Черная карта судьбы

– Ну а почему его в психушку не отправили, если такая клиническая картина? – спросила Лиза. – Почему сюда привезли?

– Дежурная бригада сразу не сориентировалась, да к тому же он так махал руками и ногами, раздавая зуботычины всем подряд, что его поскорей повязали и водворили в КПЗ. Психиатрическую «Скорую» мы, конечно, вызвали, но она на каком-то вызове. Эта докторша ждала-ждала «Скорую» да ушла наконец: на дежурство опаздывала.

– То есть она тоже сюда приехала, что ли? – прищурилась Лиза. – А как ее фамилия?

– Абрамова. Да ты ее вроде бы знаешь. Старовата дамочка, сорок три года ей по паспорту, но выглядит – просто фантастика! Это ведь она девочек в Вороньем гнезде нашла?

Лиза мрачно кивнула:

– Имела большое удовольствие познакомиться.

Комаров решил, что мрачность ее вызвана тем, что девочек нашел какой-то случайный человек, а не старший лейтенант милиции Елизавета Морозова, которая тоже, как и он сам, вела это дело и догадалась, где их надо искать, и даже уже ехала туда, но лавры достались случайному человеку, этой самой Абрамовой, – и быстренько перевел разговор на другое.

– Эта докторша нам весь, не побоюсь этого слова, анамнез изложила, – сообщил Комаров и покосился на Лизу: произвел ли впечатление мудрым словцом.

– Не стой с ученым видом знатока, Комар, – усмехнулась Лиза. – Анамнез в переводе с латинского значит «воспоминание». Это те сведения о развитии заболевания, которые врач получает от самого больного. В крайнем случае – от его родственников, которые в курсе дела. А Абрамова, наверное, просто описала тебе симптоматику навязчивой идеи, которая и владела этим бедолагой.

«В сообщении из психушки как раз и говорится, что у него навязчивая идея, будто он тополь, выросший на какой-то там могиле», – внезапно зазвучал в памяти голос доктора Сергеева.

«Всё до кучи! – внезапно обозлилась Лиза. – Тигры, собаки, могилы, пальцы, навязчивые идеи… и доктор Абрамова, как нарочно! То я никак не могла ее застать в психиатрической больнице, то она вдруг буквально рвется помогать мне в работе! Спасибо, конечно, ей… но вот интересно, почему она меня так раздражает? Из-за попытки применить ко мне простейшие методики тогда, около больницы? Ну это у нее, наверное, чисто профессиональное. Говорят, некоторые психиатры не могут избавиться от пагубной привычки управлять, контролировать, манипулировать. Они просто не могут жить по-другому! Девчонок-то и правда Абрамова нашла. Леонтий, конечно, уверен, что я злюсь на нее из чистой зависти. А на самом деле… А на самом деле – что?! Не пойму пока, но очень жаль, что не удалось все-таки доехать до Вороньего гнезда сегодня и своими глазами посмотреть на дверь, которой там вроде бы и не было, но она же была, была!»

– В «Скорую»! – раздался вдруг крик снизу, и по лестнице, ведущей из подвала, опрометью взлетел Виктор Мищенко. – В «Скорую» звони! – повторил он своему помощнику, испуганно оглядываясь.

– Что случилось, Витя? – в один голос спросили Лиза и Леонтий Комаров.

– Да умер задержанный-то, вы понимаете? – пробормотал Виктор. – Умер, честное слово! Вернее, убит! Похоже, его ножом в горло ткнули. Кровищи там… Дырка в груди. А ножа нету…

Лиза тихо ахнула и бросилась в подвал. Сзади топал по ступенькам Комаров, а наверху Виктор продолжал кричать:

– «Скорую»! Срочно «Скорую»!

Охранник стоял около решетки КПЗ, держась за нее обеими руками, словно боялся упасть. Впрочем, ноги у него в самом деле подкашивались.

– Да как же это могло?.. – воскликнул было Комаров, с изумлением глядя туда же, куда смотрела Лиза: на мертвого человека, лежащего на полу камеры предварительного заключения, закинув руки, скованные наручниками, и запрокинув голову. Лицо его было сведено гримасой боли и ненависти, и все же оно показалось знакомым Лизе.

Ну конечно, она его знает. Это же Илья Львович Эпштейн! Знакомый Вадима Петровича, и тети Жени, и отца. Да, в самом деле, у него с год тому назад умерла жена, заведовавшая отделом учебных пособий в мединституте. Отец ее хорошо знал, был на ее похоронах. А теперь и сам Эпштейн умер. Нет, он был убит…

Убит?!

– Что за фантастика? – растерянно спросил Комаров. – Где кровища? Рана где? Слышь, Лиза?

Она молча пожала плечами – и вдруг брезгливо содрогнулась, зажала нос.

Ни капли крови не было ни на одежде Эпштейна, ни на полу. Однако отчетливый и мерзкий запах гниющей крови витал в помещении… так же, как недавно витал он на улице Калинина, где раздалось рычание тигра, и возле засыпанной снегом клумбы, где отпечатались его следы.

Хабаровск, 1983 год

Воспоминания Антонины мелькали перед Люсьеной, как стеклышки в калейдоскопе. Это сравнение только кажется банальным – на самом деле оно оригинально тем, что сущность явления выражает очень точно. Таким же банальным, но безупречно истинным является сравнение мелькания картин памяти с кинопленкой, которая запущена слишком быстро, но иногда проектор переходит на нормальную скорость или кадр вовсе замирает, давая возможность все разглядеть в подробностях.

Вот и сейчас перед Люсьеной пронеслось в многоцветном мельтешении, а потом замерло, возвращаясь и проявляясь более четко, круглое белое лицо с узкими, длинными, совершенно матовыми, без блеска, черными глазами под густо накрашенными ресницами. Лицо принадлежало женщине с гладко причесанными смоляными волосами, одетой в алое, с высоким воротом, платье, разрисованное драконами и хризантемами. Когда она говорила, губы ее крошечного алого ротика почти не шевелились, оттого голос напоминал птичье чириканье.

– А ведь ты знаешь, что это грех, – изрекла женщина, качая головой, словно фарфоровый болванчик. – Зюйнье!

Люсьена благодаря Антонине поняла, что это слово как раз и значит «грех» по-китайски, и удивилась было такому странному воспоминанию, но сразу сообразила, что это некая точка отсчета, от которой и началась сцепка памяти Антонины с памятью этого места на улице Запарина, около школы номер 57.

Итак, зюйнье… Неведомый грех готовилась совершить какая-то русская женщина: немолодая брюнетка, с озлобленным, усталым, но все еще очень красивым лицом. Ее звали Тамара Морозова, и Люсьена откуда-то знала, что она принадлежит к числу врагов Павла Меца! Впрочем, впоследствии отец уже сам свел с ней свои счеты, поэтому Люсьена не стала вглядываться в ее духовную сущность, а продолжила погружаться в память Антонины.

И вот появилась сама Антонина – еще совсем девочка, даже моложе, чем в первом отцовском воспоминании, одетая так же, как та китаянка, которой она прислуживала и которая ее называла Тонь Лао. Значит, Тоня.

Китаянка была гадалкой по имени Нюзюанминьг, но зачем пришла к ней Тамара Морозова и в чем состоял ее грех, Люсьена понять не смогла: просьба этой женщины внушила Антонине такое отвращение, что оно было живо и сейчас, и вспоминать о нем она ни за что не хотела – прятала эти воспоминания даже от себя.

Тем временем Тамара Морозова показала гадалке фотографии каких-то юноши и девушки, до такой степени похожих друг на друга, что сразу стало ясно: это брат и сестра. Они были удивительно красивы: с правильными чертами лица, яркие, светлоглазые. У юноши брови строго сходились к переносице, у девушки была крошечная родинка в уголке рта, и Люсьена с первого взгляда возненавидела этих двоих так, как еще не ненавидела никого на свете, потому что ненависть отца к ним была заразна, как чума, и так же губительна.

А он их ненавидел, это Люсьена ощущала всем существом своим. Их и их родителей!

Кем были они? За что, почему он их возненавидел? Пока она не могла понять – понимала только, что эта ненависть и погубила отца.

Слово «гроза» мелькнуло, словно молния сверкнула во тьме случайно затронутых воспоминаний отца, к которым не было доступа Люсьене. Это слово она встречала в смутных тенях его страданий часто, очень часто, но так и не поняла, почему он так боится грозы.

В этом слове было нечто роковое, отнимающее силы, так случалось всегда, и сейчас Люсьена тоже ощутила, что воспоминания Антонины блекнут, расплываются… нет, ее нельзя выпускать из-под контроля!

Волевое усилие – и «кадр» памяти снова ясен и четок.

Тонь Лао, юная Тоня, взглянула на портрет юноши восхищенными глазами… и теперь замелькали ее более поздние воспоминания о том, как этот юноша шел по каким-то хабаровским оврагам, утопавшим в зарослях полыни и паслена, шел по тропкам среди старых домиков и заборов, увитых плетьми дикого хмеля. Над заборами возвышались крупные, будто капустные кочаны, головы разноцветных георгинов, вздымались, словно стрелы, роскошные гладиолусы, качались под легким ветерком золотые шары, а Тоня украдкой бежала за юношей, прижимая к себе его фотографию – ту самую, которую Тамара Морозова оставила у китаянки, а Тоня этот снимок украла, потому что с первого взгляда влюбилась в юношу. Его звали Александр Морозов, хотя он не был сыном Тамары Морозовой, да и фамилия у него на самом деле была другая, только он об этом еще ничего не знал… да, Тоня в него влюбилась – и не разлюбила по сей день, уже двадцать лет будучи его женой, хотя его отношение к ней – никакая не любовь, а лишь признательность за ее преданность, за ее нежность, за то, что Антонина родила ему дочь, очень похожую на ту девушку с фотографии, на девушку с родинкой в уголке рта: сестру Саши, Женю.

Женя?.. Уж не о ней ли на улице Садово-Кудринской в 1957 году плакал стихами рыжий поэтишка Мишка Герасимов, сообщая всему миру о том, что он «до смерти влюблен в соседку Женьку», а она и такая, и сякая, и самая необыкновенная, вот только до Мишки Герасимова со всей его любовью ей нет никакого дела?.. Неужели та самая?!

Внезапно стеклышки калейдоскопа воспоминаний Антонины потемнели, и Люсьена поняла, что эта женщина безумно ревнует мужа и к его сестре, и к дочери своей собственной ревнует – за то, что девушка так удивительно похожа не на мать, не на отца даже, а именно на тетку – на эту самую Женю! Судя по тьме, заклубившейся в ее памяти, Антонина всегда тайно желала зла сестре мужа, даже смерти желала ей – и не могла простить себя за то, что однажды спасла ей жизнь, когда точно так же ненавидевшая Женю и точно так же ревновавшая ее к Саше Тамара Морозова попыталась ее убить.

Тоня, впрочем, спасла Женю не по своей воле. Ее послала госпожа, та самая китаянка!

Зачем, почему – это осталось для Люсьены скрыто, потому что сама Антонина об этом или не знала, или забыла, или нипочем не желала вспоминать.

Потом Люсьена увидела запущенные комнаты, по которым бродила до смерти измученная одиночеством Тамара Морозова, покинутая и Сашей, и Женей. Они уехали из Хабаровска, даже не оглянувшись на ту, которая заменила им мать, так и не простив ей… чего? Антонина не знала – не узнала и Люсьена, хотя поняла, что греха, которого так жаждала Тамара, Женя и Саша все-таки не совершили. И еще они что-то узнали о себе… они узнали, что они брат и сестра, это Тамара почему-то скрывала от них.

Но теперь она поплатилась за всё одиночеством. Она заперла боковушку, в которой когда-то жила Женя, почти не заходила в свою комнату, а все время проводила в Сашиной. Здесь, на его диване, она спала, за его столом иногда неохотно ела: что-то ей приносила Тоня, которая забегала к Тамаре, надеясь узнать новости о Саше, или Мишка Герасимов, который тоже забегал, надеясь узнать новости о Жене. Однако никаких новостей ни о ком не было…

Мишка иногда прибирался в доме Тамары Морозовой, дрова приносил, уголь… Здесь он порой садился писать стихи. Писал он все тем же «Паркером», и Люсьена, увидев эту ручку, удивилась, что Мишка ослушался и так и не передал ее отцу, а по-прежнему марает бумагу – да опять про одно и то же, опять про Женьку и любовь к ней!

Или все еще впереди? Или еще впереди его встреча с Павлом Мецем?..

А между тем Тамара Морозова ни Мишку, ни Тоню словно бы и не замечала: она молча и мучительно умирала от тоски по Саше. И когда в Хабаровск приехал Павел Мец и увидел ее, он с трудом узнал прежнюю красавицу Тамару в сгорбленной старухе в рваной шали, из-под которой торчали полуседые пряди, в бесформенной телогрейке и серых, грубо подшитых валенках.

Люсьена оживилась.

Наконец-то в воспоминаниях Антонины появился Павел Мец! Наконец-то его дочь узнает, что с ним произошло, почему и как он погиб!

А в Хабаровск он приехал, чтобы убивать. Первой жертвой стала китаянка, гадалка, хозяйка Тони. Отец прикончил ее, чтобы впитать в себя ее загадочную энергию, ее силу, ибо он, как уже было известно Люсьене, чувствовал приливы могущества, только когда напитывался кровью, истекающей из тел убитых им или погибших рядом с ним людей.

Но девушку отправить вслед за хозяйкой не удалось. В воспоминаниях Антонины эта сцена рисовалась тускло, еле различимо: Люсьене пришлось напрячься изо всех сил, чтобы ее разглядеть.

– …Дитя мое, – сказала госпожа, – ты собиралась сегодня навестить своих родных? Я хочу, чтобы ты пошла сейчас. Прямо сейчас.

– Но, госпожа, – удивилась Тонь Лао, – а как же гадание? Я должна вам помочь…

– Мне поможет наш гость, – чуть улыбнулась китаянка своим крошечным ротиком, и Люсьена догадалась так же, как догадался в свое время Павел Мец: китаянка предчувствовала, что ее ждет смерть, и решила спровадить свою помощницу, чтобы спасти ее от убийцы.

Но если она знала, что незнакомец пришел убить ее, почему не сопротивлялась?! Чувствовала его превосходство? Однако отец его не чувствовал, это Люсьена понимала…

– Но, госпожа… – заикнулась было девушка, однако гадалка повторила уже строже: – Иди. И возьми шкатулку, которая стоит в моей спальне. Только никому не показывай ее. Иначе тебя могут обвинить в том, чего ты не делала. Запомни мои слова! И уходи немедленно!

Лицо Тони словно бы затуманилось, взгляд сделался сонным. Она кивнула, выскользнула из комнаты и вернулась буквально через несколько секунд, уже в валеночках, шубке, шали и с чем-то квадратным, обернутым в кусок синего бархата, под мышкой.

– Прощай, Тонь Лао, – ласково проговорила китаянка, но девушка не ответила. Она словно и не слышала этих слов и наконец ушла.

Ну да, Антонина почти забыла этот эпизод своей жизни! Наутро узнала, что дом ее госпожи сгорел и сама она сгорела. А в шкатулке, переданной Тоне, оказались золотые монеты, которые девушка тайно продавала, помогая и своим родственникам, и своей новой семье – когда вышла за Сашу Морозова.

Жемчуг на ее шее – из той же шкатулки. Антонина носит это ожерелье много лет. И еще осталось что-то, еще какая-то вещь, которую она отдала своей дочери, но ни вещи этой, ни Тониной дочери Люсьена разглядеть не могла.

Да и черт с ней! Пока ни в коем случае нельзя прерывать связь со временем, в которое Люсьена попала благодаря этой толстухе, необходимо узнать все до конца!

И снова перед ней возник двухэтажный домик, за которым наблюдал Павел Мец: домик, где жила постаревшая, одинокая Тамара Морозова.

Нет! Она здесь уже не живет, она погибла. Ее убили. Кто?

Тоня, вся в слезах, прячется за забором, глядя на Женю и какого-то парня в форме лейтенанта милиции. Женя повзрослела, похудела, вид у нее измученный, и все силы словно бы выпиты из нее кем-то более могучим, чем она… Отцом, встрепенулась было Люсьена, но тотчас почувствовала: нет, Женя их недавно на что-то отдала, отдала добровольно, Люсьена не знает на что, но чувствует, что Женя и сама об этом забыла, для нее это неважно! Ее сила действует как бы сама по себе, а если и подчиняется, то душе Жени, велениям ее сердца, а не рассудку. Нет ничего более бессмысленного, чем такая сила, и нет ничего более неодолимого – так считала Люсьена. Это как река, как Амур, на который даже ей страшно смотреть…

Однако нельзя отвлекаться!

Сейчас Женя потрясена страшной вестью о том, что Тамару убил Мишка Герасимов. Женя в это не верит и пытается убедить в этом своего спутника, этого лейтенанта. Его зовут Вадим Скобликов, он давно и безнадежно влюблен в Женю, и при виде его Люсьена едва не захлебнулась ненавистью. Это была не ненависть Антонины: Антонина всегда относилась к Вадиму очень хорошо! – эта ненависть родилась в самой Люсьене! Но что же такого, вызвавшего эту неистовую ненависть, мог совершить этот лишенный каких бы то ни было особенных сил, лишенный даже намека на тайное могущество человечек, этот мент Вадим, чтобы Люсьена, увидев его впервые, вдруг так возненавидела его?..

Но она чувствовала, что разгадка близка, и, сдерживая нетерпение, продолжала вслушиваться в разговор между Женей и этим лейтенантом.

Итак, Женя не может поверить в то, что Мишка Герасимов убил Тамару. Вадим же настаивает на этом, потому что Мишка сам явился в отделение и признался в убийстве. А потом ни с того ни с сего бросился бежать и был убит сопровождавшим его милиционером, который, правда, уверяет, что стрелял по ногам, а попал в голову.

«Да не ты попал в голову, мазила! – ухмыльнулась Люсьена. – Это отец попал твоей рукой туда, куда и намеревался!»

Вадим показывает Жене стихи, написанные Мишкой, – такие же нелепые, как все, что он писал о своей любви:

Когда-нибудь найдет она листок и прочитаетНабор таких простых и откровенных слов.Когда-нибудь – случайно, может быть! —она узнает,Она узнает про мою любовь.Я для нее всего лишь неудачник,Хвастун, глупец и даже идиот.Безумная любовь моя – пустяк пустячный.Для Женьки в счет все это не идет.А я бы повернул, клянусь, обратноАмура бег, чтоб Женьку поразить!Она уехала куда-то невозвратноИ не узнает, как я б мог ее любить!

Женя страшно побледнела, едва не лишившись чувств, но справилась с собой – и вдруг пристала к Вадиму с неожиданным и, по его мнению, дурацким вопросом:

– Где ручка, которой это написано?

Люсьена скрипнула зубами. Только дураку этот вопрос может показаться дурацким, а она-то знала: Женя уже видит суть того, что произошло!

– Да не было никакой ручки, – бормочет Вадим, но, не в силах противиться Жене, приводит ее на место убийства. Здесь-то их и видит Тоня, которая поджидает Сашу, уверенная, что он обязательно приедет, узнав, что Тамара Константиновна погибла. Но Саша приедет позднее, а в эти дни он лежит в каком-то нанайском стойбище тяжело раненный…

Люсьена почувствовала, что к этой ране имел какое-то отношение отец… по его приказу какой-то узкоглазый человек стрелял в Сашу, однако тот остался жив…

За что, за что отец так ненавидел этого мальчишку? Почему желал ему и Жене самых страшных страданий перед тем, как убить их?

Опять мелькает слово «гроза», это странное, пугающее, обессиливающее слово…

Люсьена стиснула трясущиеся от нетерпения руки, чувствуя, что и сама-то слабеет, а Антонина вообще на грани обморока. Она еле дышит, рванула с шеи ожерелье, словно то ее душило… Как бы не замучить ее до смерти, она еще может пригодиться!

Но теперь, когда ответ на главный вопрос так близок, остановиться уже невозможно, и Люсьена снова нырнула в память жертвы.

– …Жень, – бормочет Вадим, стоя у калитки, – в доме всё в крови. Может быть, тебе лучше туда не ходить?

– Я туда и не иду, – говорит Женя, разглядывая затоптанный снег.

Потом она начинает шарить в сугробе и достает оттуда ручку! Тот самый «Паркер» с золотым пером, который Люсьена велела передать отцу. И Люсьену словно разрядом электрическим пронзает: теперь она понимает, для чего отдавала Мишке такой странный приказ! И понимает, что тот его все же выполнил. Передал ручку Павлу Мецу.

Да, передал. Передал, потом пошел признаваться в убийстве – и сам был убит. Однако почему ручка валяется в сугробе?..

– Значит, Мишка ее здесь потерял, когда сдаваться пошел, – предполагает Вадим.

– Это не Мишка потерял, – возражает Женя. – Это тот потерял, кто тетю Тому убил. Хотел себе забрать… но он очень устал после убийства… он здесь поскользнулся, упал… не заметил, как потерял ручку. Потом, конечно, спохватился, но возвращаться побоялся. А ручка ему нужна. Именно эта ручка! И это он вызвал меня телеграммой!

Тоня и Люсьена напряженно вслушиваются в этот разговор, и обе наконец понимают, что телеграмма с сообщением о смерти Тамары Морозовой была отправлена Женьке в Совгавань, в редакцию газеты, где та работала, еще за сутки до убийства! Значит, отправить ее мог только убийца, готовивший свое преступление. Однако это не Мишка Герасимов.

Тоня не понимает, почему Женя так уверена в этом, да и зачем убийце спешить с телеграммой, и Вадим не понимает, а вот Женьке все ясно. И Люсьене ясно. А еще ей ясно, что эта самая Женька, хоть и слыхом не слыхивала о буржуазной псевдонауке (ну да, конечно!) психометрии[2], все же владеет ею практически в совершенстве.

Может быть, даже совершенней, чем сама Люсьена. Она понимает это, и зависть, внезапно вспыхнув, причиняет ей почти физическую боль.

– Он не хотел ждать, – говорит в это мгновение Женя. – Он слишком долго ждал. Он больше не может ждать. Он хочет уехать и поскорей увидеть свою дочь.

– Какую еще дочь?! – кричит Вадим.

– Меня, – шепчет Люсьена и вздрагивает, потому что чувствует: Женя сейчас своим удивительным зрением видит ту сцену в Москве, на Садово-Кудринской!

Она видит Люсьену, которая изображала из себя сумасшедшую. Женя чувствует, что эта девушка в чем-то ей подобна, она тоже видит то, что скрыто от других! Девушка взяла ручку у какого-то иностранца и передала Мишке, сказав… сказав… что-то про ее отца, которого Мишка должен слушаться.

Почему? Кто ее отец? Откуда это разрывающее мозг ощущение, что ее отец как-то связан с Женей, более того – что с ней как-то связан тот иностранец, которому раньше принадлежал «Паркер»?!

Женя сосредоточилась. Догадка где-то рядом, рядом… она леденит, как присутствие врага…

Люсьена напряженно наблюдает за ней. Даже растратив силу на какие-то пустяки, эта молодая женщина остается опасной. Но когда же, когда же появится отец?!

Между тем Вадим, который не понимает, что творится с Женей, говорит, что надо пойти на главпочтамт: если очень повезет, приемщица вспомнит, как выглядел человек, который отправлял телеграмму.

– Не надо никуда идти, – тихо отвечает Женя. – Я знаю, как он выглядит. Он невысокий, очень худой. У него резкие черты лица, словно вырезанные из дерева. И у него разные глаза: один болотного цвета, другой синий, ярко-синий, словно бы эмалевый. Я это знаю потому, что вижу его. Он здесь. Вот он.

Люсьена чувствует, как у нее сжимается горло. Теперь и она видит того единственного человека, которого любит на всем свете – на том и на этом, пусть он даже давно мертв.

Отец!