Смерть после полудня

Быка замедляют, во-первых, для того, чтобы с ним можно было поиграть при помощи мулеты, когда человек заранее планирует пассы, управляет ими и повышает их опасность по собственному желанию, когда он непрерывно атакует, а не просто вынужден обороняться, а во-вторых, чтобы быка можно было убить шпагой по всем правилам. Единственный способ, позволяющий осуществить подобное замедление как полагается, без вреда для храбрости животного, без повреждения его костно-мышечной системы из-за непрерывного поддразнивания и отдергивания плаща, — это дать быку нападать на лошадей, чтобы он сам себя изнурял, атакуя досягаемый предмет, тем самым вознаграждая его смелость в отличие от нескончаемого ведения за нос. Бык, который удачно нападал на лошадей, убил или ранил нескольких своих противников, продолжает бой, полагая свои атаки успешными; он рассчитывает, что и в дальнейшем будет вонзать свой рог во врага. С такими быками тореро может показать игру, где максимально раскроется его артистизм: он словно церковный органист, для которого бригада помощников мехами накачивает воздух в инструмент. Церковный орган — а для тех, кто находит такой символизм чересчур утонченным, балаганная каллиопа — представляют собой, как мне кажется, единственные музыкальные инструменты, при игре на которых музыкант использует уже имеющуюся внутри них силу, попросту направляя ее в нужное русло. Получается, что матадора можно уподобить только органисту или каллиоиисгу. Бык, который не хочет атаковать, похож на орган без мехов или на каллиопу без пара; в результате зрелище по своей яркости и прозрачности сравнимо разве что с игрой, когда органист вынужден сам подкачивать воздух мехами, а каллиопист — бегать с дровами для парового котла.

Помимо рассмотренных общих психофизических этапов, через которые проходит всякий бык на арене, каждое индивидуальное животное в ходе боя претерпевает специфические изменения в своем психическом состоянии. Наиболее частым — а с моей точки зрения, и наиболее любопытным — феноменом, происходящим в бычьем мозгу, является формирование так называемых кверенсий. Кверенсией называется место на арене, которое облюбовал бык, его предпочтительное местоположение. Существуют естественные кверенсии, такие места хорошо известны и фиксированы, зато для спонтанной кверенсии характерно кое-что еще. Спонтанная кверенсия образуется в ходе конкретного боя; эту точку на арене бык начинает считать своим домом. Обычно она проявляется не сразу, а формируется в его мозгу по мере развития схватки. В этом месте ему кажется, что тыл как бы прикрыт; находясь в кверенсии, бык неизмеримо опаснее и почти что не убиваем. Матадор, идущий на убийство в кверенсии, практически наверняка прольет собственную кровь. Дело в том, что бык, занимая кверенсию, тем самым уходит в глухую оборону, его удары рогом не атака, а напротив, контратака, он парирует выпад противника вместо того, чтобы развивать собственную инициативу, и, как это бывает в фехтовании, при равенстве скорости реакций и дистанций выпада обоих противников встречный укол всегда побивает укол атакующий. Нападающий в этот момент вынужден раскрываться, и его соперник определенно выиграет очко, поскольку контратакует в уже раскрытую область, в то время как чужая атака еще должна пробить брешь. Так, в боксе искусством ответного удара отлично владел Джин Танни; те боксеры, кто держался на ринге дольше и получал по шее меньше, все были мастерами встречного боя. Бык в кверенсии собственным рогом парирует выпад шпаги, словно боксер, пробивающий встречный в челюсть, и многие тореро поплатились жизнью или увечием, потому что не выдернули быка из кверенсии, прежде чем идти на сближение и ставить точку.

Естественные кверенсии всех быков — это дверь ториля, из которой они выскочили на арену, а также баррера. К двери они тянутся оттого, что она им знакома; это последнее место, которое они помнят; а баррера дает им ту стену, к которой они могут прижаться, тем самым обезопасив себя от атаки с тыла. Таковы известные кверенсии, и тореро использует их самыми разными способами. Он знает, что после окончания пасса или серии пассов бык склонен возвращаться в естественную кверенсию, по пути ни на что не отвлекаясь. Стало быть, тореро может выполнить заранее спланированную и внешне чрезвычайно эффектную композицию, пока бык бежит себе мимо в «домик». Такие композиции смотрятся просто великолепно: человек замер статуэткой, ступни вместе, ему будто все равно, что в его сторону несется бык, он пропускает мимо себя его тушу, сам при этом не отшагивая, не отступая ни на пядь, так что рога порой проскакивают едва ли не в сантиметре от его груди. Однако для настоящего знатока корриды эти штуки — не более чем забавный трюк. С виду опасные, а на деле нет, потому что бык хочет добраться до своей кверенсии, а человек не стоит у него на дороге, только сбоку. В этой ситуации лишь бык управляет своим направлением, скоростью и постановкой рога, а посему в глазах настоящего любителя подобные фокусы не имеют никакой ценности, коль скоро в реальном, не цирковом бою именно человек должен вынуждать быка к нападению, причем так, как сам того хочет; он должен «выписывать» им дуги, а не позволять носиться просто по прямой, должен управлять его движениями, а не быть их пассивным участником, замирая в эффектной позе, пока бык шествует мимо. Испанцы говорят: «Torear es parar, templar у mandar».[16] То есть в реальном бою матадору следует оставаться как можно более неподвижным, контролировать скорость быка собственными руками и запястьями, что удерживают ткань, и утверждать господство, управляя движениями быка. Любой иной стиль, скажем, принятие эффектных поз вдоль естественных траекторий животного — это не коррида, какими бы зрелищными ни были эти трюки, потому что тут первую скрипку играет не человек, а бык.

Спонтанные кверенсии, возникающие у животного в голове во время боя, чаще всего представляют собой те точки на арене, где ему удалось добиться некого успеха; скажем, убить лошадь. В жаркий день бык предпочитает любое место на арене, где пролита вода и, стало быть, здесь прохладнее, например, возле горловины водораздаточной трубы, куда подсоединяют шланг, чтобы разбрызгиванием во время антракта осадить пыль; словом, там, где от песка под бычьими копытами веет прохладой. Кроме того, бык может выбрать себе кверенсию по запаху крови, в районе гибели лошади в ходе предыдущего боя; или там, где ему удалось подкинуть тореро, или вообще в любом месте арены без всякой видимой причины, просто оттого, что здесь он чувствует себя как дома.

То, как по ходу боя в голове быка формируется кверенсия, можно наблюдать собственными глазами. Сначала он сходит туда «на пробу», потом сделает это более сознательно и, наконец, если только тореро не выявит эту склонность и не станет намеренно удерживать его от полюбившегося места, бык будет упрямо возвращаться в ту же точку, где, развернувшись задом или боком к баррере, так и будет стоять, не желая двигаться. Вот когда тореро начинают всерьез обливаться потом. Быка надо выманить, но тот полностью ушел в защиту, не реагирует на плащ, а от самих тореро просто отмахивается рогами, категорически отказываясь идти в атаку. Единственный способ вытащить его из кверенсии — это подойти настолько близко, чтобы он категорически уверовал в удачу, и затем, короткими подергиваниями плащом на весу или же таская его по песку, соблазнить быка на несколько шажков вперед. Ничего красивого тут нет, присутствует лишь опасность и, чувствуя, как истекают отпущенные четверть часа, матадор становится злее с каждой минутой, бандерильеро начинают работать с повышенным риском, а бык тем временем «окапывается» еще глубже. Но если матадор теряет наконец терпение — «A-а, он хочет умереть именно там? Ладно! сейчас я ему это устрою!» — и в самом деле сближает дистанцию, эта секунда, скорее всего, будет последней перед полетом, из которого он вернется на землю с дыркой от рога. Потому что бык за ним следит; боднувшись, он отобьет и шпагу, и мулету, добираясь до человека. Если не удается выманить быка из кверенсии ни плащом, ни мулетой, иногда прибегают к бандерильям-хлопушкам: их втыкают быку в загривок прямо из-за барреры, они горят и взрываются как петарды, разбрасывая вокруг себя вонючие облака порохового дыма и горелого картона. Впрочем, я видел быка с такими бандерильями, так он, путаясь шума, выбегал из своей кверенсии футов на двадцать, а затем опять в нее возвращался, и никакой силой его нельзя было оттуда извлечь. В такой ситуации матадор имеет право убить быка любым сподручным способом, лишь бы обеспечивалась личная безопасность. Он может приблизиться сбоку и, пока бандерильеро плащами отвлекают внимание, описать полукруг перед мордой быка, на ходу вонзив свою шпагу; или он может убить его каким-то другим методом, который, будучи примененным к храброму быку, заставит толпу чуть ли не линчевать матадора. Тут задача не в том, чтобы убить филигранно, а в том, чтобы убить быстро, потому что бык, знающий, как пользоваться рогами и не желающий покидать свою кверенсию, становится опасным как гремучая змея и столь же непригодным для боя.

С другой стороны, человек не должен допускать формирования столь прочной кверенсии. Надо тормошить быка, вытаскивать на середину арены, прочь от барреры с ее уютным ощущением обезопасенного тыла, выводить быка в другие позиции, лишь бы не дать ему окончательно и бесповоротно замереть в выбранном месте. Лет десять тому назад я присутствовал на корриде, где шесть быков все до единого занимали прочнейшие кверенсии, отказывались их покидать и в них же умирали. Дело было в Памплоне, а быки были миурскими. Здоровенные, чалой масти, с высоким длинным крупом, широченной грудью, мощнейшей шеей и потрясающими рогами. В жизни не видал таких красавцев — и вот представьте: каждый из них уходил в оборону, едва оказывался на арене. Да и трусами их не назовешь, потому что защищали они спои жизни всерьез, отчаянно, мудро и свирепо. Коррида продлилась до темноты, а за все время ни единого изящного или артистичного момента; весь бой можно свести к фразе, дескать, как-то под вечер быки отбивались от человека, а тот с громадным риском и трудностями все порывался их убить. Зрелищности здесь было столько же, сколько в битве при Пашендейле, уж извините за такое сравнение: коммерческий спектакль и война. Там и был со знакомыми, кто пришел на бой быков впервые, кому я уши прожужжал, до чего коррида-де великолепна, какое это удивительное искусство, насколько в ней… В общем, понятно. Соловьем заливался, разгорячив собственное красноречие двумя-тремя стопками абсента в кафе «Куц», так что на бой мои приятели отправились с большим интересом. Когда все закончилось, никто из них не перекинулся со мной и словечком, причем двоим сделалось дурно; мало того, среди этих двоих была персона, на которую я рассчитывал произвести особо благоприятное впечатление. Сам я от этого боя получил немалое удовольствие, так как выяснил кое-что новое о психике нетрусливого быка, который, как выяснилось, временами отказывается атаковать; за один тот вечер я узнал об этом больше, чем за целый сезон, но хотелось бы надеяться, что на следующем представлении в таком роде я окажусь все-таки один. А еще я надеюсь, что не буду ни поклонником, ни тем более приятелем участвующих в нем тореро.

Вообще говоря, есть три основных способа покалечить быка и лишить его сил: загонять плащом, обескровить повреждением кровеносных сосудов или же всадить пику слишком далеко от загривка, чтобы она повредила хребет, или сделать это не по центру, чтобы наконечник угодил в лопатку. Эти приемы выполняются подчиненными матадора на том быке, которого он боится. Например, из-за его громадного размера, прыти или могучести, так что под влиянием страха матадор может приказать своим пеонам, то бишь пикадорам и бандерильеро, «сломать» быка. Впрочем, зачастую такой приказ излишен, и пикадоры по собственному почину всей сворой берутся ломать быка, если только матадор не решит, что с быком он вполне может справиться и тот ему нужен в целости и сохранности, чтобы показать всю гениальность мастерства к вящей личной славе, и тогда он кричит своим людям: «Эй! вы там, поаккуратней! Не вздумайте мне его испортить!» С другой стороны, пикадоры и бандерильеро еще до боя могут отчетливо понять, что должны всеми силами поломать быка и что на запреты матадора не стоит обращать внимания: все эти окрики, обычно сопровождаемые забористыми проклятиями, лишь для видимости, игра на публику.

Однако кроме преднамеренных увечий, наносимых быку физически, вследствие чего он теряет свои качества для зрелищного боя и передается в руки матадора как можно более замученным и близким к гибели, неизмеримый вред может быть нанесен животному психически по вине небрежных бандерильеро. Главное, что от них требуется — это как можно быстрее вонзить бандерильи, потому что любые неудачные попытки, которые в восьмидесяти случаях из ста объясняются трусостью, делают быка более нервным и менее предсказуемым, нарушают ритм боя и, давая животному шанс поохотиться на пешего человека, уничтожают тщательно пестуемое преимущество, а именно отсутствие опыта таких схваток.

Как правило, бандерильеро-бракоделу от сорока до пятидесяти лет. В квадрильи он занимает положение наиболее доверенного лица матадора. Этого он достиг благодаря знаниям, а также своей честности, ну и приобретенной с годами мудрости. Он выступает представителем матадора при сортировке быков, составлении лотов и является его надежным советником по всем техническим вопросам. Но как раз потому, что ему за сорок, ноги уже слабоваты; они вряд ли помогут, если бык решит за ним погоняться; и вот, когда наступает пора всаживать бандерильи в трудного быка, ветеран становится ну до того осмотрительным, что тут невозможно провести границу с трусостью. Неуклюжестью с бандерильями он разрушает весь тот эффект, которого сам же добился утонченной и мастерской работой с плащом; коррида сильно выиграла бы, если бы этим седовласым, по-отечески мудрым, но хромоногим ветеранам запретили браться за бандерильи, а оставляли бы в квадрильях лишь за их ловкость с плащом и багаж накопленных знаний.

Из всех терсьо именно вонзание бандерилий требует от человека наибольших физических усилий. Одну-две пары может воткнуть даже тот тореро, кто не способен пробежать арену от стенки до стенки: ему всего-то надо, чтобы кто-то другой подготовил быка и вывел его в нужную точку. А вот вонзать их безошибочно и по всем правилам раз за разом, идя на быка, самостоятельно его обрабатывая, — это требует быстрых ног и отличной физической формы. С другой стороны, речь может идти о матадоре, и тут бандерильи, вообще говоря, дело не первой важности; главное, надлежащим образом обработать быка плащом и мулетой, затем сравнительно грамотно убить, что доступно даже с искалеченными ногами, да и сам он при этом может находиться на последней стадии туберкулеза. Матадору вообще не следует бегать кроме как при работе с бандерильями, он должен организовать бой так, чтобы бык чуть ли не сам в себя втыкал шпагу. Когда Эль Галло уже перевалил за сорок, на вопрос о физических упражнениях он ответил, что курит кубинские сигары.

«Hombre,[17] ну зачем мне физкультура? Зачем мне сила? Бык упражняется за нас обоих, вся сила у него! Мне-то уже, сорок, а быкам всегда по четыре с половиной или пять».

Он был великим тореро и первым, кто открыто признался в собственном страхе. До него это считалось верхом позора, но когда Эль Галло боялся, он отшвыривал мулету со шпагой и рыбкой нырял через барреру. Матадорам возбраняется бегать, а Эль Галло бегал, если вдруг замечал, что бык нацелил на него особенно хитрый, всепонимающий взгляд. Именно он стал изобретателем приема «подмигивающий-бык-остается-жить», а однажды, угодив в каталажку, заявил, что так оно даже лучше — дескать, можно пересидеть черную полосу; и вообще, «у всех нас, артистов, есть неудачные дни, но меня простят при первой же удаче».

Он столько раз официально покидал профессию, что по числу прощальных выступлений уступает разве что Патти, и сейчас, когда ему под пятьдесят, Эль Галло до сих пор прощается с публикой. Первый раз он это сделал в Севилье. Очень расчувствовался, и когда пришло время назвать имя человека, которому он посвятит последнего быка в своей жизни, он решил, что им будет его старинный приятель сеньор Фулано. Эль Галло снял шляпу и, сверкая смуглой лысиной, сказал: «Тебе, Фулано, другу детства и заступнику на ранних этапах моей карьеры, принцу среди всех афисьонадо, посвящаю сего быка, последнего в моей матадорской жизни». Не успел он договорить, как увидел физиономию еще одного старинного знакомого, на сей раз композитора, и, пройдя вдоль барреры, остановился напротив, вскинул лицо и с увлажненными очами промолвил: «Тебе, о чудесный друг, чье искусство сияет славой в небесах испанской музыки, посвящаю сего быка, которого убью последним в моей торерской жизни». И тут, разворачиваясь, он заметил, что чуть поодаль сидит папаша Альгабеньо, один из величайших истребителей быков, когда-либо рождавшихся в Андалусии. Эль Галло еще немножко прошелся вдоль барреры и сказал: «Тебе, старый товарищ, кто всегда следовал сердцем за собственной шпагой, тебе, лучшему из лучших, посвящаю сего быка, последнего в моей жизни, и да будет моя работа достойна твоего внимания!» С этими словами он величественной походкой направился к быку, который все это время стоял как вкопанный и не сводил с него глаз. Внимательно приглядевшись, Эль Галло вдруг повернулся к брату Хоселито и заявил: «Хосе, убей его. За меня. А то взгляд у него уж больно нехороший».

Так что «последнего быка в жизни» на первом по счету и величайшем прощальном выступлении Эль Галло прикончил его же брат Хоселито.

Последний раз я его видел в Валенсии, после чего Эль Галло оставил Испанию ради Южной Америки. В возрасте сорока трех лет в нем было больше изящества и обаяния, чем в любом ином тореро, даже из молодых. Внешность у него не была фотогеничной, на снимках он никогда не смотрелся красавцем. Изящество Эль Галло ничего общего не имело с юношеской гибкостью; это было нечто куда более живучее, и, наблюдая за его работой с серым великаном от Конча-и-Сьерры, с которым он разыгрывал пьесу, как на пианино, становилось ясно: если удастся попасть на корриду, где бык убьет Эль Галло, на все прочие бои ходить уже не стоит. Хоселито пришлось собственной смертью доказать, что на арене никто не заговорен от гибели, к тому же он успел растолстеть. Если Бельмонте ждет смерть в бою, так это оттого, что он занят в трагедии, а потому винить может лишь самого себя. Все новильеро, погибшие на твоих глазах, — жертвы экономики, а твои лучшие друзья в этой профессии мрут от профзаболеваний, которые вполне понятны и логичны, но вот гибель Рафаэля «Эль Галло» уже нельзя будет выдать за насмешку судьбы или даже трагедию, потому что здесь нет величия; Эль Галло слишком бы испугался этого; он никогда не признавал идею смерти, даже не ходил прощаться с Хоселито в ту часовню, где было выставлено его тело; гибель Эль Галло просто стала бы образчиком плохого вкуса, доказывая, что коррида не достойна существовать — причем не с моральной, а с эстетической точки зрения. С корридой он сделал то же самое, что и с каждым из нас, его поклонников; пожалуй, в чем-то даже испортил, хотя и не в такой степени, как Гверрита. Он, вне всякого сомнения, дедушка современной школы, в то время как Бельмонте — ее отец. В отличие от Каганчо, Эль Галло не лишен чести, ему лишь не хватает смелости, к тому же он чересчур простоват; но ведь каким великим тореро он был, какой твердостью обладал! Даже паникующий Эль Галло стоял к быку ближе, чем большинство прочих тореро, демонстрирующих свое трагическое господство над животным, а изящество и филигранность его работы столь же изысканны, что и удивительные коллажи из птичьих перьев доиспанской эпохи, вывезенные из Мексики и ныне хранящиеся в Эскориале. Представляете, какой это грех: повыдирать перья из ястребиной шеи и не суметь вставить их обратно? Вот таким же грехом стало бы убийство Эль Галло.

Глава четырнадцатая

Извечная мечта тореро — это бык, который атакует в лоб, а в конце каждой атаки самостоятельно разворачивается и вновь мчится строго по прямой; бык, словно катающийся по рельсам. Увы, такие быки встречаются разве что один на три, а то и четыре десятка. Их называют по-всякому: и «челнок», и «таран», и «дрезина». Те тореро, которые так и не научились утверждать господство над трудными быками или компенсировать их недостатки, попросту уходят в оборону, поджидая, пока не появится один из идеальных противников, на котором можно будет показать гениальную работу. Эти «гении» никогда и не учились сражаться с быками, они перепрыгнули через ученичество за счет ускоренного посвящения в полные матадоры лишь потому, что как-то под вечер в Мадриде — или на серии боев в провинции — им достались быки, чей стиль атаки вписался особенно удачно. У них есть определенные искусные навыки, индивидуальность (пока ее не вытеснил испуг), но не metier,[18] а поскольку смелость ходит рука об руку с уверенностью, они часто пугаются просто оттого, что не владеют собственным ремеслом. Их нельзя назвать прирожденными трусами, в противном случае они не пошли бы в матадоры; нет, в трусов их превращает стычка с трудным быком, для работы с которым им недостает знаний, опыта или надлежащей подготовки. Поскольку на каждый десяток быков вряд ли встретится хотя бы один идеальный, тот самый, с которым они знают, как совладать, чаще всего они будут демонстрировать скучную, оборонительную, безграмотную, трусливую или как минимум неудовлетворительную технику. Увидев такого тореро с животным его мечты, можно решить, что перед тобой изысканный, отважный, артистичный тореро, чья невозмутимость, несмотря на столь близкую опасность, потрясает воображение. Но когда наблюдаешь за ними изо дня в день и видишь, что они не способны показать компетентный бой с мало-мальски трудным быком, начинаешь тосковать по былой эпохе, когда выступали действительно обученные тореро, и к черту всех этих феноменальных вундеркиндов и артистов.

Беда современной техники боя быков в том, что она чересчур совершенна. Матадор работает настолько близко к животному, настолько медленно, незащищенно и неподвижно, что добиться такого можно разве что с быком, выращенным чуть ли не под заказ. Таким образом, если подобный эффект необходимо демонстрировать раз за разом, надо либо иметь сверхгениального матадора вроде Хоселито или Бельмонте, которые способны покорить любого быка за счет глубоких познаний, защититься благодаря собственной исключительной реакции и применить технику при всяком благоприятном случае, либо выращивать быков под строго специфические требования. Современные тореро, за возможным исключением трех имен, или просто ждут быка своей мечты, или вовсе отказываются иметь дело с трудными породами, а переключаются на быков «под заказ».

На ум приходит коррида с вильярскими быками, что имела место в Памплоне в 1923-м. Идеальные были быки, храбрецы хоть куда, прыткие, свирепые, непрерывно атакующие, никогда не сидящие в обороне. Крупные, но не до тяжеловесности, с рогами на загляденье. Вильяр разводил великолепных быков, но у матадоров они были не в чести. Все качества отменные, слов нет, но как-то даже чересчур. Племенных быков и телок продали кому-то еще, и этот человек взялся выращивать экземпляры «заниженной качественности», чтобы они лучше подходили матадорам. В 1927-м я увидел первые образчики его продукции. Быки смотрелись как вильярские, только поменьше росточком, не такие рогатые, хотя вполне себе храбрые. Через год они вновь уменьшились, изрядно потеряли в рогатости и храбрости. К прошлому году еще больше скукожились, рога почти прежние, зато от храбрости не осталось и следа. Исходная изумительная порола боевых быков, намеренно доведенная до дефектности, вернее, ослабленная ради обретения популярности среди матадоров и конкуренции с «заказными» саламанкскими быками, была, по сути, сознательно истреблена.

Проведя известное время на корриде, увидев, какими бывают бои, человек рано или поздно занимает в их отношении строго определенную позицию. Либо ты голосуешь за настоящих быков, за бой на всю катушку и надеешься, что вырастут-таки тореро, умеющие драться технически, как, например, Марсиаль Лаланда, или явится миру великий матадор типа Бельмонте, позволяющий себе поломать старые правила, — либо ты приемлешь нынешнее состояние этой профессии, знакомясь с тореро и перенимая их точку зрения; в жизни всегда найдутся веские оправдания для неудачи. Поставь себя на место тореро и, как они, смирись с их провалами, вслед за ними жди быка-мечту. Однако стоит лишь пойти на это, и ты разделяешь вину со всяким, кто живет за счет корриды и уничтожает ее; мало того, ты виновен вдвойне, ибо платишь денежки, чтобы ее уничтожили. Ну хорошо, и что же делать? Плюнуть и вообще больше не появляться на трибунах? Можно, конечно, но это во вред себе. До тех пор, пока извлекаешь удовольствие из праздника, у тебя есть все права на него ходить. Можешь протестовать, агитировать, убеждать других, до чего они тупы, но это мартышкин труд, хотя протесты необходимы и полезны на арене. Есть, правда, одна вещь, которую ты можешь сделать, и это проведение границы между хорошим и плохим, приветствие нового, только не в ущерб твоим принципам. Ты можешь по-прежнему ходить на бои, пусть они и далеко не совершенны; главное, никогда не аплодируй плохому. Ты, будучи зрителем, должен демонстрировать уважение к доброй, честной работе, которая нужна как фундамент, пусть в ней и нет филигранности. Ты должен быть признателен за грамотного подготовку и каноническое убийство быка, с которым в принципе невозможно показать гениальный бой. Тореро лишь недолго может стоять выше своего зрителя. Если публика предпочитает трюки, вскоре она их получит. Если мы хотим видеть по-настоящему славного тореро, да чтоб он еще оставался честным, искренним, без всякого трюкачества и мистификаций, то среди зрителей должно найтись ядро, ради которого он и будет выкладываться. Если это звучит уж слишком в духе программы «Общества христианских усилий», то позвольте добавить, что я твердо верую в метание подушечками всех весов и размеров, кусками хлеба, апельсинами, овощами, трупами мелкой живности в ассортименте, включая тухлую рыбу, и, буде возникнет такая надобность, даже бутылками (только не в голову тореро); а заодно я верую в поджог всей арены, если протест чисто декоративными средствами не возымеет действия.

Одна из острейших напастей испанской корриды — это не продажность обозревателей, кто хотя бы на время может сделать имя матадору, разместив соответствующие заметки в ежедневных мадридских газетах, а тот факт, что, получая деньги от матадоров, они отражают только их взгляды. В Мадриде им не разойтись столь уж сильно в пользу того или иного матадора, так как читающая газеты публика, или хотя бы важная ее часть, сама видела эти бои, чего не скажешь про сообщения из провинции, которые могут подвергаться изрядной правке. Все свое влияние, все свои толкования, весь свой критицизм в адрес быков и тореро эти газетчики подстраивают под точку зрения матадора, который через ассистента-шпажиста прислал им конвертик с сотенной или двухсотенной бумажкой, не забыв вложить и визитку. Такие конверты заносят «корридоведам» от каждой без исключения газеты в Мадриде, ну а суммы варьируются в зависимости от значимости издания и автора заметок. Их принимают даже самые честные и грамотные критики, от которых никто и не ждет, что они возьмутся превращать катастрофу в триумф или искажать истину в пользу какого-то матадора. Это просто комплимент от тореро. В конце концов, не будем забывать, что речь идет о стране чести. Но поскольку львиная доля денег на жизнь этих критиков поступает от матадоров, они придерживаются их точки зрения, стоят на страже их интересов. Очень простая арифметика, тем более что жизнью рискует-то матадор, а не зритель. Хотя если публика перестанет настаивать на игре по правилам, на сохранении стандартов качества, на борьбе со злоупотреблениями, а уж тем более перестанет платить, в самом скором времени профессиональная коррида исчезнет вместе с матадорами.

Бык — это та составляющая часть всей фиесты, которая определяет уровень ее здоровья. Если публика, в лице индивидуального платящего зрителя, потребует славных быков, которые достаточно крупны, чтобы бой получился серьезным, которым от четырех до пяти лет, чтобы Они были зрелыми и могли выдержать все три акта корриды; совсем не обязательно, чтобы они были огромными, тучными или с гигантскими рогами; нет, пусть это будут просто физически здоровые и зрелые животные; так вот, тогда скотоводы будут выпасать быков на лугах столько, сколько надо, а уж матадорам придется самим подстраиваться и учиться, как совладать с такими быками. Возможно, в течение этого периода будут иметь место неудачные бои, которые приведут к отсеву плохо подготовленных тореро, однако сама фиеста только выиграет. Бык — основной элемент этого праздника, и самые высокооплачиваемые тореро непрерывно пытаются просаботировать именно быков: хотят, чтобы их выращивали поменьше размером, с рогами покороче, и чтобы на бой их посылали как можно моложе. Такие условия могут налагать лишь те, кто занимает самую вершину. Крупные быки, от которых отказываются «звезды», достаются неудачливым и начинающим тореро. Вот чем объясняется непрерывно возрастающая смертность среди матадоров. Чаще всего погибают середнячки, новички и несостоявшиеся артисты. А гибнут они оттого, что пытаются применить — ведь этого требует публика! — технику «звезд». На жизнь-то надо зарабатывать. Но это они вынуждены делать с быками, от которых отказались — или наверняка откажутся — первые имена из-за слишком высокой опасности и невозможности показать класс. Вот из-за чего мы видим столь много ранений и катастрофических неудач среди наиболее многообещающих новильеро, хотя в конечном итоге обязательно появятся великие мастера, нельзя только прерывать и выхолащивать период их обучения. Молодой тореро, который выучился сражаться с годовалыми телятами, кого тщательно оберегали, подставляли лишь совсем юных животных, может оказаться совершенно беспомощен против крупного быка. Все равно что научиться стрелять по мишеням, а потом выйти на охоту против опасного хищника — или оказаться на войне, когда в тебя самого палят почем зря. С другой стороны, ученичество с годовалыми быками прививает чистоту стиля, после чего можно заняться полировкой техники, а затем и узнать настоящего быка в ходе адской игры с громадинами, с забракованными, порой действительно некондиционными, жутко опасными быками, с которыми ученик сталкивается на новильядах, если только не находится под крылом одного из мадридских импресарио; подобная школа была бы идеальной для тореро, если только энтузиазм и храбрость не вытекут из него вместе с кровью.

Мануэль Мехьяс, Бьенвенида, тореро старой школы, воспитал трех сыновей-матадоров именно на однолетках; он сделал из них до того умелых, универсальных тореро в миниатюре, что на ум приходит сравнение с вундеркиндами, а ведь работали они только с бычками. Пока старшим сыновьям, в силу их несовершеннолетия, закон запрещал выступать в Испании, они собирали полные арены Мехико, Южной Франции и Южной Америки; а своего младшего, Маноло, Бьенвенида сделал полным матадором уже в шестнадцатилетнем возрасте, чтобы сын от выступлений с двухлетками перескочил через ад ученичества в ранге новильеро.

Первый год Маноло показывал неудачу за неудачей. Переход от бычков к зрелым животным, разница в скорости их атаки, новый уровень ответственности, появление в жизни вечно нависшей опасности — все это отняло у него былой стиль и мальчишескую элегантность. Уж очень бросалось в глаза, как он решает проблемы на арене и до чего сильно подавлен возросшей ответственностью, чтобы показать славный вечерок с быками. Однако уже на следующий год, обладая прочным техническим фундаментом — ведь его натаскивали с четырех лет, — зная нюансы всех суэрте, что применяются в корриде, Маноло наконец решил загадку зрелого быка и три раза подряд снискал грандиозный успех в Мадриде, блестяще выступал в провинциях с быками любых пород, размеров и возрастов. В нем не читался страх перед быками из-за их громадности, он знал, как исправить их недостатки, как возобладать над ними, и работал порой с удивительно крупными животными, демонстрируя филигранную технику, на которую были способны лишь звезды из числа тореро-декадентов, да и то с быками поменьше, послабее, помоложе и не столь рогатыми. А вот чего он даже не пробовал делать, так это канонически убивать, хотя во всем остальном показывал отличные результаты. В 1930 году все газеты называли Маноло новым мессией; не хватало лишь одного, чтобы о нем судить по-настоящему: первой серьезной раны. Рано или поздно все матадоры получают опасную, болезненную рану, близко подводящую к смерти; и пока матадор ее не получит, нельзя сказать, чего он стоит в долгой перспективе. Никогда не знаешь, как такое ранение скажется на рефлексах. Храбрости в человеке может быть не меньше, чем в быке, и при этом он не умеет встречать опасность хладнокровно. Когда тореро теряет способность сохранять уравновешенность после начала схватки, уже не в состоянии спокойно следить за атаками быка, его успешной карьере приходит конец. Тореро с напускной невозмутимостью производят очень неприятное впечатление. Зритель не хочет такое видеть; он заплатил деньги, чтобы посмотреть бычью, а не человеческую трагедию. Убив тысячу пятьсот пятьдесят семь быков, Хоселито был тяжело ранен лишь трижды, зато на четвертый раз погиб. Бельмонте серьезно доставалось каждый сезон, да по нескольку раз, однако ни одна из этих ран не сказалась на его храбрости, пылкости или рефлексах. Надеюсь, юный Бьенвенида никогда не прольет собственную кровь, но если к выходу нашей книги из печати это все же случится и при этом на нем не скажется, тогда, пожалуй, можно будет говорить о появлении наследника Хоселито. Я лично в это не верю. Пусть у него совершенный стиль, пусть он обладает талантами во всем, кроме закалывания, от его выступлений слишком уж попахивает театром. Работа Маноло по большей части трюкачество; согласен, оно намного тоньше, чем у других, и наблюдать интересно; все выглядит ярко и непринужденно. Но, боюсь, первая же крупная рана похитит эту легкость, и тогда его фокусничество проявится куда резче. Бьенвенида-отец спекся при первой ране подобно Ниньо де ла Пальма, а воспитание тореро в чем-то сродни разведению боевых быков: отвага наследуется от матери, а форма от отца. Хотя не очень-то красиво предвещать утрату смелости, в последний раз, когда я ходил на разрекламированного Бьенвенида, его улыбка была весьма натянутой, и сказать я могу лишь одно: конкретно в этого мессию я не верю.

Маноло Бьенвенида был Искупителем от корриды в 1930-м, зато уже в следующем, 1931 году, появился новый претендент на это звание: Доминго Лопес Ортега. Газетные критики в Барселоне, где потратили уйму денег на его раскрутку, писали, мол, Ортега начал с того, чем закончил Бельмонте; что он сочетает в себе лучшие качества Бельмонте и Хоселито, что за всю историю корриды не было такого мастера, как Ортега, в коем слился воедино гений артиста, доминатора и убийцы. Сам он не столь впечатляет, как его панегирики. Ему тридцать два, несколько лет подвизался матадором в кастильских селениях, особенно в районе Толедо. Уроженец крошечного городка Борокс, что расположен в засушливой местности между Толедо и Аранхуэсом, он получил прозвище «Борокский мужлан». Осенью 1930-го Ортега показал отличные вечера на второсортной мадридской арене Тетуан-де-лас-Викториас; организатором и импресарио-рекламодателем боев выступил Доминго Гонзалес, он же Домингин, матадор в отставке. Домингин перевез свою «звезду» в Барселону и, когда сезон завершился, снял арену напрокат, чтобы показать корриду с участием Ортеги и мексиканца по прозванью Карничерито де Мехико.[19] Сражаясь с молодыми бычками, они оба проявили себя успешно, три раза подряд добившись аншлага на этой барселонской арене. Умелая рекламная кампания Домингина, организованная зимой и до отказа заполненная газетной шумихой, позволила Ортеге стать полным матадором к открытию сезона 1931 года в Барселоне. Я прибыл в Испанию сразу после революции и обнаружил, что за столиками кафе его обсуждают наравне с политиками. Он еще не сражался в Мадриде, а столичные газеты каждый вечер публиковали заметки про его триумфальное турне в провинции. Домингин вложил огромные деньги в рекламу, и, если верить всем вечерним листкам, Ортега каждодневно получал бычьи уши и хвосты. Свой последний бой перед появлением в столице он дал в Толедо, и я обнаружил, что те афисьонадо, которые были свидетелями его выступления, не соглашались с газетным мнением. Никто не отрицал, что отдельные приемы выполнены блестяще, но самые знающие ценители говорили, что в целом его работа неубедительна. 30 мая мы с Сидни Франклином, который только что прибыл в Мадрид после мексиканского турне, нарочно съездили в Аранхуэс, чтобы поглядеть на великий феномен. Одно расстройство. Рядом с Марсиалем Лаландой и Висенте Баррерой Ортега смотрелся настоящим посмешищем.

Да, в тот вечер он продемонстрировал способность медленно и точно водить плащом, удерживая его в нижнем секторе, хотя бык подчинялся не всегда. Ортега доказал, что умеет подрезать естественный ход животного, закручивая его мулетой с двух рук, что чрезвычайно эффективно для усмирения, и, кроме того, провел блестящий пасс одной рукой, правой. Убивал шпагой быстро, занимая эффектную, очень стильную стойку-«обрисовку» в профиль, хотя в тот вечер не оправдал надежд после довольно небрежной, если не сказать нахальной, подготовки к закланию, когда он пошел на сближение для завершающего удара. Во всем же остальном это была ода невежеству, неуклюжести, неспособности владеть левой рукой, обману и фанфаронству. Было видно, что человек читает про самого себя в газетах и искренне верит собственной пропаганде.

Что касается внешности, такую физиономию редко когда увидишь вне обезьянника; телосложение крепкое, зрелое, пусть и несколько затяжеленное; самодовольство популярного актера так и сочится из всех пор. Сидни, который знал, что может показать бой гораздо лучше, всю обратную дорогу плевался в его адрес. Мне же хотелось дать Ортеге непредвзятую оценку, потому что нельзя судить о матадоре по одному-единственному выступлению; я просто обратил внимание на его сильные стороны и недостатки, в целом стараясь относиться к нему объективно.

Вернувшись в гостиницу, мы заглянули в газеты и узнали, что прошедший вечер вновь стал для Ортеги триумфальным. Если по-честному, то во время возни с последним быком его попросту освистали, однако в «Эральдо де Мадрид» мы прочли, что ему дали отрезать этому быку уши, а засим вынесли с арены на плечах ликующей толпы.

Следующий раз я увидел его уже в Мадриде, на первом церемониальном выступлении в ранге полного матадора. Ортега был точно таким же, как и в Аранхуэсе, разве что успел утратить навык быстрого убийства. В столице он сразился дважды, вновь ни разу не подтвердив собственную пропаганду; в довершение всего начал выказывать признаки трусости. В Памплоне проявил себя до омерзения паршиво. Платили ему по двадцать три тысячи песет за бой, а ко всем его действиям вполне подходили слова невежество, вульгарность и низость.

Хуанито Квинтана, один из лучших афисьонадо на севере страны, как-то раз написал мне в Мадрид, дескать, уж мы так рады, что Ортега вот-вот пожалует к нам в Памплону, жаль только, что его импресарио заломил несусветную цену. Очень он хотел увидеть этого матадора и просто отмахнулся от моего рассказа о катастрофических неудачах Ортеги в столице и ее окрестностях. Впрочем, однажды увидев его воочию, Квинтано был чрезвычайно разочарован, а после третьего выступления уже не мог слышать его имя.

Тем летом я еще не раз ходил на Ортегу, и лишь единожды он выступил более-менее прилично, хотя бы и в собственной манере. Дело было в Толедо, с нарочно подобранными быками, до того крохотными и робкими, что любые его приемы можно было принимать лишь с усмешкой. Хотя когда он в ударе, в нем действительно есть кое-что феноменальное, а именно, спокойствие и строгая неподвижность. Наилучшие пассы проводит с двух рук, подрубая быка и резко его разворачивая, но в том-то и беда, что он об этом знает, вот и повторяет одно и то же на каждом быке, не обращая внимания, к месту это или нет, а в результате бык становится негодным для каких-либо прочих действий. Выполняя правосторонний пасс мулетой, Ортега наклоняется к быку всем телом, и это у него выходит отменно, однако он не подхватывает движение связкой, не развивает его, к тому же до сих пор не выучился проводить результативный левосторонний натураль. Ортега эффектно проворачивается между рогами — глупейшее занятие — и вообще собаку съел на пошлых уловках, выдаваемых за опасные маневры, когда уверен, что невежественный зритель не заметит подвоха. Храбрости, физической силы и здоровья в нем хоть отбавляй, и мои друзья, которым я доверяю, настаивают, что он и впрямь показывал класс в Валенсии. Будь он помоложе и не столь тщеславен, из него вышел бы великолепный матадор, вот только пусть научится работать и левой рукой; может статься, он, словно Роберт Фицсиммонс, нарушит все возрастные стандарты и сумеет-таки занять вершину, однако мессия из него никакой. Я бы не стал уделять ему столько места, кабы не тысячи проплаченных газетных колонок, поющих ему осанну, порой в чрезвычайно искусной манере, так что, не живи я в Испании, принял бы все за чистую монету.

Один тореро унаследовал качества Хоселито, после чего утратил их из-за сифилиса. Второй скончался от другого профзаболевания, третий превратился в труса при первом же ранении. Из двух новых мессий я не вижу убедительности ни в Ортеге, ни в Бьенвениде, хотя болею за Бьенвениду. Это хорошо воспитанный, приятный и не тщеславный парень, только дела у него в последнее время не складываются, и я желаю ему удачи.

Пожилая дама: Вот вы всегда так: желаете человеку удачи, а сами перечисляете его ошибки, злобно критикуете. И как же получилось, сударь, что вы столь много говорите и пишете про корриду, а сами вовсе не матадор? Отчего же вы не пошли в эту профессию, если она вам так глянулась, и вы считаете себя большим знатоком?

— Сударыня, я пробовал кое-что делать, самые простые вещи, но безуспешно. Слишком я для этого старый, тяжелый и неуклюжий. Да и фигура у меня ненадлежащая — толстая там, где надо быть жилистым, — и на арене от меня толку как от боксерской груши.

Пожилая дама: Разве быки вас не поранили самым преужасным образом? Почему вы до сих пор живы?

— Сударыня, у них рога были обмотаны или затуплены, не то из меня и вправду все вывалилось бы, как из перевернутой корзинки для рукоделия.

Пожилая дама: A-а, так вы против обмотанных рогов сражались? Признаться, я была о вас лучшего мнения.

— «Сражался» — это преувеличение, сударыня. Я не сражался; меня швыряло.

Пожилая дама: Но вам довелось-таки столкнуться к быками, чьи рога не были прикрыты? Вас сильно изранило?

— Я был на арене с такими быками, однако не пострадал, хотя и покрылся синяками, когда сам себя скомпрометировал неповоротливостью. Я падал быку на морду, вцепившись в рога, словно грешник над бездной, и с такой же пылкостью. Что и возбуждало в зрителях изрядное веселье.

Пожилая дама: И как затем поступал такой бык?

— Если он обладал достаточной силой, то отшвыривал. Если нет, то я какое-то расстояние проезжал у него на голове, которой он нещадно тряс, пока другие энтузиасты тянули его за хвост.

Пожилая дама: У вас отыщутся свидетели сих подвигов? Или вы их просто выдумали как писатель?

— Тысячи свидетелей, сударыня, хотя многие, пожалуй, уже скончались от надорванных диафрагм или животиков.

Пожилая дама: Так вот почему вы решили не ходить в эту профессию! Вас осмеяли!

— Я принял решение с учетом моих физических несоответствий, совета добрых друзей, а также того факта, что с течением лет становилось все труднее выходить на арену, если только не пропустить перед этим три-четыре стопки полынной водки, которая хоть и разжигала смелость, несколько притупляла рефлексы.

Пожилая дама: В таком случае могу ли я предположить, что вы покинули арену даже в качестве дилетанта-любителя?

— Сударыня, нет таких решений, которые нельзя отменить, но чем дальше летит время, тем острее я чувствую, что должен посвятить себя искусству письма. Мои тайные агенты докладывают, что благодаря тонкой работе господина Уильяма Фолкнера издатели нынче готовы публиковать что угодно, лишь бы не заставлять тебя вычеркивать лучшие пассажи, и я с удовольствием возьмусь описывать те дни моей юности, что были проведены в наилучших домах терпимости, среди избраннейшего тамошнего общества. Нарочно оставил эту тему про запас, чтобы заняться ею на склоне лет, когда расстояние позволит рассмотреть ее получше.

Пожилая дама: А этот ваш господин Фолкнер хорошо писал о таких местах?

— О да, сударыня, просто блестяще. Его описания достойны всяческих похвал. Давненько я такого не читывал.

Пожилая дама: Непременно прикуплю его книжек.

— С Фолкнером все без осечки. А уж плодовитый!

Едва успеваешь заказать одну, тут же появляется другая.

Пожилая дама: Не страшно. Хорошего мало не бывает.

— Совершенно с вами согласен, сударыня.

Глава пятнадцатая

Изначально плащ выполнял роль средства защиты от животного. Позднее, когда фиеста оказалась формализована, плащом полагалось вести быка, выбегающего из ториля; уводить его от сбитого пикадора к тому, чья очередь выдерживать атаку; ставить быка в нужную позицию для бандерильеро, а затем и для матадора; и наконец, отвлекать его от тех тореро, кто попал в сложную ситуацию. Конечной целью и кульминационной точкой всего боя был завершающий удар шпагой, а плащ, по идее, только придатком, который помогал подготовить быка к моменту истины.

В современной же корриде важность плаща несравненно возросла, приемы работы с ним стали куда более опасны, так что момент истины — убийство — превратился в чрезвычайно запутанное дело. Матадор по очереди с другими тореро принимает на себя ответственность за отведение быка от пикадора с лошадью, а также за их защиту после бычьей атаки. Это действие — вывод быка на середину арены, а затем и помещение его в позицию для атаки на следующего пикадора — называется китэ, то есть «отвлечение». Матадор стоит в очереди слева от лошади со всадником, и тот тореро, который отводит быка от упавшего пикадора, после завершения китэ занимает конец очереди. Хотя по своей сути китэ является всего лишь защитным действием, в последнее время стало не просто модно, а прямо-таки обязательно проводить этот прием с максимально возможной быстротой, дерзостью и элегантностью. От матадора ждут, что он будет «водить» быка (не важно, каким стилем, но, как правило, все выбирают связки из вероник) не менее четырех раз и как можно ближе к себе, с предельной неподвижностью и, следовательно, риском. Нынче работу тореро оценивают и оплачивают в первую очередь по его способности вести быка плащом близко от себя, спокойно и без суеты, а навыки обращения со шпагой отошли на второй план. Возросшая важность и спрос на стиль работы с плащом и мулетой, который был изобретен (или просто доведен до совершенства) Хуаном Бельмонте, неписанное требование, чтобы каждый матадор водил быка элегантными китэ-связками, и взгляд сквозь пальцы на огрехи при убийстве, если только матадор показывает артистизм с плащом и мулетой, — вот основные изменения в современной корриде.

Если на то пошло, китэ в нынешнем виде стало едва ли не таким же моментом истины, как и собственно убийство. Современные китэ несравненно изящней любых былых приемов с плащом, да и по накалу эмоций ничуть им не уступают. Именно оттого, что требуется раздобыть животное, с которым можно проделывать такие вещи, до предела сблизившись с рогами, тореро и молятся на «прямолинейных» быков; именно современная манера работы с плащом — восхитительно прекрасная, опасная и нахальная — и поддерживает популярность корриды, не говоря уже о ее растущей прибыльности, на протяжении всего периода, когда царствует упадничество, и лишь плащ подводит к неподдельному моменту истины. Матадоры «тореарят» плащом как никогда прежде. Настоящие мастера переняли манеру Бельмонте работать на территории быка, они держат плащ низко, у них двигаются лишь руки; да они самого Бельмонте перещеголяли, вернее сказать, перещеголяют, если достанется подходящий бык. В части работы с плащом упадка не было. Как не было и Ренессанса, одно лишь постоянное, непрерывное и полномасштабное усовершенствование.

Я не буду пускаться здесь в описания различных приемов с плащом, как-то гаонера, марипоса, фарол, или, возвращаясь к старой школе, камбио де родильяс, гальео или серпентина, с той же степенью детализации, с какой изложил сущность вероники, так как заочная словесная картинка, в отличие от фотографии, все равно не позволит опознать эти приемы в действии. Мгновенная фотография нынче достигла таких высот, что глупо с ней тягаться, пытаясь что-то объяснить. Как бы то ни было, важно помнить, что вероника — это лакмусовая бумажка всей работы с плащом. Вот где сливаются воедино и великий риск, и великая красота, и чистота линий. Именно при веронике бык полностью минует человека, а в корриде величайшим достоинством обладают как раз те маневры, где бык во время атаки проскакивает мимо тореро. Практически все прочие пассы с плащом представляют собой живописные варианты того же самого принципа или более-менее жульнические фокусы. Единственное исключение мы находим в китэ дела марипоса, приеме, изобретенном Марсиалем Лавандой. Марипоса, кстати, означает «бабочка». Здесь — и фотоснимки ясно это доказывают — больше заимствовано от мулеты, нежели от плаща. Сей прием ценится, когда его выполняют медленно и когда складки плаща, напоминающие крылья бабочки, перекидываются плавно, а не хлестким отдергиванием, в то время как человек пятящимся маятником встает от животного то с одной стороны, то с другой. При грамотном исполнении каждое перекладывание плаща напоминает натураль с мулетой и столь же опасно. Из всех, кого я видел, лишь Марсиаль Лаланда умеет исполнять марипосу без огрехов. Подражатели, в особенности Висенте Баррера, этот жилистый, горбоносый валенсиец с трясущимися ногами, выдергивают плащ у быка из-под носа до того судорожно, словно их бьют током. Оно и понятно, с чего их так дергает. Ведь медленная марипоса несет с собой смерть.

Первоначально китэ выполнялись пассом типа ларга, дословно, «язык». Для этого матадор сначала собирает плащ в одну руку и затем расправляет его на всю длину перед быком, который, начав следовать за тканью, вынужден остановиться, когда человек вдруг забрасывает плащ за плечо и, картинно развернувшись, уходит прочь. Ларгу можно исполнить с превеликой элегантностью. К тому же есть масса разновидностей. Например, в коленопреклоненном положении, с выброшенной над головой рукой, в которой раскручивается плащ; будто змея, отчего этот вариант и называется ларга серпентина, т. е. «змееподобная ларга»; ну и прочие фантазии, на которые Рафаэль Эль Галло был мастак. Впрочем, для всех ларга принцип един: бык следует за свободно развернутой полой плаща, после чего разворачивается и застывает на месте, когда человек, одной рукой удерживающий противоположный край плаща, выдергивает его из поля зрения животного. Преимущество этого приема заключается в том, что бык разворачивается не столь резко, как при двуручных пассах, и, стало быть, не калечится, не теряет своей кондиционности для атак в последнем терсьо.

Разумеется, объем работы с плащом, которую ведут современные матадоры, крайне отрицательно сказывается на быке, а ведь помимо матадоров есть и другие тореро. Если бы, как оно предусматривалось изначально, конечной целью схватки было убийство быка на вершине его физической формы, то никакими аргументами не удалось бы оправдать двуручные приемы с плащом. Но по мере развития или упадка корриды вышло так, что сейчас на убийство приходится лишь треть боя, в то время как работа с плащом и мулетой занимает уже две трети, отчего изменился сам тип тореро. Редко, до чрезвычайности редко, встретишь матадора, который одновременно и великий убийца, и великий артист с плащом или мулетой. Не чаще, чем прославленного художника среди чемпионов мира по боксу. Чтобы стать артистом с плащом, чтобы пользоваться им на пределе возможностей, надо обладать тем эстетическим вкусом, который великому убийце будет лишь обузой. Великий убийца должен любить убивать. Должен обладать экстраординарной смелостью и способностью выполнять два принципиально разных действия обеими руками, причем одновременно, что несравненно сложнее того физкультурного упражнения, когда человек одной рукой похлопывает себя по макушке, а второй — гладит себе животик; в нем должно присутствовать стихийное, первородное чувство чести, которое подчиняло бы себе все и вся, уж очень много есть способов смухлевать при заклании быка. Но самое-самое главное: он должен любить убивать. Большинство тореро из числа артистов, от Рафаэля Эль Галло до Чиквело, чуть ли не с сожалением относятся к необходимости убивать. Они именно что тореро, а не матадоры; это высокоразвитые, тонко чувствующие манипуляторы плащом и мулетой. Не любят они убивать, они боятся убивать и девяносто раз из сотни убивают плохо. Коррида очень много приобрела за счет того искусства, которое они принесли с собой, а один из величайших артистов, Хуан Бельмонте, научился убивать довольно хорошо. Хоть он и не был великим истребителем быков, в нем имелось достаточно от прирожденного убийцы, причем гордостью от идеально выполненного дела он обладал такой, что после продолжительного периода несовершенства стал наконец вполне приемлемым и уверенным убийцей. Впрочем, в Бельмонте всегда читалось что-то волчье, зато ничего волчьего и в помине нет в прочих эстетах, явившихся после его эпохи, а коль скоро они не умеют убивать по-честному, коль скоро им не выжить, если они начнут убивать быков как полагается, публика привыкла ждать и требовать от них лишь максимум по части плаща и мулеты, махнув рукой на финальную доводку быка до убийства; и вот почему структура корриды так сильно видоизменилась.

— Сударыня, вы не заскучали от этой писанины про бычьи бои?

Пожилая дама: Пока нет, сударь. Впрочем, я не могу читать большими кусками.

— Понимаю-понимаю. Технические описания — вещь нелегкая. Взять хотя бы инструкцию к любой механической игрушке: слова вроде простенькие, а ни черта не ясно.

Пожилая дама: Ну, ваша книжка не до такой степени плоха.

— Спасибо, вы меня подбодрили. Но скажите, я ничем не смог бы подхлестнуть ваш угасающий интерес?

Пожилая дама: Он не угасает. Просто я иногда утомляюсь.

— Может, что-то приятное вам сделать?

Пожилая дама: Да вы и так уже делаете.

— Еще раз благодарствуйте, сударыня, но я имел в виду нечто в письменном или, скажем, разговорном жанре.

Пожилая дама: A-а! В таком случае, раз уж сегодня мы закончили пораньше, я бы послушала какую-нибудь историю.

— О чем же?

Пожилая дама: На ваше усмотрение, сударь, лишь бы там больше не было мертвых. Что-то я от них подустала.

— Но сударыня! Мертвые тоже все устали.

Пожилая дама: Уж не сильнее, чем я, когда про них заходит речь. В общем, такова моя воля. Известны ли вам истории в духе тех, что пишет господин Фолкнер?

— Кое-что знаю, однако в неумелом изложении они, чего доброго, вам не глянутся.

Пожилая дама: В таком случае извольте излагать их умело.

— Слушаюсь, сударыня. Я расскажу вам парочку, и мы посмотрим, насколько мне удастся избежать затянутостей и непристойностей. Чего бы вам хотелось для начала?

Пожилая дама: А у вас есть что-нибудь правдивое об этих… э-э… бедняжках?

— Кое-что найдется, хотя в общем и целом там недостает драматизма, как и во всех повестях о девиантах, потому что все они кончаются одинаково, зато никто не может предсказать, что случится с натуралами.

Пожилая дама: Все равно, я бы послушала. В последнее время кое-что довелось о них почитать, и они меня заинтриговали.

— Ладно. Только учтите: рассказ очень короткий, хотя, если написать его хорошим слогом, он окажется вполне трагичным. Впрочем, писать я его не буду, а просто быстренько изложу своими словами. Итак, пригласили меня однажды в Париже на обед в клуб англо-американских журналистов, где мой сосед по столу и рассказал эту историю. Был он плохим газетчиком, глупцом, болтливым и скучным товарищем в развлечениях и проживал в гостинице не по карману. С работы его еще не успели выгнать, — обстоятельства, показавшие всю его убогость как журналиста, возникли позже. За обедом он пожаловался, что так и не смог минувшей ночью выспаться по милости скандалистов из соседнего номера. А дело было так. Часа в два пополуночи к нему кто-то постучался, умоляя впустить. Мой приятель-газетчик открыл дверь, и в комнату ворвался некий рыдающий брюнет лет двадцати, в пижаме и новеньком ночном халате. Вначале из-за его истерики было понятно лишь, что по соседству едва не приключилось нечто жуткое. Мало-помалу выяснилось, что сей молодой человек прибыл в Париж дневным поездом в компании друга. Тот был несколько старше, да и познакомились они совсем недавно, зато так подружились, что юный брюнет принял приглашение съездить за границу за чужой счет. Новый друг был при серьезных деньгах, а отношения сложились прекрасные и замечательные — вплоть до сегодняшнего вечера. Мир рухнул. Денег нет, Европу смотреть не на что, но — здесь он горько всхлипнул — ничто, решительно ничто на земле не заставит его вернуться в тот номер! Эту позицию он занял твердо и сходить с нее не намерен. Скорее руки на себя наложит. Вот честное слово!.. Тут в дверь вновь постучались, и в комнате возник пресловутый «друг», который оказался столь же благовоспитанным, утонченным юношей-американцем в не менее дорогом и изысканном халате с иголочки. На вопрос газетчика, мол, что происходит, он ответствовал, что это все пустяки, просто его младший товарищ переутомился и раскапризничался. При этих словах младший товарищ вновь разрыдался и напомнил, что решительно ничто не заставит его вернуться в тот номер. Лучше я на себя руки наложу, сказал он. Абсолютно, говорит, убьюсь до смерти. Впрочем, вернуться он таки вернулся, после весьма разумных доводов, выдвинутых его более зрелым другом, и после того, как когда газетчик дал каждому из них по стаканчику бренди с содовой шипучкой, а также совет не маяться ерундой, а дать людям выспаться. Газетчик не знал, в чем, собственно, состоит эта ерунда, однако решил, что речь идет о чем-то курьезном, ну и ладно, все равно надо спать. И он заснул, но вскоре его разбудил шум вроде потасовки и чье-то причитание: «Я не знал, я не знал, что в этом дело! О нет! Никогда!», вслед за чем раздался, как выразился газетчик, вопль безысходности. Он пару раз дал пяткой в стенку, там притихли, хотя кто-то из друзей явно продолжал рыдать. Мой приятель решил, что это, должно быть, тот, первый, который уже плакался.

— Может, чем-то помочь? — спросил газетчик. — Или позвать кого? Что у вас там вообще творится?

Ответа не последовало; лишь один из друзей всхлипывал. И тут второй друг заявил, весьма отчетливо и членораздельно: «Попрошу не лезть в чужие дела».

Это вызвало у газетчика досаду, и ему даже захотелось сообщить в администрацию, чтобы их обоих вышвырнули из гостиницы; он бы так и сделал, если бы от них последовало что-то еще. В итоге он вновь посоветовал утихомириться и вернулся ко сну. Выспаться, впрочем, не удалось, потому что один из друзей еще долго рыдал. Следующим утром газетчик увидел обоих за уличным слишком «Кафе де ля Пэ»: они безмятежно завтракали, болтая и просматривая парижский выпуск «Нью-Йорк геральд». Через денек-другой он показал мне эту парочку в такси-ландо, а потом я сам частенько видел их на террасе «Двух маю».

Пожилая дама: И все? А где же «ничего себе номер!», как мы это называли в эпоху моей юности?

— Ах, сударыня, я уже многие годы не делаю концовок в духе «ничего себе номер». Вы уверены, что без такого поворота эта история вам не по нраву?

Пожилая дама: Честно признаться, сударь, я предпочла бы неожиданную развязку.

— В таком случае, сударыня, не буду ее утаивать. Итак, последний раз я видел их сидящими на террасе «Двух маго», одетых в отлично пошитые костюмы, чистеньких и свеженьких, как прежде, если не считать, что несостоявшийся самоубийца выкрасил себе волосы хной.

Пожилая дама: Слабоватый вышел «номер».

— Сударыня, да ведь вся тема слабовата; боюсь, чересчур крепкая концовочка в ней дырку просадит. А хотите еще одну историю?

Пожилая дама: Спасибо, сударь, на сегодня хватит.

Глава шестнадцатая

Читаешь про быков былой эпохи и видишь, что они выносили по тридцать, сорок, пятьдесят и даже семьдесят уколов пикадорским копьем, в то время как у нас животное считается поразительным, если выдержит семь ударов; такое впечатление, что раньше дела шли совсем по-другому, а тогдашние пикадоры против нынешних все равно что футболисты-старшеклассники против команды первоклашек. Да, времена сильно изменились, сейчас за университетские команды выступают не великие атлеты, а всего лишь дети, и если посидеть со стариками за столиком кафе, станет ясно, что славные тореро тоже повывелись; теперь они все сопляки без чести, навыков или достоинств, ни дать ни взять пацанье, что нынче мяч гоняют, эх, до чего игру попортили, сейчас и близко не встретишь зрелых, видавших виды спортсменов в футболках с брезентовыми налокотниками, пропахших уксусом от взопревших плечевых накладок, и кожаных шлемах и штанах из чертовой кожи, по уши забрызганных грязью, оставлявших после себя дорожку следов от шипованных кожаных подошв — в закатном свете, давным-давно.

В те дни повсюду были гиганты, а быки действительно выдерживали такую массу уколов, как это доказывают рассказы современников, вот только пики были другими. В старое-престарое время жалом служил небольшой стальной треугольник, да еще замотанный, чуть ли не в чехле, чтобы лишь крошечный кончик погружался в мясо. Сидя в седле, пикадор принимал быка лоб в лоб, колол его и бросал коня влево, уходя с линии атаки, а бык несся дальше. Даже современные животные способны выдержать очень солидное число подобных уколов, потому что сталь не наносила серьезных повреждений, и весь укол был скорее «приветом» от пикадора, нежели сознательно причиняемой глубокой раной.

Теперь, после множества модификаций, пика выглядит как на этой иллюстрации.[20]