физическую силу для красивой работы. А вот находясь в ударе, он просто неподражаем.

Фаусто Барахас, Хулиан Саинс («Салери II») и Хуан Эспиноса («Армильита») были некогда превосходными бандерильеро, но сейчас их звезда закатывается. Не исключено, что на момент публикации этой книги Салери уже прекратит выступать. Игнасио Санчес Мехьяс проявил себя отличным бандерильеро и тоже оставил профессию матадора; впрочем, стиль у него был тяжеловесным и лишенным изящества.

Еще есть с полдюжины молодых мексиканцев, которые ничуть не хуже любого из этих матадоров и которые к выходу книги из печати могут оказаться уже в могиле, с позором провалиться или, напротив, прославиться.

Лучшие среди известных мне бандерильеро, что трудятся пеонами на своего матадора, это Луис Суарес «Магритас», Хоакин Мансанарес «Мелья»; Антонио Дуарте; Рафаэль Валера «Рафаэльито»; Мариано Каррато; Антонио Гарсиа «Бомбита IV»; а с плащами лучше всего работают Мануэль Агвилар «Рэрре» и Бонифасио Переа «Бони», пеон де конфьенца, то есть доверенный бандерильеро Бьенвениды. Величайшим пеоном с плащом из всех, кого я видел, был Энрике Беренгуэр «Бланквет». Зачастую лучшими бандерильеро становятся те, кто мечтал о карьере матадора, но, потерпев неудачу со шпагой, решил довольствоваться местом в квадрильи. Часто бывает так, что про быков им известно поболее своего хозяина, да и в стиле и характере они могут дать ему фору, но, занимая подчиненное положение, они должны внимательно следить, чтобы не отвлекать внимание зрителя на себя. Единственный, кто делает настоящие деньги в корриде, это матадор. И это правильно, хотя бы потому, что именно он берет на себя ответственность и подвергается наибольшему риску гибели, однако хорошие пикадоры, получающие лишь по двести пятьдесят песет, и бандерильеро, кому платят от двухсот пятидесяти до трехсот, зарабатывают смехотворно мало в сравнении с матадором, который за каждый бой кладет в карман от десяти тысяч и более. Если они так плохи в своем деле, значит, являются лишь обузой для матадора и слишком дороги при любом тарифе, но в том-то и беда, что какими бы великолепными мастерами они ни были, их роль на фоне хозяина никогда не выйдет за рамки труда поденного рабочего. На лучших из лучших среди бандерильеро и пикадоров есть огромный постоянный спрос, и полудюжина из их числа может проводить за сезон до восьмидесяти боев, однако есть множество весьма неплохих и способных пеонов, которые едва-едва сводят концы с концами. Они организованы в профсоюз, так что матадоры обязаны платить им минимальную ставку; это зависит от рейтинга матадора (они все делятся на три категории согласно сумме, получаемой за выступление); но численность бандерильеро намного превосходит количество боев, так что матадор может нанять себе ассистентов по любой цене, какой ему заблагорассудится, если он уж слишком скаредный; а вообще-то он подписывает с ними обязательство уплатить известную сумму и затем выполняет его, когда наступает день расчета. Несмотря на жуткую недоплату в этой профессии, люди за нее держатся даже на краю голода под влиянием иллюзии, мол, я зарабатываю-таки себе на жизнь, а также из гордости за сам факт, что приходится сражаться с быками.

Среди бандерильеро встречаются гибкие, загорелые, молодые, ловкие и самоуверенные люди; такой скорее сойдет за мужчину, чем его хозяин, которому они к тому же наставляют рога, и вообще им кажется, что жизнь удалась; к другому характерному типу принадлежат уважаемые отцы семейств, великие знатоки бычьего племени, располневшие, но по-прежнему быстрые на ноги, малые предприниматели, отдавшие себя быкам; бандерильеро может быть просто крепким орешком, невежественным, но храбрым и одаренным, держащимся на плаву, пока его самого держат ноги, что сродни игроку в бейсбол; другой отважен, но при этом неумеха и еле-еле пробавляется; и наконец, есть старики, мудрые, но уже «безногие», их услугами охотно пользуется молодой тореро благодаря заработанному авторитету на арене и навыкам безошибочно загонять быка в нужную точку.

Бланквет был коротышкой, очень серьезным и уважаемым, с римским носом и землистым лицом; он разбирался в корриде лучше всех, кого я только видел, а его плащ порхал как волшебный, исправляя бычьи недостатки. Он был доверенным пеоном у Хоселито, Гранеро и Литри; все они погибли на арене, и никому из них в день смерти не помог его плащ, доселе столь счастливый в минуту крайней нужды. Сам же Бланквет скончался от сердечного приступа в комнатушке постоялого двора, куда вернулся с арены и где даже не успел переодеться, чтобы смыть с себя грязь.

Из ныне работающих бандерильеро самым стильным по части дротиков является, пожалуй, Магритас. А вот мастеров плаща на уровне Бланквета нет ни одного. Он работал с ним одной рукой с тем же изяществом, что и Рафаэль «Эль Галло», хотя держался при этом в тени как искусный, но скромный пеон. Именно наблюдая за действиями Бланквета, когда на арене не происходило ничего особенного, я сумел осознать глубину невидимых сторон схватки с любым быком.

Хотите, поболтаем? О чем? О живописи? Чтобы потрафить мистеру Хаксли? Чтобы сделать эту книжку стоящей? Ладно, все равно уже конец главы, так что можно кое-что добавить. Так вот, когда немецкий искусствовед Юлий Мейер-Грэфе приехал в Испанию, ему захотелось увидеть работы Гойи и Веласкеса, чтобы затем тиснуть про них нечто, преисполненное экстаза, но вышло так, что глянулся-то ему Эль Греко. Да так сильно, что захотелось любить одного лишь Эль Греко, а не наряду с другими, и вот, чтобы возвеличить своего кумира, он написал книгу, где взялся доказывать, до чего убогими художниками были эти Гойя с Веласкесом, а в качестве мерила выбрал их полотна с изображением распятия Господа нашего Иисуса Христа.

Глупость редкостная, даже не перещеголяешь, ведь из всей троицы только Эль Греко веровал в Бога или по-настоящему интересовался его крестной казнью. Выносить суждение о художнике можно лишь по тому, как он пишет вещи, в которые верит, ради которых печется или которые ненавидит; так что не больно уж умно судить о Веласкесе (веровавшему в костюмы и важность живописи ради самой живописи) по портрету полуголого мужчины на кресте, которого — как наверняка думал сам Веласкес — вполне удовлетворительно рисовали в той же позе до этого и к которому художник не питал ни малейшего интереса.

Гойю можно уподобить Стендалю; при виде священника любой из этих добрых антиклерикалов мог разбуяниться в творческом приступе. Гойевское распятие — это до цинизма романтичная, деревянная олеография, которая вполне сошла бы за афишу распятий на манер рекламных объявлений о корриде. Уважаемая публика! С любезного разрешения властей шестерка тщательно отобранных Христов будет распята в пять часов пополудни по адресу Монументальная Голгофа, г. Мадрид. В церемонии примут участие нижепоименованные знаменитые, официально уполномоченные и заслуженные палачи в сопровождении личных квадрилий из гвоздобоев, молотырщиков, крестовоздвиженцев, землекопов и прочая и прочая.

Эль Греко любил писать религиозные работы, потому что сам был вполне очевидно религиозен, а также потому, что его несравненное искусство не было ограничено добросовестным воспроизведением физиономий тех благородных аристократов, которые были моделями для его портретов, и он мог как угодно далеко уходить в свой другой мир, так что, осознанно или нет, изображал святых, апостолов, Христов и Богородиц с андрогенными чертами лица и формами, что заполняли его воображение.

Однажды в Париже я разговорился с девицей, которая сочиняла беллетризованную биографию Эль Греко, и я сказал ей:

— Он у вас maricón?[23]

— Нет, конечно, — удивилась она. — С какой стати?

— А вы его работы хоть видели?

— Разумеется.

— Более классических примеров не найти. Считаете, что случайное совпадение? Или, может, все те граждане поголовно были васильками? Насколько мне известно, единственный святой, которого весь мир изображает с таким телосложением, это св. Себастьян. А у Эль Греко они все такие. Вы на его картины-то взгляните. Не обязательно верить мне на слово.

— Никогда об этом даже не думала…

— А вы подумайте, — сказал я. — Раз уж пишете ему жизнь.

— Слишком поздно, — сказала она. — Книга закончена.

Веласкес верил в живопись, в костюм, в псов, карликов с карлицами и, опять-таки, в живопись. Гойя не верил в костюм, но зато верил в черное и серое, в пыль и свет, в холмы над долами, в мадридские окрестности, в движение, в свои собственные cojones, в живопись, гравюру, а также в то, что сам видел, ощущал, осязал, брал в руки, нюхал, чем наслаждался, что пил, на чем разъезжал, от чего страдал, что изрыгал, с чем спал, что подозревал, наблюдал, любил, вожделел, страшился, чем брезговал, восхищался, чего чурался и что разрушал. Естественно, ни один художник не умеет все это передавать, но Эль Греко попытался. Он верил в город Толедо, в его местоположение и зодчество, в кое-кого из тамошних жителей, в синее, серое, зеленое и желтое, в красное, в святого духа, в таинство евхаристии и во всеобщую христианскую сопричастность, в живопись, в жизнь после смерти и смерть после жизни, а также в фей. Если он и был одним из них, то, считай, искупил за все ихнее племя ханжескую, эксгибиционистскую, по-стародевичьи занафталиненную, морализаторскую заносчивость Андре Жида; тунеядствующую и самодовольную распущенность Уайльда, который предал целое поколение; мерзкое, сентиментальное лапанье человеческой природы у всякого уитмена и прочих аффектированных господ. ¡Viva el Greco, el rey de los maricones![24]

Глава восемнадцатая

Мастерство тореро с мулетой: вот что в конечном итоге определяет его профессиональный рейтинг, так как это наиболее сложная фаза современной корриды в части утверждения господства человека над животным, к тому же именно здесь гений матадора обретает наиширочайший простор для самовыражения. Мулета создает репутацию матадору; как раз его способность дать полное, художественное, артистичное и эмоциональное зрелище (при условии, конечно, что попался отличный бык) и диктует, насколько много или мало будет он зарабатывать. Заполучить торо браво в Мадриде, довести его до финального акта в идеальном состоянии, а потом из-за ограниченности репертуара приемов не суметь воспользоваться храбростью и благородством животного, чтобы показать филигранную фаэну… Такой тореро может забыть про мечту об успешной карьере. Потому что, как ни странно, нынче все тореро классифицируются, ранжируются и оплачиваются не по тому, что они делают фактически (коль уж бык может расстроить выступление, или они сами разболеются, или еще не восстановились после ранения, или просто в тот день встали не с той ноги), а по теоретически возможным достижениям при самых благоприятных условиях. Если публика знает, что вот этот матадор способен выдать полную, завершенную связку из пассов мулетой, где будут и доблесть, и искусство, и знание дела, и, прежде всего, красота и великие чувства, то зрители примирятся с посредственной работой, с работой трусливой, работой провальной, потому что будут питать надежду, что рано или поздно увидят цельную фаэну; такую фаэну, которая уничтожает в человеке все тленное, заставляет его ощущать собственное бессмертие, пока длится этот прием; которая ввергает его в экстаз, столь же предельный — пусть и мимолетный, — как и любой религиозный восторг; которая увлекает всех на арене в едином порыве и еще больше усиливает эмоциональный накал, захватывая с собой и матадора, когда он, играя чувствами толпы через быка, сам же разжигается се откликом на расцветающее упоение четко продуманным, канонически выверенным, пылким, нарастающим пренебрежением к летальному исходу; которая, вдруг закончившись, оставляет тебя в состоянии такого же опустошения, печали и внутреннего перерождения, как и при уходе всякого сильного чувства.

Тореро, умеющий выдавать отличную фаэну, занимает вершину профессии до тех пор, пока публика верит, что он по-прежнему на это способен, лишь бы обстоятельства не подвели; но вот если он проявит собственную некомпетентность даже при удачно сложившихся условиях, если ему недостанет артистизма и гениальности с мулетой, несмотря на личную храбрость, честь, мастерство и знание дела, такой тореро всегда окажется среди поденщиков от корриды, ну и зарабатывать будет соответственно.

Трудно поверить, до чего сильным бывает эмоционально-духовный подъем, до чего классически чистую красоту может показать человек с животным и куском алой саржи на палке. Если не хочется в это верить, если все кажется высосанным из пальца, то такие настроения вполне можно оправдать, сходив на бой, где не произойдет ничего волшебного; к тому же их масса; так что всегда можно доказать самому себе, что ты прав. Но вот когда увидишь подлинную вещь, то сразу это поймешь. Либо так, либо ничего подобного в твоей жизни не будет. С другой стороны, нет никакой гарантии, что повезет стать свидетелем блестящей фаэны, если только ты не завсегдатай боев. Однако стоит увидеть это разок, да еще с концовкой из безупречной эстокады, как сразу узнаешь, о чем речь, и много чего успеет забыться, зато такое останется в тебе надолго.

С точки зрения техники боя, мулета служит для защиты при атаке быка, для регулировки положения его головы, для исправления тенденции к боданию каким-то одним рогом, для утомления животного и помещения его в нужную позицию для убийства; а что касается самого заклания, то при этом мулета используется в качестве мишени вместо тела человека, который в конечный миг резко сокращает дистанцию, вонзая шпагу.

В принципе мулету полагается держать левой рукой, а шпагу — правой, так что пассы, выполненные канонически, ценятся значительно выше тех, где мулета удерживается правой рукой или даже обеими, или расправляется при помощи шпаги, так что перед быком возникает более крупная приманка и он при атаке проскочит на большем удалении от тела человека; к тому же взмах широко развернутой тканью заставляет быка забежать дальше, прежде чем он развернется для повторной атаки, а это дает тореро больше времени, чтобы подготовиться к следующему пассу.

Вершина из вершин, самый рискованный и самый зрелищный пасс называется натураль. В нем человек занимает позицию лицом к быку, мулета в левой руке, шпага в правой, левая рука прямая, непринужденно откинута в сторону, алая ткань свисает с палки, которую держит человек, как это можно видеть на фото в приложении. Тореро приближается к быку, дразнит его мулетой и, когда начинается атака, человек просто разворачивается вместе с движением быка, ведя тканью перед кончиками рогов, при этом туловище следует изгибу пути атакующего животного, рога всегда напротив открытого живота, ступни вместе, тореро неторопливо вырисовывает плавную дугу левой рукой с тканью, свисающей перед мордой быка, и проворачивается, описывая вместе с ним четверть окружности. Если бык остановится, тореро может вновь его подразнить, вновь описать четвертушку дуги окружности, повторить это снова и снова. Я видел, как это было сделано шесть раз подряд; человек словно по волшебству водил быка на невидимой нити. Если бык вместо того, чтобы остановиться после атаки — а останавливает его резкий взмах нижней кромкой мулеты в конечной точке каждого пасса, плюс сильный изгиб хребта, сделанный по милости матадора, который заставляет его закручиваться, — так вот, если бык не просто останавливается, а разворачивается к человеку и бросается в атаку, тореро может избавиться от него приемом пасе де печо, дословно, «проход мимо груди». По сути, это натураль в обратную сторону. Вместо атаки спереди, когда человек удерживает мулету перед мордой животного, в пасе де печо развернувшийся бык заходит сзади или сбоку, так что тореро выбрасывает ткань перед собой, позволяет быку пролететь мимо собственной груди, после чего отсылает прочь широким взмахом складок алой материи. «Мимогрудный» пасс особенно впечатляет, когда им завершается связка из нескольких натурален или когда к нему прибегают вынужденно из-за неожиданного разворота и атаки быка, означая тем самым, что человек воспользовался этим приемом лишь для личного спасения, а вовсе не по плану. Способность выполнить связку из натурален и преднамеренно завершить ее мимогрудным пассом — это отличительный знак настоящего тореро.

Во-первых, нужна смелость, чтобы раздразнить быка на подлинную натураль, во-вторых, на свете сыщется много других приемов, где тореро рискует меньше; необходима выдержка, чтобы поджидать быка, держа еще неразвернутую мулету в левой руке, отлично понимая, что если бык не клюнет на эту невеликую приманку, он доберется до тебя; далее, надо обладать отточенными навыками, чтобы вести мулету в сантиметре от рогов, причем голова животного должна быть по центру ткани, рука тореро выпрямлена в локте, разворачивается жестко, а туловище тем временем следует изгибу траектории атаки без смещения ступней. Этот пасс нелегко сделать без огрехов четыре раза подряд перед зеркалом в гостиной, где быков нет и в помине, а к седьмому повтору уже голова кружится. Есть масса тореро, кто так и не выучились выполнять его презентабельно. Чтобы сделать натураль отменно — не корчась, удерживая такую геометрию движения, когда рогу достаточно сдвинуться едва ли на один-два дюйма, чтобы распороть человеку живот; контролируя ход бычьей атаки рукой и запястьем, удерживая животное по центру ткани, останавливая его хлестким взмахом кисти ровно в нужный момент, да повторить все это три, а то и четыре, пять раз, — надо быть и тореро и артистом.

Фальшивку под видом натурали можно сделать правой рукой: для этого мулету расправляют кончиком шпаги и человек проворачивается на месте так, что бык следует за полуоборотом, который вместе с мулетой совершает тореро, а вовсе не за плавным движением руки и запястья. Есть немало праворуких пассов, которые обладают целым рядом достоинств, однако почти во всех из них ткань расправлена воткнутым в нее кончиком шпаги, чей эфес зажат в той же ладони, что держит и черенок мулеты, поэтому дополнительная ширина позволяет тореро пропускать быка на увеличенной дистанции, если он того захочет. Конечно, он может сделать это и ближе, но, как бы то ни было, у него появляется средство работать с быком на большем отдалении от себя, в отличие от человека, работающего с мулетой левой рукой, который такой возможностью не обладает.

Помимо натурали и печо, к фундаментальным пассам с мулетой относятся аюдадо, которые выполняются с утыканием кончика шпаги в ткань, удерживаемую противоположной рукой. Есть две разновидности, именуемые либо пор альто, либо пор бахо, в зависимости от того, проходит ли мулета, соответственно, над рогами или же под мордой быка.

Все пассы, в том числе полупассы (то есть когда бык проносится мимо человека не полностью), выполняемые с мулетой, обладают определенной целью. Ничто не изнуряет могучего и яростного быка сильнее, чем связка натуралей, которые, одновременно скручивая и утомляя его, заставляют охотиться за приманкой и тореро левым рогом, вынуждая следовать по траектории, которую выбрал для него человек, планирующий затем сократить дистанцию и убить. Бык, чьи шейные мускулы утомились недостаточно, чья голова по-прежнему посажена высоко, после серии аюдадо пор альто (двуруких пассов, выполняемых с мулетой и шпагой, когда мулета удерживается так высоко, что бык даже взбрыкивает передними ногами) значительно опустит голову. Если же он изнурен и, напротив, голову держит слишком низко, матадор может на время ее поднять тем же пассом, только модифицированным; при этом нельзя затягивать, иначе голова вновь упадет еще до того, как матадор сблизится для всаживания шпаги. Низкие пассы, выполняемые со взмахом и резким скручиванием мулеты, порой с медленным проносом и перекидыванием нижней кромки, а также быстрые возвратно-поступательные подергивания предназначены для быков, которые очень уж выносливы, прытки на ноги или для непосед, которых сложно заставить замереть в нужном месте. Такие пассы выполняют спереди, и мастерство матадора состоит в том, чтобы не потерять свое место возле головы животного, чтобы никогда не отступить дальше, чем требуется, плюс в учет берутся движения мулеты, которой он утверждает свое господство над животным, вынуждая его резко разворачиваться и быстро терять силы, при последующей фиксации в нужной позиции. «Непроскакивающий» бык — в смысле, который отказывается атаковать с известного расстояния достаточно мощно, чтобы, если человек не сходит с места и грамотно ведет мулету, проскочить мимо него на всю длину корпуса — это либо бык трусливый, либо до того изнуренный за время боя, что успел выдохнуться и больше не хочет нападать. Несколькими пассами на близкой дистанции, вкрадчиво, без чрезмерной закрутки быка, не заставляя его вывихивать ноги, искусный матадор способен внушить трусливому быку, что мулета — это не наказание, что он не пострадает, если ринется в атаку; другими словами, может превратить трусливого быка в некое подобие торо браво, подарив ему уверенность. Точно так же, работая аккуратно и мудро, тореро способен распалить быка, который утратил агрессивность, и выманить его из глухой обороны, заставить вновь перейти в наступление. Но для этого человек должен пойти на больший риск, поскольку единственный путь вдохнуть в обороняющегося быка уверенность и показать свое над ним превосходство, это работать как можно ближе, решительно вторгнуться на территорию быка — оставить лишь клочок под копыта, как выражается Бельмонте, — и, провоцируя атаку со столь близкой дистанции, тореро уже не успеет увернуться в случае просчета, у него не останется времени на подготовку пассов. Его реакция должна быть идеальной, и он должен знать быков. Если при этом он еще и изящен, можно быть уверенным, что это изящество врожденное, в нем нет нарочитости и фальши. Да, возможно принять картинную позу, когда рога к тебе еще несутся откуда-то издали, но ничего не выйдет, если ты стоишь между ними или двигаешься взад-вперед, придерживаясь спасительного пятачка возле загривка, когда выманиваешь быка мулетой, колешь его острием шпаги или черенком мулеты, побуждая развернулся, утомляя или, наоборот, подстегивая, когда он не хочет атаковать.

В корриде есть целое направление, в рамках которого изящество развивается в такой степени, что становится неотъемлемой стороной боя, где стараются в как можно большей степени устранить «проскоки» рога мимо живота человека; родоначальником и разработчиком этой школы был Рафаэль «Эль Галло». Эль Галло был слишком великим и тонко чувствующим артистом, чтобы стать универсальным тореро, и вот почему постепенно отходил от тех элементов боя, которые имели прямое отношение к смерти или могли ее причинить что быку, что человеку, но в особенности человеку. Следуя этому принципу, он разработал метод работы с быком, где изящество, зрелищность и подлинная красота движения вытеснили собой рискованный классицизм корриды в его личном понимании. Хуан Бельмонте просеял изобретения Эль Галло, взял из них нужное себе и скомбинировал с классическим стилем, в дальнейшем развив свою собственную революционную манеру. По части изобретательности Эль Галло не уступал Бельмонте, был изящнее и, обладай он холодной пылкостью и волчьей отвагой Бельмонте, свет не видывал бы тореро грандиознее. Следующим по близости к такому сочетанию был Хоселито, его брат, и единственный недостаток Хоселито заключался в том, что все в корриде давалось ему до того легко, что он с трудом находил способы передать эмоции, которые всегда присутствовали у Бельмонте из-за его очевидной физической ущербности, причем не только животному, с которым он имел дело, но и каждому, кто с ним работал, да и большинству из тех, кто за ним наблюдал. Ходить на Хоселито — все равно что мальчишкой читать про д'Артаньяна. За него и беспокоиться-то не надо, потому что он слишком ловок. Хоселито был слишком хорош, слишком одарен. Ему пришлось погибнуть, прежде чем люди сумели увидеть, что риск и в самом деле был. Но в том-то и дело, что суть величайшей эмоциональной привлекательности корриды заключена в ощущении бессмертия, которое испытывает тореро на пике первоклассной фаэны и которое он передает своему зрителю. Он творит искусство, и он же играет со смертью, подманивая ее ближе, ближе, ближе к себе; смерть, которая, как ты знаешь, таится в кончиках рогов, потому что в доказательствах у тебя лошадиные трупы, выложенные на песке и накрытые брезентом. Тореро передает чувство собственного бессмертия, и пока ты следишь за ним, оно становится твоим. И когда оно принадлежит вам обоим, он демонстрирует его истинность ударом шпаги.

Когда коррида для тореро столь же проста, как это было для Хоселито, зритель не сможет ощутить риск, в отличие, скажем, от выступлений Бельмонте. Даже если увидишь смерть такого тореро, погибнешь не ты, это будет скорее смертью богов. А вот Эль Галло был иным. Он был зрелищем в чистом виде. Без трагедийности, хотя ни одна трагедия не могла заменить его выступление. Но оно было блестящим лишь у него одного. Любые подражатели лишь демонстрировали, до чего порочна вся его манера боя.

Одним из изобретений Эль Галло был пасе дела муэрте, или «пасс мертвеца».[25] Им он открывал свои фаэны, и большинство тореро переняли этот прием в качестве начального пасса для практически любой связки. Это единственный пасс в корриде, который может освоить кто угодно, лишь бы имелись стальные нервы, когда стоишь и ждешь приближения быка, и при этом он чрезвычайно зрелищный. Матадор сближается с быком и начинает его дразнить, заняв стойку в профиль; мулета расправлена кончиком шпаги и, стало быть, удерживается обеими руками, причем на уровне поясницы; в какой-то мере это напоминает стойку игрока в бейсболе, когда он сжимает свою биту, обернув лицо к питчеру. Если бык отказывается нападать, матадор делает в его сторону два-три шага и вновь замирает, ступни вместе, мулета широко развернута. Когда бык бросается в атаку, матадор не двигается, словно он и в самом деле покойник, пока бык не достигает мулеты, и в эту секунду человек начинает ее медленно приподнимать, а бык проскакивает мимо, причем зачастую аж взбрыкивает передними ногами в воздух, преследуя мулету, так что инерция уносит его в сторону от матадора. Прием несложный и безопасный, так как обычно он проводится в направлении естественной кверенсии быка, вот он и бежит туда как на пожар, а заодно, коли вместо небольшой приманки в виде алой тряпочки для натурали, к которой надо приковывать внимание животного, мулета развернута словно яхтенный парус, бык только ее и видит. Человек его не то чтобы контролирует или демонстрирует свое господство, он просто пользуется удобным случаем, оборачивая бычью атаку к собственной выгоде.

Эль Галло тоже был мастером изящных пассов, выполняемых перед бычьими рогами, обоюдоруких пассов, или с перекладыванием мулеты из руки в руку, порой проделывая это за спиной; пассов, которые начинались на манер натурали, но затем он проворачивался на месте, мулета обвивала его, и бык следовал за кружащейся кромкой; или он мог провернуться, сближаясь с бычьей шеей, после чего обогнуть животное с другой стороны; он делал пассы с колен, ведя мулету обеими руками и вынуждая быка разворачиваться по дуге; в общем, любые пассы, требующие великой уверенности в себе и отличного знания бычьей психологии, чтобы все вышло безопасно, и до же чего великолепно они смотрелись, явно доставляя удовольствие самому Эль Галло, хотя и были отрицанием истинной корриды.

Ныне выступающий Чиквело перенял значительную долю репертуара Эль Галло в части работы перед мордой быка. Висенте Баррера тоже выполняет эти приемы, однако его нервозное перебирание ногами и электрическая скорость исполнения не дают никакого представления об подлинном изяществе Эль Галло или мастерстве Чиквело, хотя надо отметить, что сейчас Баррера изрядно выправил свой стиль и манеру исполнения.

Вся эта причудливая работа предназначена для «непроскакивающих» быков или же для второй части фаэны, когда матадору предстоит показать свое господство над животным и собственное изобретательное изящество. Работать лишь перед мордой проскакивающего быка, какими бы зрелищными, утонченными или находчивыми ни были такие пассы, означает лишать зрителя подлинной составляющей корриды, когда человек минует рога в как можно более тесном и медленном контакте, не говоря уже о том, что нешуточная опасность самой фаэны подменяется серией изящных трюков, ценных лишь своим украшательством.

Тореро современности, кто целиком и полностью утверждает свое господство над животным посредством мулеты, кто укрощает его быстрее всех вне зависимости от того, смел бык или труслив; кто чаще всего выполняет классические и рисковые пассы, натурали левой рукой и пасе де печо, которые являются фундаментом искреннего боя, и при этом великолепен в живописной и утонченной работе перед рогами, так это Марсиаль Лаланда. В начале карьеры его стиль хромал, с плащом он корчился и скручивался под стать штопору, его натурали были отнюдь не натуральными, а нарочитыми, выполнялись по косой линии и смотрелись крайне неестественно. Он непрерывно совершенствовался, так что теперешний его стиль с мулетой великолепен, сам он изрядно укрепил здоровье, и сейчас, благодаря замечательному знанию быков и эрудированности, он способен дать адекватное, любопытное зрелище с любым быком, какой только выскочит из ториля. Марсиаль практически полностью избавился от той апатии, которая некогда была его фирменным знаком, перенес три тяжелых ранения, которые не только не сделали его трусом, а напротив, лишь прибавили смелости, так что его сезоны 1929, 1930 и 1931 годов были выступлениями отменного тореро.

Мануэль Хименес, Чиквело и Антонио Маркес: каждый из них способен выдать законченную, чистую и классическую фаэну с мулетой, когда бык не представляет трудности, а самому тореро удается справиться с нервами. И Феликс Родригес и Маноло Бьенвенида мастера мулеты, способны окоротить любого быка и пустить к собственной пользе бесхитростность и смелость несложного животного, однако у Родригеса в последнее время пошатнулось здоровье, а Бьенвениду, как я уже объяснял в другой главе, можно будет оценить лишь после первой серьезной раны, раз пока что неясно, как она скажется на его рефлексах, да и сможет ли он потом брать себя в руки. Висенте Баррера — компетентный укротитель быков, чей стиль несколько отдает трюкачеством при любых пассах, когда бык полностью проскакивает мимо, однако он упорно совершенствует свой метод работы и, если так дело пойдет дальше, может стать весьма удачным исполнителем. В нем есть задатки великого тореро. Он одарен, обладает врожденным чутьем корриды и способностью видеть картину в целом, у него исключительная реакция, он в отличной физической форме, однако долгое время находился во власти до того всеобъемлющего самоупоения, что для него было проще платить газетчикам, чтобы те превозносили его недостатки, нежели взглянуть правде в лицо и исправить их. Зрелищней всего он смотрится при работе перед мордой быка, особенно в одном из специфических аюдадо пор бахо, где он на манер Хоселито держит шпагу с мулетой опущенными вниз, а затем начинает проворачивать быка немножко смешными, но изящными закрутками, удерживая руки на отлете, будто нераскрытым зонтиком помешивает суп в котле.

Хоакин Родригес по прозвищу Каганчо — цыган и наследник Эль Галло, во всяком случае, когда речь идет об утонченности, зрелищности и склонности паниковать, однако в нем и на гран не найдется тех знаний о быках и принципах боя, которыми обладал Эль Галло. Каганчо умеет эффектно, словно статуэтка, позировать, отличается царственной неторопливостью и вкрадчивостью движений, однако при встрече с быком, который не позволяет ему держать ступни вместе и заранее готовить пассы, он выказывает отсутствие находчивости, так что когда бык не обладает полнейшей механической идеальностью, этот цыган впадает в панику и не подходит к животному ближе, чем на расстояние, когда быка касается лишь кончик черенка мулеты, удерживаемой в максимально вытянутой руке. Он принадлежит к тем тореро, кто, попадись им бык, внушающий уверенность, способен подарить тебе вечер, который никогда в жизни не забудешь, однако на него можно сходить семь раз кряду и увидеть такие ужимки, от которых пробирает омерзение ко всей корриде.

Франсиско Вега де лос Рейес, прозванный «Хитанильо де Триана»,[26] приходится двоюродным братом Каганчо и порой показывает отличную работу с плащом. Хотя ему недостает изящества Каганчо с мулетой, он куда более одарен и отважен с ней, пусть даже его стиль грешит фундаментальными оплошностями. Выполняя фаэну, он с трудом отделывается от быка, никак ему не удается отослать его достаточно далеко в конце каждого пасса, чтобы после разворота бык не слишком быстро начинал повторную атаку, и вот почему создается впечатление, что он постоянно вынужден отбиваться, да и неуклюжесть уже стоила ему многочисленных ран. Подобно Чиквело и Маркесу, он не очень-то здоров, силенок у него маловато, и хотя у публики нет никаких оснований давать поблажку высокооплачиваемому тореро по причине его неважного здоровья, раз уж закон не требует от него сражаться с быками, когда он не в состоянии этого сделать, физическая форма тореро — это одна из вещей, которые приходится учитывать при критической оценке его работы, даже если он не имеет права ссылаться на нее, оправдываясь перед платящим зрителем. Хитанильо де Триана неунывающе отважен, на арене демонстрирует врожденное чувство чести, однако его откровенно хромающая техника постоянно создает впечатление, что он вот-вот напорется на рог.

Уже после того, как я написал это про Хитанильо, он на моих глазах — случилось это воскресным вечером 13 мая 1931 года в Мадриде — был истерзан быком. До этого я не бывал на его боях более года, и, сидя в такси по пути на арену, я прикидывал, насколько сильно он мог измениться и до какой степени придется мне редактировать ранее написанные строки. Он прошелся на параде-ласео вальяжной, журавлиной походкой, темнолицый, похорошевший, улыбчивый всякому, кого узнавал в лицо, приблизился к баррере, где меняют парадный плащ на боевой. Выглядел образчиком здоровья, кожа смуглая, как табачный лист, без изъянов, шевелюра — что была в пятнах из-за обесцвечивания перекисью водорода, которой ему обрабатывали рану на голове, полученной в серьезной автодорожной аварии в тот год, когда я его видел последний раз, — вновь была черной, как эбеновое дерево, и лоснилась, как смола, на нем был расшитый серебром костюм, выгодно оттенявший всю эту чернявость и смуглость, и он казался очень довольным жизнью.

С плащом он выступил уверенно, работал им красиво и медленно; бельмонтовский стиль, с той лишь разницей, что был реализован длинноногим, узкобедрым и смуглым цыганом. Его первый бык был третьим по счету в той корриде, и, отменно показав себя с плащом, он понаблюдал за вонзанием бандерилий; затем, прежде чем выйти со шпагой и мулетой, знаком приказал своим бандерильеро подвести быка ближе к баррере.

— Ты там поаккуратней; он влево бодается, — сказал ассистент-шпажист, передавая мулету и оружие.

— Пусть бодается сколько хочет, разберемся, — сказал Хитанильо, извлекая шпагу из кожаного чехла, который тут же обмяк, и, выбрасывая в коленях длинные ноги, направился к быку. Он дал ему напасть раз и промчаться мимо в пасе де ла муэрте. Бык прытко развернулся, и Хитанильо встал боком, чтобы пропустить его слева, поднял мулету, после чего сам поднялся в воздух, широко разбросав ноги, так и не отпустив ткань, головой вниз, с левым рогом в бедре. Бык прокрутил его на роге и швырнул к баррере. Тот же рог нашел его, впился вновь, вскинул, опять приложил об доски. После чего, пока он там лежал, бык прободил его в спину. На все про все ушло менее трех секунд, и уже с того мига, когда бык вскинул свою жертву в первый раз, Марсиаль Лаланда бежал на помощь с плащом. Другие тореро широко развернули свои плащи, хлопая ими на быка. Марсиаль подскочил к его голове, вбил колено в морду, хлестнул по глазам, чтобы тот отстал от человека, и отскочил. Он бежал задом наперед, тряся плащом, бык за ним. Хитанильо попытался встать сам, не сумел, служители подхватили под руки, и он, мотая головой, поплелся с ними в медпункт. Первый бык ранил одного из бандерильеро, и врач возился с ним на операционном столе, когда втащили Хитанильо. Увидев, что сильного кровотечения нет, что бедренная артерия не задета, врач сначала закончил с тем бандерильеро, затем принялся за работу. Обе бедра получили по удару рогом, и в обоих случаях были разорваны четырехглавые и приводящие мышцы. А вот в ране на спине рог насквозь пронзил таз, оборвал седалищный нерв и выдернул его с корнем: так дрозд выдергивает червяка из влажной лужайки.

Когда его навестил отец, Хитанильо сказал: «Не плачь, папуля. Помнишь, какая жуткая была авария? Как они все каркали, мол, нам не выбраться? То же самое сейчас». Позднее он сказал: «Я сам знаю, что мне нельзя пить, но скажи им, пусть хоть рот мне увлажнят. Хотя бы капелькой».

Тем, кто утверждает, будто охотно готовы заплатить, чтобы увидеть бой, где бык проткнет человека, а не так, чтобы люди всегда убивали быков, надо было побывать на той арене, в том медпункте, а позднее в той больнице. Хитанильо выдержал еще июньскую и июльскую духоту плюс первые две недели августа, и в конечном счете умер от менингита из-за раны в основании спинного мозга. В день боя он весил сто двадцать восемь фунтов, а день смерти — тридцать шесть;[27] за лето он еще перенес трехкратный разрыв бедренной артерии, стенки которой ослабли из-за язв от дренажных трубок в бедре и лопались, когда он кашлял. Пока он лежал в больнице, туда поступили Феликс Родригес и Валенсия II чуть ли не с идентичными ранениями, и оба успели выписаться с заключением «годен», хотя раны даже не успели затянуться, а Хитанильо все держался. Его невезенье состояло в том, что бык швырнул его к доскам и боднул в спину, когда тело Хитанильо уперлось в нечто неподатливое. Лежал бы он на песке посредине арены, тот же удар рогом просто подкинул бы его в воздух, вместо того чтобы насквозь пробить кости таза. Те людишки, которые обещают заплатить, чтобы на их глазах погиб тореро, вполне получили бы искомое за свои денежки, если б видели, как бредил Хитанильо с воспаленным нервом в летний зной. Его было слышно на улице. Казалось преступлением поддерживать в нем жизнь, и, считай, ему куда больше повезло бы, если б он умер сразу после ранения, когда еще мог держать себя в руках и по-прежнему обладал мужеством, вместо того чтобы страдать от нарастающего ужаса физического и морального унижения, которое приносит с собой невыносимая боль, если она длится достаточно долго. Видеть и слышать человеческое существо в таком состоянии вполне, надо думать, способствует состраданию к судьбе лошадей, быков и прочих животных, но ведь для лошади всегда есть резкий рывок за ухо, чтобы натянулась кожа в районе шейных позвонков в основании черепа с последующим ударом пунтильи в эти же позвонки — и все проблемы этого коня будут решены, он даже дернуться не успеет. Бык находит свою смерть не позднее пятнадцати минут после того, как человек заводит с ним игру, и получает все свои раны, когда он распален, когда в нем кровь кипит, а если уж человек почти не обращает на них внимания, когда сам находится в подобном состоянии, то вряд ли они так уж болезненны. Но до тех пор, пока человека держат за обладателя бессмертной души и доктора не дают ему умереть в обстоятельствах, когда смерть можно считать величайшим даром одного человека другому, именно человек будет подвергаться наибольшей опасности, так как о лошадях и быках уж точно позаботятся, будьте спокойны.

Эриберто Гарсиа и Фермин Эспиноса, он же Армильита Чико — два мексиканца, состоявшихся артиста с мулетой. Эриберто Гарсиа может посоперничать с любым, и в его работе нет той индейской холодности, которая столь характерна для бесстрастных, неэмоциональных выступлений большинства мексиканцев. Армильита же холоден; это смуглый индеец-коротышка со скошенным подбородком, неровными зубами, идеальным телосложением для тореро, когда ноги длиннее туловища, и он один из поистине великих артистов с мулетой.

Никанор Вильялта, заполучив быка, который атакует в лоб Достаточно уверенно, чтобы матадор мог держать ступни вместе, работает рядом с животным, постепенно распаляясь, входя в раж, сам начинает выписывать дуги, все ближе подставляя живот рогам, а своими удивительными запястьями, что управляют мулетой, заставляет и быка бегать вокруг себя кругами, раз за разом, пропускает его до того близко к груди, что бык порой задевает его плечом, а рога настолько близки к брюху, что после боя, в гостинице, на коже можно видеть следы, и это не преувеличение; я сам их видел, только решил было, что их оставили комельки бандерилий, потому что он пропустил быка так близко, что шкура испачкала ему рубашку кровью; но нет, это были следы оснований рогов, которые летали в такой близи, что мне приглядываться не хотелось. Когда он выполняет фаэну блестяще, это сплошной героизм; героизм и то волшебное запястье, которые заставляют тебя закрывать глаза на непревзойденную топорность, что он демонстрирует со всеми быками, не позволяющими ему держать ступни вместе. Великолепные фаэны Вильялты можно видеть в Мадриде; туда специально для него поставили больше торо браво, чем для кого бы то ни было еще. Всякий раз, когда ему достается сложный бык, можно не сомневаться, что Вильялта будет нескладным как богомол, но тут нельзя забывать, что эта неуклюжесть обусловлена его телосложением, а вовсе не трусостью. Из-за своих физических особенностей он умеет быть изящным, лишь поставив ступни вместе, и хотя неуклюжесть в случае изящного от природы тореро есть признак его паники, у Вильялты это означает всего лишь, что ему попался бык, для работы с которым он вынужден расставлять ноги. Но если увидишь бой, где у него получается держать ступни вместе, где при атаке быка он гнется словно деревце в бурю, где он заставляет его кружить вокруг себя вновь и вновь; где он входит в такое упоение, что встает на колени перед только что укрощенным быком и кусает ему рог — вот тогда простишь ему и шею, которой его наградил Господь, и мулету размером с простыню, и ноги длиной с телеграфный столб, потому как в странной смеси его телесных черт таится столько доблести и пундонора, что их хватит на дюжину тореро.