Черная карта судьбы

Как измучила его жизнь, как он постарел, один его глаз утратил прежнюю необыкновенную синеву… Но Люсьена смотрит на него с молитвенным восторгом: ведь это тот, кто наградил ее своим великолепным даром и дал ей возможность жить не так, как все остальные, как прочие ничтожные людишки, а владеть ими, использовать их!

Между тем эмоции перепуганной Тони, через которые Люсьена удается проникнуть и в мысли Жени, и наблюдать картину мира, принадлежащую прошлому, начинают захлестывать ее. То, что тогда пришлось увидеть девушке, навсегда запечатлелось в ее памяти, хотя, конечно, будучи курас, пустой, она запомнила только внешнюю оболочку событий, не понимая их скрытой сути.

Ту вольтову дугу, которая пролегла между взглядами Жени и отца Люсьены, Тоня разглядеть не могла: она видела только, что Женя и низкорослый невзрачный человек с разными глазами, в которых пылает бешеная ненависть, смешанная с восторгом, неотрывно смотрят друг на друга. И Тоне не дано было увидеть черную сеть, которую этот человек накидывает на Женю.

Люсьена чувствует, что отец в восторге от того, как он виртуозно исполнил свой замысел. Овладев сознанием Герасимова, заставив его полностью подчиниться, он приказал парню убить Тамару Морозову, а потом пойти в отделение и признаться в содеянном. Потом заставил его пуститься в бегство – и направил пулю милиционера в его голову.

Люсьена видит, как ее отец шевелит пальцами левой руки. В правой он держит наготове метательный нож (этим оружием он владеет великолепно!), в левой у него незримая сеть, которую он раскинул своим губительным взглядом над Женей и теперь подтягивает ее к себе. И у Жени нет сил сопротивляться. Она отдала все силы ради спасения кого-то… А для себя ничего не оставила!

Эта молодая женщина унаследовала от родителей огромное богатство, но не смогла им распорядиться, потому что так и не усвоила главное правило жизни: всё, что ты имеешь, должно быть потрачено только на себя. И всё, что ты заберешь у других, ты должен тратить только на себя. Нельзя ничем делиться, и, если ты хочешь выжить, надо отнимать. Только отнимать и присваивать. Так, как делал Павел Мец.

«И я! – чуть не воскликнула Люсьена. – И я делаю так же, отец!»

А он тянет и тянет Женю к себе, одновременно краем глаза фиксируя этого тощего милицейского лейтенанта, который словно бы забыл, что у него есть оружие, и только и способен ошалело таращиться на пугающего незнакомца.

Почти в таком же состоянии находится и Тоня, наблюдающая со стороны, однако она вспоминает этого странного человека с разными глазами! Он приходил к госпоже и убил ее. Значит, он убьет и Женю.

И тогда Саша освободится от ее влияния. И тогда Тоня рано или поздно сможет им завладеть!

Однако Люсьена только мимоходом отмечает эту подлую мысль, которую когда-нибудь использует в своих целях. Сейчас ее внимание поглощено отцом.

А он ощущает слабость, губительную слабость Жени. Сейчас он мог бы прикончить ее одним взглядом! Даже мыслью! Приказать умереть – и она умрет!

И вдруг Тоня вздрагивает, а вместе с ней и Люсьена.

Женя останавливается, и Вадим, внезапно вырвавшись из своего оцепенения, дергает Женю к себе!

Тоня не понимает, что произошло, однако Люсьена и Павел Мец за миг до происшедшего услышали крик:

– Женя, стой! Остановись!

Это был голос Саши!

Но Саша сейчас далеко, где-то в таежном стойбище, он тяжело ранен. А между тем сила его оказалась способна взломать пространство и прийти на помощь сестре.

– Держись, отец! – стонет Люсьена. – Не отпускай ее!

И вдруг чувствует, что руки отца ослабели от боли. Такой боли он не испытывал никогда в жизни, и Люсьена понимает: сила, ради которой он убил «китайскую ведьму», которую присвоил, напитавшись ее кровью, уходит из него.

Они оба, отец и дочь, словно бы слышат в этот миг предупреждение гадалки, которому Павел Мец не внял, но теперь поплатился за это:

«Я давно знаю, что моя сила иссякнет мгновенно, если я только попытаюсь хоть кого-нибудь убить».

Вот она и иссякает, эта сила, унося с собой все то, что было награблено Павлом Мецем у других людей, которых он убивал.

Люсьена чуть ли не визжит от ярости, чувствуя боль отца, его опустошение: он снова курас, такой же, каким стал тогда, давно, еще в августе 1918 года, когда предал всех, кто ему верил[3].

Слово «гроза» темной тучей накрывает его, и Люсьена с трудом прорывается внутренним взором сквозь тьму, восстанавливая связь с отцом.

Даже курас может воспользоваться ножом, который сжимает в руке. Неужели Павел Мец забыл о нем?!

– Нож, отец! – кричит Люсьена и ощущает, что отец или услышал ее крик, или сам вспомнил: у него еще осталась человеческая оболочка, остался крепкий скелет, перевитый мышцами. И силы этих мышц достаточно для того, чтобы бросить в Женю нож.

Нож материален! Его ничто не остановит!

Люсьена видит, что отец замахивается…

Но пули тоже были материальны – те пули, которые успел выпустить в него очнувшийся от своего оцепенения и выхвативший пистолет Вадим.

Эти пули разрывают отцу грудь, а одна попадает в сердце.

Люсьена сама хватается за сердце, увидев, как образ отца, вызванный воспоминаниями Антонины, рассеивается, чтобы обратиться в ничто. В это мгновение перед ней возникли две легкие тени, которые отшатнулись от этого «ничто», как от чего-то самого отвратительного на свете.

Но сейчас Люсьене было не до каких-то призраков.

Все кончилось. Отец погиб!

Гроза, гроза – это слово реет словно бы над всем миром…

Наяву грохочет она? Или в воспоминаниях? В чьих воспоминаниях?..

Люсьена согнулась от боли, физической и душевной, осознав, что слишком дорогую цену заплатила за то, чтобы встать наконец на дорогу мести, и узнав, кто убил отца. Она видела его гибель, а потому больше никогда не увидит его самого ни в своих, ни в чужих воспоминаниях!

Нет, вспоминает она, есть одно средство. Страшное, почти недостижимое средство… Но сейчас она не может вспомнить, какое, потому что у нее больше не осталось сил удерживать в повиновении воспоминания Антонины.

Люсьена исчерпала свою повелительную энергию и сейчас может только беспомощно смотреть, как очнувшаяся Антонина, качаясь от слабости и испуганно озираясь, бежит прочь, совершенно не понимая, что с ней здесь происходило.

Люсьена попыталась ее догнать, даже сделала несколько шагов, однако ноги подкашивались, и ей даже пришлось схватиться за ограду школьного двора, чтобы не упасть.

Она слабыми пальцами поднимает упавшее на землю ожерелье Антонины, но даже и это усилие чуть не валит ее с ног.

Все, на что она оказалась способна, это дать приказ Антонине забыть ее лицо, забыть их встречу, однако она даже не уверена, что Антонина исполнит этот приказ.

Люсьене было необходимо узнать, где живет ее жертва, однако об этом она может узнать в любое время в школе.

Ничего! Она найдет и Антонину, и Женю, и ее брата, и убийцу отца – Вадима Скобликова. И еще у нее есть ожерелье…

А теперь можно дать себе волю и оплакать смерть отца.

Люсьена вдруг осознала, что за всю свою жизнь не пролила по нему ни одной слезы. А может быть, ему это было нужно. Может быть, если она заплачет сейчас, ему станет легче – там, в той устрашающей, несуществующей и тем особенно жуткой тьме, куда его повергли враги.

Да, если не от этих слез, то от мысли, что дочь взяла месть в свои руки, отцу должно стать легче!

И все-таки – что значит «гроза»? Почему это слово стало для Павла Меца роковым?..

Хабаровск, 1985 год

Заявление о пропавших детях поступило в отделение Кировского района три дня назад. Вернее, это были два заявления – от родителей двух восьмиклассниц из школы номер 57. Именно эту школу оканчивали отец Лизы и тетя Женя, а она сама училась в пятой: поблизости от улицы Театральной, где жили Морозовы. Но 57-я школа находилась на улице Запарина – по соседству с Кировским отделением милиции, буквально дорогу пересечь да через двор пройти.

Сначала заявления попали к Леонтию Комарову. Сразу опросили всех знакомых, одноклассников пропавших, но никто не мог предположить, куда подевались девочки. Встревоженный Комаров на другой же день позвал на помощь Лизу. Она сказала, что хочет побывать дома у девочек. И, как только она пришла к Симоновым, у которых пропала дочь Наташа, ее брат, пятиклассник Коля, вдруг вспомнил, что случайно услышал, как его сестра пару дней назад, болтая со своей подругой по телефону, спросила:

– А почему так называется? Там ворон полно, что ли? Я боюсь ворон!

Лиза и Леонтий переглянулись. Первая мысль была – речь идет об одном из трех Воронежей: так – Воронеж первый, Воронеж второй и Воронеж третий – назвались три села, расположенные неподалеку от Хабаровска, на изумительно красивых и высоких амурских берегах. Эти места знали, наверное, все хабаровские школьники, потому что в воронежских лесах находилось несколько пионерских лагерей. Лиза Морозова в свое время тоже там отдыхала: и в «Чайке, и в «Гагарине», и в «Лизе Чайкиной»… Дети удивлялись: отчего места называются Воронежем, хотя ворон там ничуть не больше, чем в других местах? Однако вовсе не в воронах было дело! Просто еще в XIX веке в этих местах поселились переселенцы из Воронежской губернии и основали три села, все называвшиеся одинаково – Воронежскими, различавшиеся только по времени основания: одно раньше, второе позже, третье еще позже. Ну а потом слово «Воронежское» сократилось до «Воронежа», только и всего.

Если девочки отправились на Воронеж и до сих пор не вернулись, дела могут быть плохи: все-таки зима на дворе, а вдруг они заблудились в лесу? Хотя в тех лесах, строго говоря, заблудиться получится только летом, а зимой они все пронизаны, словно прошиты, лыжными тропами, которые обязательно приведут не в одно, так в другое село, на спортивные базы или прямиком выведут к дороге… Но, возможно с девочками случилось несчастье, они провалились в какую-то яму и не могут выбраться?

Лиза посмотрела на Колю Симонова, который рассеянно вертел в руках учебник литературы за восьмой класс, и вдруг спросила:

– Это Наташин учебник?

– Да, – кивнул мальчик.

– Дай-ка мне.

Лиза взяла книгу в руки – и словно издалека увидела мрачное, занесенное снегом кирпичное строение на высоком амурском берегу, неподалеку от железнодорожного моста. Железная дверь закрывала вход в какой-то подвал, а из-за нее раздавался слабый, обессиленный плач…

Лиза бегом бросилась из квартиры Симоновых, словно не слыша испуганных восклицаний родителей Наташи и второй пропавшей девочки, Тани Сазоновой (обе семьи эти дни держались вместе, не то утешая, не то еще больше расстраивая друг друга), словно забыв о Леонтии Комарове. Не чуя под собой ног, добежала до отделения и, вскочив в дежурную машину, стоявшую у подъезда, велела водителю немедленно гнать – она так и сказала: «Гнать!» – в район железнодорожного моста: к Вороньему гнезду.

Афанасьич – тогда тоже он дежурил – посмотрел на Лизу не без тревоги: уж очень взбудораженной она выглядела! – но ни слова не сказал, только спросил:

– Так сама и поедешь, Лизавета Алексанна? Без группы?

– Некогда, – отмахнулась Лиза. – Девочки там одни. Никакой опасности нет. Они просто забрели в подвал и не могут открыть дверь. Однако они здорово замерзли и оголодали!

– Во фокусы! – покачал головой Афанасьич. – Это какие в Вороньем гнезде двери вдруг завелись? В этих-то развалинах? Отродясь там никаких дверей не было, я-то знаю! Мой батя покойный с 1936 по 1939 год в военно-строительных частях служил: они башню и строили. Это был такой объект инженерно-технического пользования для обслуживания секретного тоннеля под Амуром. В башне должен был находиться водонапорный котел для откачки воды из тоннеля. Возвели только стены, но строительство остановилось, потому что разведке стало известно, что в Маньчжоу-Го[4] башню знают и даже отмечают как ориентир для бомбардировки железнодорожного моста. Хотели ее разобрать, да тут война начнись – и о секретном объекте забыли. До начала шестидесятых здание было законсервировано, потом ограждение сняли, ну, окрестные жители начали башенку потихоньку растаскивать на кирпичи. Вот тогда я там и побывал с дружками. Дверей там не успели нацепить, точно тебе говорю, а если и успели, их ушлые люди первыми сняли. Так и зияли проемы, ветер сквозь них лётывал.

– Лётывал-улепётывал, – пробормотала Лиза, чтобы не возразить пылко: «Но своими глазами видела эту дверь!» – Ладно, посмотрим! Ты, главное, Афанасьич, гони! До темноты надо успеть.

– Ага, вот вечно ты так – вскочила да побежала, а потом: «Гони, Афанасьич!» – усмехнулся водитель. – А уже на часах пять тридцать, вот-вот смеркнется да стемнеет. Собралась бы группа на тройке машин, осветили бы всё там фарами, в том гнезде, ну и нашли бы девок спокойно.

– Они почти двое суток там, без еды, а на дворе январь, – сердито напомнила Лиза. – Тут в самом деле промедление смерти подобно. И когда ты, Афанасьич, видел у нас в отделении сразу три свободные машины? Да и если приедем туда в темноте, там прожектора серьезные понадобятся, не то что от наших «уазиков». Но вообще-то ты прав. Я вот что сделаю. Я сейчас по рации вызову наших и попрошу, чтобы они напрягли воинскую часть, которая там по соседству находится. Пусть пригонят несколько грузовиков с мощными прожекторами.

Она только протянула руку к рации, как та зазуммерила. Лиза сняла трубку и услышала голос дежурного:

– Товарищ старший лейтенант, сейчас поступил звонок: девочки нашлись! Их в тринадцатую больницу везут, на Тихоокеанской которая, она ближе всех.

– Нашлись? – озадаченно повторила Лиза. – Как? Сами?

– Там случайно оказалась одна женщина – врач из психиатрической лечебницы, Абрамова Людмила Павловна. Она фотограф-любитель, приходила в Воронье гнездо зимний закат поснимать. И услышала крики, доносящиеся из подвала. У нее был с собой большой фонарь, она спустилась и нашла девочек. Одна ногу подвернула, идти не могла, вторая хотела пойти за помощью да заблудилась в лабиринте, еле-еле смогла вернуться к подружке. Абрамова их вывела, посадила в свою машину – у нее «Волга» – и теперь везет в больницу.

– Поняла, – озадаченно проговорила Лиза. – Хорошо, мы сейчас тоже едем в эту больницу.

Она повернулась к Афанасьичу, однако мембрана трубки резонировала так, что водитель и сам все слышал. Взглянул на Лизу – и развернул «уазик».

– Я ж говорил тебе, что там никаких дверей нету, – сказал он весело. – Но ты, Лизавета Алексанна, всежки умница! Лихо про Воронье гнездо угадала!

Афанасьич был самым старшим в Кировском отделении милиции, а оттого держался с «молодняком» по-отечески, тем более с «девочкой Лизой», как он про себя называл Лизу Морозову. К «девочке» он относился с огромным уважением, например, потому, что она угадывала марку оружия, которым был убит человек, раньше всяких экспертов-баллистов – едва видела входное отверстие в теле. Бывало, какие бы шестерки ни мельтешили, пытаясь закрыть туза и запутать дело, она видела виновника сразу, насмешливо отметая все побочные версии преступления. Как-то раз она умудрилась разглядеть изображения на намертво, казалось, засвеченной пленке, едва взглянув на нее. Потом спецы что-то с этой пленкой сделали – Лиза Морозова, как выяснилось, угадала правильно… Случаев таких было немало. Ей случалось так блестяще и стремительно раскрывать дела, что сам начальник отделения выразился однажды, когда она почти вмиг распутала клубок, запутанный года два назад: «Я от изумления чуть окурок не проглотил!» В Управлении ее характеризовали так: «Умница, предпочитает остроумные, молниеносные комбинации». Правда, скептики поджимали губы: «Все это напоминает гадание на кофейной гуще!» Им резонно возражали: «Даже если и так, она всегда угадывает!» Из-за таких «догадок» Лизе и было досрочно присвоено звание старшего лейтенанта.

Но угадывала она не всегда. За последний год попадались случаи, которые иначе, как необъяснимыми странностями, назвать было нельзя. В них не было никакой логики. Как правило, виновниками оказывались сумасшедшие – или след преступника необъяснимо исчезал.

Афанасьич знал, что «девочка Лиза» воспринимает всякую общую неудачу как вызов лично себе, а случаи эти собирает в особую «Копилку странностей», намереваясь распутать их, когда не будет доставать постоянная текучка, хотя в такую перспективу – в смысле, отсутствия текучки – верится с трудом. До Афанасьича уже дошли слухи о странной смерти задержанного в КПЗ, которая случилась вчера, и он не сомневался, что «девочка Лиза» занесла его в свою «копилку» и рано или поздно распутает и его, и все другие подобные «странности». Афанасьич с удовольствием поговорил бы об этом, посочувствовал бы «девочке Лизе», но сейчас, он отлично понимал, ей нужно не сочувствие, а одобрение, а потому и сказал, что она умница и верно угадала про Воронье гнездо, хоть и в самом деле никаких дверей там нет.

Лиза растерянно смотрела перед собой, на белую заснеженную дорогу, убегающую под колеса «уазика». Некоторое время назад, взяв в руки учебник Наташи, она ясно увидела металлическую дверь, в которую отчаянно бились девочки! Что, почудилось?.. Но ведь Воронье гнездо ей не почудилось! Почему же дверь…

Ладно, сейчас всё выяснится.

Десятая больница находилась на высоком берегу Амура и была окружена парком, прекрасным в любое время года. Над рекой таял великолепный закат, над ним небо быстро наливалось темной синевой, сквозь которую властно пробирался луч первой звезды, и Лиза вдруг мимолетом пожалела – как часто жалела, глядя на звезды! – что ничего не знает о них. Вот как, например, называется эта прекрасная звезда? Неведомо…

– Кажись, эта «волжанка» и есть, – вдруг сказал Афанасьич, подруливая к серой «Волге», стоявшей у освещенного больничного крыльца.

В кабине, впрочем, никого не было.

Лиза поднялась по ступенькам к двери приемного покоя, как вдруг дверь распахнулась и навстречу быстро вышла миниатюрная женщина в мягкой темно-коричневой дубленке, отороченной ламой, и сапожках на высоченных каблуках.

Ого! Или постоянная посетительница знаменитой барахолки на Судоверфи, где периодически покупает себе вещи Лиза Морозова, или у этой дамы имеется серьезный блат, скажем, в «Военторге», или в крайкомовском распределителе, или она вообще вхожа в «Березку»… а может, у нее есть знакомые фарцовщики.

Женщина остановилась на верхней ступеньке, преграждая Лизе путь. Она была гораздо ниже ростом, но сейчас их лица находились на одном уровне.

Она была очень красивая. Очень! Этакая маленькая, хотя и несколько полноватая куколка с точеными чертами лица и прекрасными голубыми глазами.

Сколько ей лет, интересно? На самом деле можно дать и двадцать, и сорок, и пятьдесят.

«Какая-то прямо Эмилия Марти! – с неожиданной неприязнью подумала Лиза, вспомнив недавно прошедший фильм по телевидению «Рецепт ее молодости». – Тоже небось средство Макропулоса имеет!»

– Вы из милиции? – спросила женщина удивительно мягким, как бы мурлыкающим голосом. – Я видела, как вы вышли из «уазика». Я – доктор Людмила Павловна Абрамова. Это я нашла девочек.

– Старший лейтенант Елизавета Морозова, – представилась Лиза, которую вдруг начало познабливать.

– Я так и думала… – очень тихо сказала доктор Абрамова и пристально взглянула на нее.

Почудилось, эти ярко-голубые глаза не просто прилипли к лицу и телу, но и покрыли всю Лизу плотной, почти воздухонепроницаемой пленкой! Стало душно, несмотря на мороз, и она, почти безотчетно распахнув дубленку, коснулась крошечного старинного китайского кулона (на халцедоне – обычном халцедоне, которые в изобилии выносит Амур на свои пляжи и которые называются просто «кремушки», изумительно тонко нарисован свившийся в кольцо дракон, лежащий на лепестках хризантемы), который подарила ей когда-то мать и который Лиза носила не снимая – и из-за редкостной красоты его, и потому что это был подарок матери, а ведь невозможно перестать любить свою мать, что бы она ни совершила!

Стоило Лизе коснуться кулона, как вспомнилось: вот она, еще девчонка лет пятнадцати, и ее любимая тетя Женя, которую Лиза не могла называть иначе чем просто Женька и которая была ей скорее близкой подругой, чем старшей родственницей, но была также и учительницей, – вот они сидят, прижавшись друг к другу, на старом, продавленном и ободранном тракторном сиденье, невесть как и когда попавшем во двор дома на Театральной, где тогда жили Морозовы… сиденье широкое, как диван, от него приятно пахнет мазутом и солнцем… и Женька очень серьезно говорит:

– Если кто-то пытается подчинить тебя своей воле, глядя тебе в глаза, не пытайся ответить тем же. Это приведет лишь к изнурительной борьбе, из которой тебе вряд ли удастся выйти победительницей. Лучше не отрываясь смотри в место над основанием его носа и бровями. В точку третьего глаза. Если смотреть как надо, этот человек и ослепнуть может.

– А как надо смотреть? – жадно спросила тогда Лиза, которая хотела знать как можно больше, еще не задумываясь над тем, что не всегда стоит применять свои знания на практике.

– Об этом потом, – покачала головой Женя. – Тем более что я сама не умею так смотреть. Такое впечатление, что раньше умела, а потом почему-то разучилась. Я, кажется, даже в раннем детстве умела больше, чем сейчас! Потом кое-что потеряла, когда… впрочем, это долгая история. А потом еще больше потеряла, только вроде бы без всякой причины. Поехала в командировку на гидрографическую станцию на Охотское море, и там что-то такое произошло… не помню. Но я уже стала другой. Впрочем, куда это меня занесло? Я ведь о защите. Запомнила?

– Запомнила, – кивнула Лиза. – А если он продолжает на тебя воздействовать и ты чувствуешь, как это опасно?

– Для начала попытайся вообразить, что этот человек отделен от тебя пуленепробиваемым стеклом. Ведь мыслительные или даже энергетические атаки вполне можно сравнить со стрельбой: иногда с одиночными револьверными выстрелами, иногда с пулеметной пальбой, иногда с градом или даже ливнем пуль. Вот когда ты чувствуешь, что стекло дало трещину, переплети пальцы обеих рук и положи сложенные руки на солнечное сплетение, прижав пальцы к бокам. В это время ноги должны соприкасаться друг с другом. Таким образом ты создашь из тела замкнутую систему, не будешь терять своих сил, а противник растеряется. В этот момент ты можешь решить, что делать: спасаться бегством или наступать.

Воспоминание промелькнуло мгновенно, но тут же было разрушено насмешливым мягким голосом: